Недостаточно

      Аль-Хайтам медленным, плавным толчком вошёл внутрь, прижимаясь грудью к спине Кавеха, и шумно выдохнул ему в загривок.       Сейчас он должен с размаха ударить по ягодицам, сжать бока до красных отметин и синяков, которые не пройдут ни завтра, ни через день.       Аль-Хайтам переплёл их пальцы и просунул свободную руку под живот стоящему на коленях Кавеху, кончиками пальцев проходя по прессу, поднимаясь выше, к груди, и сжал двумя пальцами сосок, заставляя Кавеха сдавленно промычать в подушку.       Должен больно укусить, оставляя метку, словно говоря: «он мой». Должен оставить засосы на шее, под челюстью, чтобы Кавех не смог их скрыть под одеждой, чтобы все видели: Кавех уже занят, у других нет и шанса.       Аль-Хайтам размеренно двигался, сдержанно постанывая, и, вдохнув поглубже запах волос Кавеха в последний раз, отстранился. Он слегка ускорился, целуя Кавеха в спину, придерживая крепкие бёдра обеими руками. Кавех утыкался в подушку, приглушая и без того тихие стоны. Аль-Хайтам через раз попадал членом по простате, заставляя вздрагивать и прогибаться.       Но нужно больше, сильнее, жёстче. До слёз удовольствия и боли на глазах; до громких стонов на весь дом, от которых сорвётся голос; до отметин по всему телу, которые бы саднило приятным болезненным осадком. Чтобы ноги сводило от оргазма; чтобы руки дрожали, не подчиняясь хозяину; чтобы в голове не осталось ни единой мысли.       Аль-Хайтам провёл дорожку из влажных поцелуев снизу вверх до лопаток, целуя каждый позвонок и выпирающие косточки.       — Хайтам, — позвал Кавех, прерываясь на судорожный выдох, — не медли...       Он тихо промычал в ответ на резкий глубокий толчок, закатывая глаза.       Ещё-ещё-ещё-ещё. Пожалуйста! Ещё раз!       — Ты слишком нетерпелив, — хмыкнул аль-Хайтам, вновь прижимаясь к спине.       Он упёрся руками в кровать с обеих сторон от Кавеха, начиная двигаться быстрее. Тот выгнулся, стараясь получить больше, резче. Аль-Хайтам целовал плечи, шею, спину, а затем уткнулся носом между лопаток, шумно дыша. Кавех заскулил.       Ему мало. Слишком мало.       Мало резкости. Мало тяжести чужого тела на себе. Мало ссадин и меток, коих аль-Хайтам никогда не оставлял.       В животе сильнее скручивался узел возбуждения, заставляя мурашки бежать по телу снова и снова.       Этого недостаточно.       Каждое ласковое, нежное движение аль-Хайтама возбуждало, но этого всё равно было мало. Член стоял колом, но Кавех не чувствовал скорой разрядки, хотя понимал – аль-Хайтам уже на пределе. Кавех опустил одну руку и положил её на член, начиная двигать ею вверх-вниз, желая дойти до конца вместе с аль-Хайтамом, но этого тоже недостаточно.       Он всхлипнул от безысходности: ему казалось, что он сходит с ума – и вцепился зубами в запястье, пытаясь найти место побольнее. Аль-Хайтам ускорился, сбиваясь с заданного темпа, и начал двигаться немного резче. Кавех почти не дышал, наслаждаясь моментной неосторожностью, впитывая её глубоко в себя, запоминая каждое ощущение. Рука аль-Хайтама потянулась к члену Кавеха, и тот любезно уступил, перемещая собственную себе на грудь, больно сжимая сосок. Его зубы перешли на тыльную сторону ладони, вновь кусая, и он застонал, чувствуя, как слегка мозолистые пальцы аль-Хайтама двигаются на его члене, синхронизируясь с темпом сзади. Боль от укуса была мала, но всё равно добавляла градус к возбуждению; рука на груди цепляла нежную кожу ногтями, сжимала сосок, впивалась, оставляя красные следы на груди.       Аль-Хайтам целовал плечи, спину, не останавливаясь ни на секунду, продолжая движения рукой. Он начал делать глубокие, задевающие все приятные точки толчки – аль-Хайтам на грани, ещё совсем немного. Кавех всхлипнул: возбуждение никак не приближало его к пику наслаждения.       Это так неправильно.       Глухо простонав, аль-Хайтам сделал глубокий толчок, кончая в презерватив. Кавех почувствовал текущие по щекам слёзы. Аль-Хайтам толкнулся ещё несколько раз и навалился на Кавеха, ускоряя движения рукой. Он целовал открывшуюся шею, плечо, провёл носом за ухом, пока Кавех, глотая ком в горле, раздирал себе грудь, раны на которой щипало от выступившего пота, и вновь и вновь кусал себе руку, надеясь наконец закончить это. Весь процесс переставал быть приятным.       «Укуси, ударь, будь грубее. Сделай хоть что-нибудь!» — проносилось у Кавеха в голове раз за разом, но аль-Хайтам лишь обвёл пальцами головку и, чувствуя, как Кавех сжимает его опавший член в себе, выдохнул ему в шею, заставляя дёрнуться. Кавех с нажимом провёл ногтями по груди, оставляя очередную полосу, и толкнулся в кулак аль-Хайтаму, срываясь на рыдания. В носу свербело; распаляющее возбуждение, кажется, сводило с ума, заставляя биться в агонии, и, желая получить разрядку, Кавех извивался в руках аль-Хайтама, всхлипывая и задыхаясь от перевозбуждения.       Наконец, кусая запястье так, что точно останется фиолетовый синяк от зубов, Кавех кончил со страдальческим мычанием. Тело дрожало, слёзы не планировали останавливаться, а из мыслей в голове осталась лишь одна:       «Что, Бездна его дери, это было?!»       Аль-Хайтам вышел из расслабившегося тела, снял презерватив и, завязав его, выкинул в мусорное ведро недалеко от кровати. Он мазнул губами по щеке Кавеха и прошептал на ухо: «Приходи в себя. Тебе ещё нужно сходить в душ». После этого он поднялся и, предварительно накрыв Кавеха по плечи одеялом, сам отправился смыть с себя пот и другие телесные выделения.       Кавех завалился на бок, подбирая колени к груди. Укусы наливались кровью, которая пульсировала под повреждёнными местами, а кожа на груди неприятно щипала и болела. Кавех чувствовал неудовлетворение и тихо хныкал, понимая: оргазм не сбил ни на дюйм желание. Ему казалось, что если аль-Хайтам в этот момент придёт к нему за вторым раундом, его член моментально поднимется, а возбуждение возрастёт вдвое.       Кавех глубоко вдохнул и, задержав дыхание, посчитал до десяти, после чего выдохнул – хорошая практика, почти всегда помогающая ему взять себя под контроль. Нужно было подниматься: аль-Хайтаму не стоило видеть огромное количество царапин на груди и укусов на руке. Нет, Кавех не готов к разговору об этом. Определённо нет, только не сейчас.       К тому моменту как аль-Хайтам зашёл в комнату, Кавех поднялся и взял сменную одежду. Прижимая её к груди, он проскользнул мимо, не замечая тяжесть взгляда, которым аль-Хайтам его проводил.       Стоя под тёплыми каплями воды, Кавех тихо чертыхался себе под нос. Вода, попадая на раны, пощипывала, заставляя мурашки бежать по распаренной коже. После оргазма боль не доставляла столько удовольствия, но Кавех почувствовал, как возбуждение вновь скручивается внизу живота, и тихо зашипел. Вздрагивая от разницы температур, он прижался спиной к холодной плитке, от которой табун мурашек и дрожь пробежали по горячей коже, и, сползая на пол, протянул руку к вставшему члену. Кавех медленно провёл по всей длине кончиками пальцев, тяжело вздыхая. Он опустил голову, смотря на то, как большой палец машинально проводит по головке, и вздрогнул.       Что же он такое делает?       Но движений рука не прекратила. Она то проходила несколько раз по всему стволу, то, оттягивая крайнюю плоть, обводила головку, вызывая новые мурашки. Пальцы второй руки плавно и легко скользили по мокрым царапинам на груди, заставляя их щипать и побаливать. Тихий стон, слетевший с губ Кавеха, пропал в шуме воды. Он зажмурил глаза, стараясь представить себя не на полу в душевой, а на кровати с аль-Хайтамом, но холодная плитка и стекающая с тела вода мало помогали в этой задаче.       Это так мерзко.       Кавех снова почувствовал горячие слёзы у себя на щеках, глаза щипало. Он плакал от отвращения к себе. Тихо всхлипывал, но всё продолжал и продолжал постыдно дрочить после того, как занялся сексом с аль-Хайтамом. Редкие стоны и вздохи терялись в каплях тёплой воды, смывающей слёзы и предэякулят. Руки дрожали, а мышцы самовольно сокращались. Кавех толкнулся себе в кулак, закусывая губу, и промычал. Он жмурился, смаргивая иногда скопившуюся на ресницах воду; хныкал, надеясь скорее получить разрядку. И плакал. Снова и снова. Неприязнь к себе заставляла новые слёзы скапливаться в уголках глаз, а затем стекать по мокрым щекам; заставляла чувствовать ком в горле, от которого он задыхался, хрипя вздохами и давясь всхлипами.       Наконец, Кавех, сведя ноги вместе и с нажимом проведя по царапинам подушечками пальцев, кончил. Ноги и руки подрагивали от оргазма, поясница после секса и неудобной позы на плитке ныла. Он тяжело дышал, судорожно глотая воздух, смотрел сквозь слёзы на сперму на пальцах и искренне не мог поверить в то, что он только что сделал: вместо того чтобы поговорить с аль-Хайтамом, он сидел и мастурбировал в душе, пока тот ждёт его на уже чистом постельном белье, на их общей кровати. Он омерзителен сам себе. Кавех откинул голову назад, больно ударяясь затылком о стену. Он просидел так несколько минут, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.       