Часть 3
23 июля 2024 г., 23:26
Раздался жужжащий свист.
От первого удара Сону выпустил из рук подол и опёрся о край стола, чтобы удержать равновесие. Подол упал, прикрывая ягодицы с пока ещё бледной полосой, прочерченной прутом. Вспышка резкой тягучей боли, не похожей ни на что другое, охватила всё естество Сону. Он широко распахнул глаза, едва слышно втянул воздух ртом и прислушался к своему телу: он чувствовал, как медленно наливался след от прута, как тот на мгновение начал пульсировать и вдруг растворился так быстро, что Сону уже не смог бы точно сказать, куда пришелся удар.
Немного погодя Учитель скомандовал поднять одежды обратно, что Сону и сделал, на этот раз, захватив подол одной рукой, в то время как другой он просто накрыл её сверху: если придётся вновь падать вперёд, по крайней мере, одна из рук будет готова удержать его.
Вскоре последовал второй, столь же яркий удар.
За ним третий.
Удары эти нещадно обжигали. Каждый из них чувствовался также остро, как и первый. И хотя растерянность от незнакомой боли постепенно прошла, и Сону мог теперь устоять без опоры на стол, но перестать рвано вдыхать каждый раз, когда прут врезался в тело, Сону был не в силах. Ива будто выбивала из его лёгких всё их содержимое, заставляя Сону раз за разом судорожно хватать ртом воздух и отчаянно сжимать ткань одежд.
И только Сону показалось, что он больше не сможет сдерживать крик, так и рвущийся наружу, как удары, едва успевшие перевалить за десяток, прекратились также внезапно, как и начались. Сону забегал глазами по комнате и прислушался. Стало невероятно тихо. Прут больше не свистел. Всё, что было доступно его слуху — собственное сердцебиение и дыхание Учителя. Неужели… Всё?
Сону не удалось сдержать победную улыбку. Наказание было окончено, а он всё выдержал. И причём вполне достойно!
Но не успел Сону вскочить и поблагодарить Учителя за науку, как заметил краем глаза, что Учитель проходит вперёд и становится по ту сторону стола. Сону недоумённо заморгал, увидев Учителя перед собой, склонившегося над ивовыми ветками. Зачем..?
Сону ужаснулся своей догадке: Учитель подошёл к столу, чтобы выбрать другой прут!
Улыбка Сону вмиг исчезла. Животный страх вселился в его душу: «Это было всего лишь начало?». Сердце Сону ухнуло вниз, стоило Учителю взять новую розгу, тем самым подтверждая его догадку. Конечно, зачем же целая охапка прутьев, если собираешься использовать только один. Что, если ему предстоит близкое знакомство с каждым из них? Но ему ведь итак уже очень больно.
Не дали Сону вскочить и убежать лишь остатки чувства собственного достоинства. Он усилием воли заставил себя остаться на месте, но страх постепенно брал верх. Сону вжал голову в плечи и опустился на пол, сжавшись в комок.
Тут же раздалось:
— Стань в подобающую позу.
Ослушаться было нельзя. С натугой распрямившись, Сону склонился над столом и вновь обнажил ягодицы. Полы одежд покорно остались лежать на талии. Сону упёрся ладонями в стол и несколько раз глубоко вздохнул. В конце концов, раз он выдержал те удары, сможет и другие, надо только собраться и немного потерпеть.
Учитель вернулся на своё прежнее место, вставая слева от Сону.
Порка возобновилась.
Удары, что так остро и отчётливо вспыхивали на коже прежде, под натиском новых, начали сливаться друг с другом, а боль справа, там, куда ложился конец прута, стала перманентной. Облегчение — пусть и кратковременное — приходившее после того, как полосы успокаивались, просто прекратило существовать. Следы теперь ложились вторым слоем, и боль лишь нарастала с каждым мгновением.
Сону казалось, что сейчас Учитель остановится, отложит прут и скажет, что Сону прощён, что всё теперь хорошо. Но этого всё не происходило, а терпеть становилось невмоготу. Чем больше появлялось полос, тем сильнее Сону выставлял свой зад по направлению к ударам. Колени сами собой сгибались под потоком боли. Силясь удержать равновесие, Сону резко дёрнулся, и ноги его свело крупной дрожью, от чего они на миг ослабли и согнулись того пуще.
