Обманчивой безопасностью манит присутствие живого человека в поместье, окутанном величественной и почти мертвенной в своей идеальности роскошью из бархата и золота. Крепчает объятие, ведущее в танце, пугает пульсирующее вокруг пространство, а губы раскрываются в опасной близости от линии шеи, обнажая блеснувшие в лунных лучах клыки. Неестественно заострённые.

Последнее время он часто замечает именно это: линии — тонкие, толстые, отрывистые, сужающиеся и наоборот, — и после чувствует себя сжатым чем-то невидимым, необъяснимым.

Неосторожность привела Блэйда к краю терпения того, кто отличался им от всех ему известных. Кто, быть может, терпел слишком многое, чтобы продолжать принимать это как должное. Кто улыбался так тепло, что ломило под рёбрами безжалостно и долго. Кто позволил остаться вопреки долгу и разбитому сердцу, поцелуями следуя по ранам на теле, дабы исцелить те, что были глубже и больнее. Но истинно удалось это сделать лишь в сражении.

Скрываясь за молитвами, заученными однажды и навсегда, нельзя забыть о грехе, запятнавшем не только тело, но и ворвавшемся в саму душу. Сандей и не забывает, день ото дня желая запретной связи всё сильнее и поддаваясь всё больше, стоит его личному дьяволу вновь обнажить клыки и исцеловать бледность его кожи кровавыми губами. Однако не сытость для Анаксы так важна, как само ощущение чего-то настоящего. Впервые за долгие годы — тёплого и человеческого.

Так не должно было быть. Не должно, а Рин это игнорирует и растворяется под чужими ласками, доверительно протягивая свои руки и обхватывая взмокшую шею. Исаги Йоичи его очаровал и, может, стоит бы это признать.