Признаться аль-Хайтаму в чём-то настолько мерзком и отвратительном страшно. Даже больше несправедливо по отношению к нему: неужели Кавеху не хватает его любви? Он так долго привыкал к заботе аль-Хайтама во время секса, учился не язвить в ответ на его такую редкую нежность и тихие комплименты в порыве страсти, но это всё оказалось зря? До этого Кавеху хватало собственных укусов на руках и пару царапин, он думал, что ему не нужно больше, но сегодня... Сегодня всё было не так. Что скажет аль-Хайтам, если заметит? Осудит? Вряд ли уж примет его таким. Отвратительным, неблагодарным. Кавеху придётся что-то придумать, чтобы аль-Хайтам не увидел следов. Видимо, нужно будет всё время, даже ночью, дома ходить в футболках и рубашках, а руки скрывать под перчатками, и не объяснять всё это вовсе – просто захотелось. Никто ему ничего не посмеет сказать, это его дело.       Он на негнущихся ногах поднялся и принялся остервенело намыливать своё тело мочалкой. С нажимом проходя по царапинам и синим укусам, Кавех закусывал губу от боли, но продолжал пытаться смыть с себя позор, о котором никто не узнает, но который будет мучить его долгие дни напролёт.

***

      Аль-Хайтам слабо толкнул Кавеха на подушки, плавно опускаясь следом, целуя в скулу. Он провёл носом по влажной шее, вдыхая запах масел, которыми Кавех пользовался. Аль-Хайтам покрывал кожу влажными поцелуями, поднимаясь выше, и оставил один за ухом. Кавех в ответ шумно выдохнул, зарываясь пальцами в его растрёпанные волосы.       Кавех слегка потянул светлые пряди вверх, и аль-Хайтам послушно поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Кавех свободной рукой провёл по голой коже от поясницы по позвоночнику выше, к лопаткам, и начал вырисовывать на спине известные только ему узоры, массируя кожу головы, расчёсывая пряди. Аль-Хайтам выдохнул, прикрывая на мгновение глаза, и прильнул к губам Кавеха, начиная медленный неглубокий поцелуй. От него мурашки шли по коже, а в животе слегка тянуло. Аль-Хайтам пробрался холодными пальцами под футболку, оглаживая бок и заставляя легко вздрагивать от контраста температур.       Кавеху подумалось: было бы так хорошо, если бы он мог кончить от этой тягучей ласки и раствориться в удовольствии в руках аль-Хайтама. После «того раза» Кавех не раз пытался плавно довести себя до оргазма, но ни разу у него не вышло. Как бы он ни старался, ни извивался, растягивая себя пальцами и ласково оглаживая своё тело свободной рукой, он только сильнее возбуждался, но не достигал разрядки. Этого теперь всегда недостаточно.       Аль-Хайтам разорвал поцелуй и вновь спустился к шее, лениво оставляя влажные поцелуи, на выдохе опаляя следы воздухом и заставляя мурашки вновь бежать от шеи по всему телу, а член постепенно твердеть. Аль-Хайтам навалился на Кавеха всем весом, и тот рвано выдохнул, чувствуя на себе приятную тяжесть чужого тела. Он прикоснулся губами к такой доступной сейчас шее в районе сонной артерии долгим поцелуем, прикусывая себе язык вместо кожи аль-Хайтама: такое ему вряд ли понравится.       Аль-Хайтам, отдышавшись и вдоволь насладившись желанием целовать и целовать бархатную кожу на шее Кавеха, приподнялся, быстро чмокнул его в губы и спустился ниже, разводя крепкие бёдра, чтобы сесть между них. Он одной рукой задрал край футболки Кавеха выше, оголяя живот, а другой с лёгким нажимом провёл по бедру вниз, к колену. Аль-Хайтам кончиком языка оставил влажную полосу, тянущуюся от пупка к лобку, совсем немного сминая пальцами бок и бедро, и Кавех почувствовал, как же сильно его от этого повело. Возбуждение текло по венам вместе с кровью и постепенно вытесняло все здравые мысли из головы. Влажные поцелуи внизу живота посылали импульсы по всему телу, и Кавех, кусая костяшку указательного пальца, шумно выдохнул, вздрагивая и жмуря глаза от удовольствия.       