Раздражённо окликнув Сону, Учитель стегнул розгой ниже ягодиц, в попытке вернуть ученика в исходное положение. Нестерпимая боль захлестнула теперь нетронутую ранее нежную кожу, заставив Сону против воли выпрямить спину и привалиться на стол. По щекам Сону покатились долго сдерживаемые слёзы.
Учитель же заметил, какой эффект произвело воздействие прута, и стал переносить удары на бёдра, чередуя их с иссечёнными вдоволь ягодицами, когда те излишне опускались и сечь становилось трудно.
Когда боль спустилась ещё ниже, Сону замычал, подаваясь всё больше вперёд. Он постоянно опирался локтями о стол, изредка припадая на него, не в силах принимать наказание стоя на коленях. Сону уже не помнил, сколько прутьев переменил Учитель, не знал, за что он так страдает и сколько ещё продлится это наказание, больше походившее на пытку. Голова пухла от натуги. Надо было удерживать себя и не изворачиваться, не уходить от прута и покорно принять причитающееся, а потому и кричать не следовало. Сону направил всю свою энергию на исправное поведение и лишь едва слышно постанывал, зарываясь головой в плечо. Прикрываться же руками Сону никто не запрещал, но он установил этот запрет сам себе, несмотря на то, что остановить жалящую розгу, как и прикоснуться к разгорячённым ягодицам, ему хотелось больше всего на свете. Наверняка это верх бесстыдства — препятствовать наказанию, которое сам и попросил. Поэтому Сону цеплялся за края стола и терпел, стискивая зубы.
Так бы продолжалось до самого конца, и, может, Сону и выдержал бы эту порку с большим достоинством, если бы Учитель не совершил большую оплошность: рукав учительского халата то и дело цеплялся за острую рукоять прута, а потому очень мешался. И пока Учитель был занят закатыванием того самого рукава, то совершенно отвлёкся, так что розга, переломившаяся пополам от предыдущего удара, была оставлена им безо всякого внимания и была им вновь опущена, и острое сечение её нещадно процарапало на коже Сону длинную борозду, на которой вскоре проступила кровь. Удар этот был сделан в силу не только редкой учительской практики и небдительности, но и по воле случая, а потому в том, что произошло дальше, вины Сону никакой не было.
После неудачно положенного прута Сону пронзительно вскрикнул. Рукой он метнулся к рассечённой коже и тут же ухнулся на бок, и так бы и совсем упал, если бы не ухватился за стол. Так он и остался в этом положении, полулёжа, весь содрогаясь и тяжело дыша.
Учитель несколько мгновений стоял в нерешительности, но вскоре нашёлся и сказал недовольно и громко:
— Сону, что за баловство? Изволь встать как следует.
Сону честно пытался исполнить приказ Учителя, но тело отказывалось подчиняться, и не было никакой возможности что-то с этим сделать. Боль захватила его в силки и не давала сделать ни шагу навстречу к милости Учителя. Он сделал попытку встать, но руки охватила судорога, при любом движении они тряслись, и стоило ему приподняться, как руки ослабевали, возвращая Сону вниз.
Сону слабо помотал головой, не в силах выдавить из себя «Не могу».
Учитель же воспринял данный жест как отказ подчиниться, а поскольку он и сам чувствовал, что заминка произошла по его недосмотру, тут же постарался скрыть свою сконфуженность гневом и рассвирепел уже до крайности. Учитель рванул Сону за ворот одежд и под его изумлённый писк насильно уложил грудью на стол, надавив на поясницу рукой, другой же потянулся за прутьями. Вскоре вся охапка оказались у его ног. Внезапно почувствовав острое утомление в правой руке, сделавшей к тому времени не менее пятидесяти круговых вращений, Учитель решил переменить руки: правой он теперь придерживал Сону, левой же замахивался. Почувствовав волю в свежей руке и злость в сердце, Учитель теперь совсем разошёлся и стегал Сону не переставая, пока довольно скоро прут не обламывался, и тогда он отбрасывал его и сразу же начинал хлестать новым. Ошмётки от розог теперь ежесекундно летали по комнате.
К концу порки Сону уже полностью лежал на столе животом, не в силах поддерживать себя на ногах и заходился рыданиями. Его тело стремилось извиваться как можно сильнее, но было лишено такой возможности: учительская рука крепко вдавливала его в стол с такой силой, что становилось трудно дышать. Ни о каком достойном поведении во время наказания Сону больше не думал. Сознание его было замутнено. Всё, что ему оставалось — это колотить ногами по полу, кричать до хрипа и обливаться слезами. Зад и ноги горели так, будто их обливали кипящим маслом. Когда на лбу выступила испарина, как при лихорадке, и в ушах появился непонятно откуда взявшийся гул, он уже не мог разобрать, бьют его ещё или нет.
Учителю учителю он испытывал эту отвратительную и неподобающую эмоцию. Сону не мог ненавидеть учителя. Запрещал себе ненавидеть. Но чувство было так сильно, что нужно было найти куда деть, куда выплеснуть его, иначе Сону просто сломается под напором.
И Сону нашёл куда. Он перенёс всю эту ненависть на себя, она потекла по его венам, отравляя его. Сону некого было винить в произошедшем, кроме себя. Его учитель лишь выполнял свой долг, он должен был так поступить, просто обязан, он всё сделал правильно. Иначе с Сону было нельзя, а то он заигрался бы окончательно, стал бы заносчивым гордецом, утонул бы в своих грёзах и расточил бы всю свою жизнь непонятно на что.
«Горы, мироздание… — Сону отбросил листок на стол. — Как глупо.»
Но горы будто манили его, Сону не мог думать ни о чём другом. Ему даже показалось, что боль в ягодицах теперь была не так сильна, как зуд в руках, желавших снова подержать их. Просидев без движения пару мгновений, Сону вновь взял в руки бумагу. Слишком аккуратно взял. Намного более аккуратно, чем ему бы хотелось.
Сону в очередной раз оглядел чернильные горные пики, валуны, деревья. На место ненависти вдруг пришла нежность. Он не удержался и легко погладил витиеватую сосну, едва показывающую из-за склона свои пушистые ветви.
«Всё-равно сожгу.» — решил он.
В тот день у Сону уже не было сил взять огня из лампадки. На следующий как-то забылось. Может, послезавтра?
***
Спустя какое-то время Сону нашёл себя обессилено лежащим на столе. Всё вокруг было размыто, покрыто пеленой, глаза неприятно слипались. Сону приподнял руку, чтобы утереть лицо рукавом, и это простое действие отняло у него неожиданно много сил. Всё тело ломило, а места, по которым прошёлся прут, невероятно саднили. Настолько, что пошевелиться он не решался ещё довольно долгое время, так как любая попытка заканчивалась раздражением свежих ран и острой болью, заставлявшую Сону шипеть. Отлежавшись, Сону перевёл дух и стал осматриваться по сторонам. Никого рядом не оказалось. Во всей комнате, куда бы Сону не посмотрел, он замечал лишь прутья, измочаленные до крайности. Вокруг него везде зеленели ошмётки ивы. Всюду валялась кора. Она же липла сзади, лежала на икрах и даже забилась за шиворот и кололась. Всё ещё будто в полусне, Сону хотел было отряхнуться, как обнаружил бумагу, скомканную у себя в ладони. Она настолько там прижилась, что Сону перестал ощущать её. Вероятно, пока он хватался за всё, до чего только мог дотянуться, в руку попались нарисованные им горы, которые он теперь поспешил бережно разгладить. Но стоило взгляду Сону снова пройтись по всем иероглифам, составляющим горы на листе бумаги, как он схватил лист, смял в ком и также резко его развернул. «Что же я творю, — подумалось Сону, — Их бы сжечь, ведь это из-за них на мне живого места нет…» «Из-за них?». Вспышка воспоминаний услужливо показала, кто именно держал прут. И тут к Сону закралось неведомое доселе чувство. Ненависть. Всепоглощающая, кипучая и въедливая. Сону не знал, по отношению к чему или к кому её испытывал. Он отторгал все догадки прочь, что это к… К нему. К