Аль-Хайтам подсел ближе, отпуская бедро. Он двумя ладонями провёл по бокам, заставляя Кавеха снова выдохнуть, и хмыкнул, замечая лёгкую дрожь. Аль-Хайтам кончиками пальцев одной руки огладил живот, задирая футболку выше, оголяя грудь. Он замер на мгновение, а затем осторожно провёл ладонью по ней, поглаживая кожу пальцами. Аль-Хайтам внимательно осматривал эту часть тела, не меняясь в лице, но Кавех заметил этот странный взгляд. Беспокойство? Сожаление? Удивление? Он нахмурился, не понимая, что же могло вызвать такую реакцию, а затем дыхание спёрло и его глаза округлились.       На его груди остались явно заметные шрамы-полосы от глубоких царапин.       Это осознание подействовало отрезвляюще. Кавех, ощущая нарастающую тревогу, зажмурился, надеясь исчезнуть, а нечитаемый взгляд аль-Хайтама вдруг стал понятным – отвращение.       Аль-Хайтам поглаживал его грудь одной рукой, а пальцами второй пробежал по рёбрам вниз. Кавеху хотелось провалиться сквозь землю, испариться, оттолкнуть, куда-нибудь сбежать – он не мог заставить себя дышать. Но аль-Хайтам опустился и мягко поцеловал его в длинную светлую полосу на груди, и Кавех сделал первый – удивлённый – вдох.       «Какого чурла ты творишь?!» — пронеслось в голове у него, уже приготовившегося к осуждению от аль-Хайтама – человека, которого он не имел права разочаровать. Но тот продолжил молча покрывать мягкими поцелуями истерзанную кожу. Кавех отвернулся, пряча лицо в сгибе локтя: стыдно. Стыдно из-за того, что ему нравится боль; стыдно за то, что аль-Хайтам целует его раз за разом, словно ничего не заметил; стыдно от тишины: лучше бы аль-Хайтам обругал его, но не молчал. Кавех уверен, ему мерзко сейчас прикасаться к этим шрамам. Но зачем, зачем же он продолжает?       — Аль-Хайтам... Прекрати... — исчезнувшим вмиг голосом просипел Кавех. Ком встал в горле, хотелось зарыдать от этого грязного ощущения – не столько на теле, сколько на душе.       — Кавех, — позвал аль-Хайтам, уперевшись руками в кровать и нависнув над ним. Тот лишь дрогнул, не ожидая оклика, но продолжил прятать лицо, судорожно выдыхая. — Если ты хочешь, чтобы я как-то иначе вёл себя с тобой во время секса, ты можешь об этом сказать.       Сердце Кавеха дрогнуло. Он не мог, не смел осознать происходящее в этот момент. Почему аль-Хайтам говорил это? Для чего? Мысли о волнении и принятии быстро и без следа растворились в чувстве отвращения к себе.       Аль-Хайтам смотрел внимательно, ловя каждое изменение в поведении Кавеха. Тот убрал руку от лица и повернулся на него: глаза покраснели, а в их уголках скопилась влага, но он сдерживал слёзы, стараясь изо всех сил; на губах была кривая улыбка. «Истерическая», – отметил наверняка мысленно аль-Хайтам.       — Вести себя как-то иначе? — он совсем не весело усмехнулся. — Зачем? По-твоему, мне может чего-то не хватать? — по щеке всё-таки скатилась одинокая слеза, но Кавех быстро стёр её, делая вид, словно ничего не происходит.       — Это нормально – желать чего-то другого, — голос аль-Хайтама звучал спокойно и чётко, но его взгляд мог бы выдать напряжение и бурю эмоций, переворачивающих всё вверх дном внутри, если бы Кавех не был так погружён в себя. У него-то было ощущение, словно прямо сейчас он на поле боя, а аль-Хайтам – его враг, от которого нужно обороняться.       — Да хватит! – воскликнул Кавех, хмурясь, и стиснул зубы; глаза заволокла пелена чувств, направленных на себя: злобы, разочарования, страха, неприязни. Аль-Хайтам начал следить внимательнее. — Просто скажи мне в лицо, что я отвратителен тебе. Не давай мне ложную надежду. — Он закрыл лицо ладонью, всхлипывая и чувствуя влагу на пальцах.       Какая мерзость.       Аль-Хайтам нахмурился.       — С чего ты взял, что ты мне отвратителен? – Он был бы рад взглянуть Кавеху в глаза, чтобы понять, в каком направлении меняются его эмоции, но тот шмыгнул носом и судорожно выдохнул, вновь пряча лицо в сгибе локтя и моля Архонтов о том, чтобы этот разговор наконец закончился. Аль-Хайтам откинулся назад и сел на колени – посчитал, что так атмосфера будет менее гнетущей для Кавеха. И тот заметил бы, ответил бы благодарным взглядом, если бы не тонул так сильно в своей боли.       Они долго молчали: Кавех – громко и судорожно дыша, иногда нервно глотая воздух, но не всхлипывая, аль-Хайтам – тяжело смотря ему в душу и ожидая ответа. О продолжении полового акта не могло быть и речи.       — А как может быть иначе? — тихо начал Кавех, когда собрался с мыслями. Голос потускнел: все эмоции словно вышли вместе со слезами. — Разве нормальный человек будет желать боли так же, как я? Тем более желать, чтобы эту боль причинил тот, кого он любит всей душой... — Он поджал губы, делая паузу и убирая руку с лица: щёки покраснели, а губы были искусаны настолько, что появились небольшие кровоточащие ранки. Кавех не мог взглянуть ему в глаза, не хватало сил – потому, отвернувшись, он пустым взглядом изучал стену в комнате.       — Ты хочешь, чтобы я причинял тебе боль в повседневной жизни? — осторожно спросил аль-Хайтам; не желая всё испортить, он не двигался, сидел всё так же на коленях меж чужих ног, хотя ему определённо хотелось быть ближе, чтобы принять удар эмоций Кавеха на уравновешенного себя, чтобы тот не мучился, погружаясь в пучину самобичевания. Он был насторожен и внимателен, но не словно хищник – прощупывал почву чужого убеждения.       Кавех нахмурился, но глаз не поднял.       — Нет, — сказал как отрезал он. Конечно, Кавех не раз размышлял об этом. Всегда желавший быть услышанным, уважаемым, он добился признания и от Академии, и от однокашников, и от самого аль-Хайтама. Хотел ли он, чтобы что-то из этого изменилось; хотел ли он, чтобы в повседневной жизни его кто-то подчинил? Ни в жизнь! Это бы значило, что все его старания на протяжении долгих лет ушли тигру Ришболанд-раджа под хвост.       — Тогда почему твои желания должны быть мне отвратительны, если они даже не нацелены на то, чтобы действительно причинять травмы и боль в обычной жизни? — Кавех терялся в поисках ответа. Выдержав паузу, аль-Хайтам продолжил: — Потому что тебе они отвратительны?       Воздух словно выбило из лёгких, смутные ощущения (тревога? смятение?) зародились в душе у Кавеха, и он резко повернулся лицом к аль-Хайтаму, чувствуя себя странно под его взглядом: хотелось то ли сжаться в точку и спрятаться, то ли позволить ему залезть под кожу, вытрясти душу, чтобы ничего не говорить, чтобы он понял сам.       — Что это значит? — Он знал, что. Кавех смотрел в полные уверенности глаза, совсем не верил, но... Сердце билось с такой силой, словно прямо сейчас ему вынесут приговор всей жизни, а судьёй будет не кто иной, как аль-Хайтам – самый близкий его человек. Где-то внутри теплилась кроха надежды на принятие, которую подавляло чувство вины; которая начала разрастаться, всё ещё сжимаемая тисками недоверия.       — Не хочешь сесть и поговорить? Я не буду тебя заставлять, не буду в чём-либо винить, — «Я хочу тебя понять» остаётся повисшим в воздухе. Аль-Хайтам протянул ему руку и замолчал.       Прикрыв глаза, Кавех глубоко вдохнул, начиная дышать по счёту: настал момент, которого он так старательно избегал. Он чувствовал всем своим нутром, что они не смогут больше поговорить об этом, если он сбежит сейчас.       Секунды размышлений длились бесконечностью, прежде чем Кавех протянул руку в ответ. Ухватился за ладонь, словно за рассыпающуюся в руках надежду, поднимаясь и усаживаясь на кровати. Теперь они на равных. Но Кавех не чувствовал себя от этого лучше: внутри всё выворачивалось наизнанку. Повисла тишина, которая пробирала его до мозга костей.       — Кавех, — позвал аль-Хайтам, прикоснувшись ладонью к щеке. Тот молча отвёл взгляд, не ответив привычно на касание. Аль-Хайтам поджал губы, но руку не убрал. Он ласково погладил его большим пальцем по уже подсохшей солёной коже на щеке. — Всё в порядке, Кавех.       Кавех так не думал. Он не в порядке. Ему страшно, ему больно, он стягивает простынь пальцами, от напряжения тошнит, он снова кусает губы. Он сходит с ума.       Аль-Хайтам резко приблизился, начиная поцелуй. Он прижимал Кавеха к себе вплотную, мягко гладил по волосам. Аль-Хайтам не смел углублять поцелуй, продолжая сминать чужие губы своими, выражая бесконечную любовь – от этого Кавеху становилось больнее. Он остановился только для того, чтобы положить свои руки на заалевшие щёки и поцеловать в нос, затем в бровь, глаз, лоб. Когда аль-Хайтам отпрянул, Кавех шокировано смотрел на него побитым щенком: его губы дрожали, а дыхание сбилось.       — Я люблю и принимаю тебя, Кавех, несмотря ни на что.       Что-то внутри сломалось – треснула возведённая за это время стена. Кавех почувствовал, как глаза намокли. Он судорожно выдохнул и стиснул зубы. Мир словно переворачивался с ног на голову, его мутило, слёзы скатывались по щекам (а он не думал, что сегодня сможет снова плакать), и Кавех всхлипнул. Как такое может быть?       Он медленно приблизился, уткнулся куда-то аль-Хайтаму в плечо и обвил его руками. Они замолчали. Аль-Хайтам оставил невесомый поцелуй в волосах и молча гладил дрожащую спину. Из Кавеха выходило настолько сконцентрированное напряжение, что ощущалось оно почти на физическом уровне. Горячие слёзы облегчения падали с щёк на оголённое плечо, а затем стекали дальше – достаточно неприятно, но аль-Хайтам не смел сказать что-либо против этого. Кавех почти не издавал звуков, только прижимался ближе, почти не дыша. Он боялся, что всё исчезнет в тот же миг, как он отпрянет. Что всё окажется глупой галлюцинацией, что аль-Хайтам оттолкнёт, что... Что...       — Ты слишком громко думаешь, — прервал его поток мыслей аль-Хайтам. Кавеху не хотелось даже фыркать в ответ. Он молча кивнул, глубоко вдыхая и немного успокаиваясь – стало легче. — Мы можем поговорить позже.       — Нет! — Кавех отпрянул и воскликнул настолько резко, что аль-Хайтам дёрнулся, кривясь от громкости. — Извини... Но я, — делая паузу и отводя взгляд, он сглотнул слюну, что словно вязкий клей мешала хоть что-то сказать, — не думаю, что вообще смогу говорить об этом потом.       Аль-Хайтам кивнул. Они сидели друг напротив друга, но теперь Кавех крепко сжимал чужую руку, не отпуская ни на секунду.       — Ты знал? — настороженно спросил Кавех первым. Его щёки всё ещё были мокрыми, голос дрожал, но он, пересиливая себя, смотрел в глаза. Аль-Хайтам сам всё понял и отвёл задумчивый взгляд в сторону.       — Не совсем, — он хмыкнул. — Я понимал, что с тобой что-то не так, что-то происходит, но... — Пауза. Аль-Хайтам обдумывал, какие же слова лучше подобрать. — Если бы я начал разговор прямо, ты бы мастерски избежал темы и начал отдаляться, думая, что так будет лучше. И это, очевидно, не то, чего бы я хотел.       Он вернул взгляд и вновь смотрел Кавеху в глаза. Тот издал нечто похожее на «угрх» и опустил голову. Уверенность аль-Хайтама так и зазывала начать спорить, но, к сожалению, он прав: так и было бы, скорее всего. Он и сейчас хотел сбежать, хотя сам протянул руку аль-Хайтаму, сам принял это предложение, сам решил говорить сейчас.       — Почему ты не сказал? — снова была очередь аль-Хайтама задавать вопросы. Кавех стушевался, уже намеренно отводя взгляд. — Кавех.       Он промолчал, сильнее сжимая ладонь в своей руке и делая глубокий вдох, чтобы упорядочить мысли. Они ещё некоторое время просидели в тишине, прежде чем Кавех начал:        — Ты... — он запнулся, судорожно выдыхая – тревога накатила новой волной, но он заставлял себя её подавлять. Аль-Хайтам крепче сжал его руку, поглаживая по тыльной стороне ладони. Кавех благодарно посмотрел в ответ и всё же продолжил: — Ты же помнишь, как мне было сложно принять свои чувства к тебе? — он начал издалека, отводя воспоминания к самому началу их отношений. — Думаю, это длилось ещё с Академии. Да и потом – я не мог поверить в то, что мне могут нравиться мужчины. Я же... — он тяжело вздохнул, — я же всегда стремился быть идеальным даже в этом плане: чтобы быть таковым, мне нужны были жёнушка да детишки, — он скривился, произнося эти слова с очевидным сарказмом, — вот только глубокие чувства я начал испытывать к тебе. — Кавех прикрыл глаза. Собраться с силами и сказать о том, что тревожило на протяжении долгих часов, переходящих в дни, недели, – задача, казалось, невыполнимая.       — Да, извини, на жёнушку я не тяну, — улыбнулся ему аль-Хайтам, разряжая обстановку. Кавех лишь фыркнул в ответ. — И ты отходишь от темы, — настолько, насколько мог, мягко отметил он.       — Извини, — выдохнул Кавех, мотая головой. До этого он старался отрицать то, что начал отводить тему, потому что сказать о своих чувствах так прямо страшился, потому тянул время, старался отсрочить казнь, но выбора больше не было. — Просто сейчас я чувствую себя похоже, но как будто в разы хуже из-за того, что ты стал мне очень дорог – намного дороже, чем раньше. Я люблю тебя, очень сильно. — Он отвёл взгляд. — Поэтому я думал, что разочарую тебя, если ты будешь знать о том, что... — Кавех запнулся, хмурясь. — О том, чем я “увлекаюсь”.       Он виновато посмотрел в глаза – аль-Хайтам нахмурился.       — Прости, просто... — Кавех закрыл лицо рукой – одной, потому что аль-Хайтам не отпустил его ладонь. — Мне так плохо. Я не понимаю, Хайтам. Это странно, это неправильно. Разве такое не нравится только больным? — Кавех снова начал замыкаться в себе, но аль-Хайтам пресёк это на корню:       — Такое – что? Чего именно ты хочешь? Почему думаешь, что это для больных?       — Потому что люди занимаются сексом, чтобы выразить любовь, а не чтобы... — он тараторил, но говорил с интонацией человека, который объясняет идиоту основу основ, и сделал паузу, чтобы вдохнуть. — Не чтобы калечить друг друга!       — Ты уже покалечил себя сам, — точно и жёстко ударил аль-Хайтам в самую суть. — А если бы ты так не стыдил себя и сказал сразу, этого можно было бы избежать.       Кавех стиснул зубы, отворачиваясь. Хотелось аль-Хайтама ударить за то, что он зрит в корень. Каждая его фраза заставляла застопориться, погрузиться внутрь себя и понять: это не ложь. И это пугало. Заставляло признавать вслух то, что Кавех и так знал: он слишком неправильный, странный, неприятный. Или?..       — Ты не ответил на первый вопрос. Чего ты хочешь, Кавех? — он говорил уже не так непреклонно и осторожно взял Кавеха за вторую руку.       Тот молчал, отводя стыдливо взгляд, вновь кусая губы. Вот он, аль-Хайтам, смотрел на него, ждал, не торопил, а Кавех не мог выдавить и слова. Они словно в романе, который выпустил издательский дом Яэ: так же глупо и нелепо. Кавех вздохнул, горбясь.       — Я не знаю, Хайтам, — и прозвучало это слишком отчаянно – Кавеху захотелось лишить себя возможности говорить, чтобы не спускаться больше в настолько позорные интонации.       — Не знаешь или тебе не хочется говорить? — аль-Хайтам хорошо его знал. Слишком хорошо.       Кавех не мог из себя ничего выдавить. В горле встал ком, а мысли роились с такой скоростью, что голова начала кружиться.       «Чего же хочешь ты, Кавех?»       — О чём ты думал в тот момент? — Аль-Хайтам тыкнул его пальцем в грудь, вновь скрывшуюся под тканью одежды, когда Кавех сел. – Чего ты от меня хотел, Каве?       Кавех смотрел на палец, продолжающий упираться в его грудь. Сердце билось с сумасшедшей скоростью, во рту пересохло, на секунду показалось, что в глазах потемнело. Ему было страшно.       — Чтобы укусил или ударил... — прошептал Кавех одними губами. Он всё ещё не поднимал головы, так что аль-Хайтам не мог увидеть этого. Кавех подался вперёд и уткнулся лбом в чужую грудь.       — Каве...       Аль-Хайтам снова гладил его, слишком эмоционального и недоверчивого, слишком критичного к себе и виляющего от темы к теме. Не отталкивал – прижимал. Разве он не должен был подтвердить, что с Кавехом что-то не так? Разве не должен был разочароваться?       Разве не должен был поступить с ним так, как он сам поступает с собой?       — Я хотел, чтобы ты был грубее. Чтобы кусал, оставлял метки на мне, сжимал тело до синяков, заставляя кричать от этого и дрожать. Чтобы взял меня под контроль, шлёпал, и чтобы говорил со мной. Чтобы я... Я... — Кавех заставлял себя говорить громче, чтобы аль-Хайтам услышал всё то, что он выпалил на одном дыхании. Голос прыгал от интонации к интонации, дрожал, а сбивчивость фразы проглатывала окончание слов. Он остановился только потому, что воздух кончился. Аль-Хайтам обнял его, слегка покачиваясь.       Они снова молчали. Кавеху было определённо неудобно сидеть, согнувшись, чтобы мочь уткнуться в грудь, но биение чужого сердца совсем рядом и размеренное дыхание успокаивали лучше, чем что-либо ещё, отвлекали от ожидания ответа. Аль-Хайтам думал – к сожалению, Кавех не умел читать мысли – и машинально запустил руку в светлые волосы, массируя голову.       — Ты хочешь, чтобы я говорил что-то смущающее? — аль-Хайтам прервал тишину, заставляя Кавеха ещё больше вжаться в себя.       Щёки налились кровью. Кавех медленно кивнул, потому что не смог выдавить из себя ещё хоть что-то. Какой стыд.       — Хорошо, — задумчиво сказал аль-Хайтам. Кавех ожидал, что они снова погрузятся в тишину, но тот продолжил: — Кавех, пообещай мне, что в следующий раз, когда что-то будет доставлять дискомфорт или будет недостаточным лично для тебя, ты скажешь об этом. Мы вместе сможем это решить.       Кавех десяток секунд просидел, потеряв дар речи: это словно сон, а он сам скоро проснётся. Он медленно отстранился и взглянул аль-Хайтаму в глаза. Тот осторожно коснулся его щеки, смотря с такой любовью, что у Кавеха щемило сердце. Он закусил губу, глубоко вдыхая и смаргивая влагу с ресниц.       «Мы вместе».       — Обещаю.

***

      Кавех думал, что всё будет... Иначе. Ему казалось, что после таких бурных и эмоциональных разговоров, они должны начать вести себя как-то по-другому, но... Ничего не изменилось. Аль-Хайтам общался с ним так же, как и всегда: сидел под боком и делал всё так, как и до этого. Кавех не был огорчён этим – наоборот, испытал облегчение. Где-то внутри всё ещё было смутное ощущение того, что после их скомканного диалога, в котором аль-Хайтам вытягивал из него слова, от Кавеха откажутся, отдалятся, но он заставлял себя искоренять эти мысли. Это же аль-Хайтам! Если бы он хотел, отказался бы от него ещё в тот момент, верно?       Кавех постепенно расслабился, мысли об этом сменились мыслями о работе и бытовых делах, если бы не...       — Я думаю, что нам всё-таки нужно обсудить некоторые вопросы, касательно нашей половой жизни, — заявил аль-Хайтам внезапно вечером, сидя напротив в гостиной.       Кавех еле сдержался от того, чтобы упасть лицом в стол, издавая усталый стон. Ну конечно, этого стоило ожидать: аль-Хайтам наверняка сильно заинтересовался этой темой. Но Кавех сдержал лицо, лишь отведя взгляд, закусив губу и сложив руки в замо́к на столе.       — Я понимаю, что тебе не хочется говорить о своих предпочтениях, так что не буду тебя заставлять это делать. — Аль-Хайтам сделал короткую паузу, постукивая пальцами по столу. — Поэтому прошу тебя написать. Хорошо подумать и написать. Не обязательно сейчас: у тебя есть время до того, как ты возьмёшь новый проект. Думаю, его будет достаточно.       Они сидели пару минут в тишине, смотря друг на друга, прежде чем Кавех кивнул.       — Это не всё, верно? — Он уверен: аль-Хайтам снова выжидал от него ответов.       — Конечно. — Как “неожиданно”. — Ты против использования посторонних предметов?       Кавех чуть не поперхнулся воздухом, шокировано смотря на аль-Хайтама. Это определённо не тот вопрос, что он ожидал услышать. Но, несмотря на состояние застигнутого врасплох человека, Кавех действительно задумался. Он завис на какое-то время и вышел из транса только тогда, когда аль-Хайтам щёлкнул пальцами перед его лицом.       — Я не уверен, потому что никогда не практиковал это, но думаю, что я не против, если это предметы, которые предназначены для того, чтобы их использовали. Иначе это, как минимум, небезопасно, — задумчиво проговорил Кавех, не чувствуя, к своему удивлению, волнения или нервозности – только будоражащий интерес к тому, что из этого выйдет.       Аль-Хайтам удовлетворённо кивнул.       — Ещё что-то? — Кавех слегка насторожился: даже если кажется, что ожидать больше нечего, аль-Хайтам может выдать что угодно.       — Да. Что насчёт стоп-слов?       — Предлагаю остановиться на стандартных зелёном, жёлтом, красном.       Аль-Хайтам в согласии кивнул.       Тишина. Аль-Хайтам лишь задумчиво смотрел в душу. Молчание продлилось достаточно долго для того, чтобы Кавех всплеснул руками, побуждая жестом говорить.       — Кавех, — начал аль-Хайтам серьёзно, заставляя Кавеха нахмуриться, — если я переборщу, ты подумаешь, что ты этого заслужил или что тебе нужно меня остановить стоп-словом?       — Что? — неосознанно выпалил Кавех. Аль-Хайтам, к счастью, понял, что тот всё услышал, поэтому вопрос не повторил. — Почему... — он, не отошедший от внезапности, запнулся. Кашлянув в кулак, Кавех продолжил: — Почему ты спрашиваешь?       — Потому что хочу знать, что твой мазохизм не вызван чувством вины, которое заставит тебя неосознанно перейти черту, — аль-Хайтам был слишком серьёзен, и Кавех как-то запоздало понял, насколько сильно того заботило это – благополучие Кавеха.       Он вновь завис на какое-то время. Мыслей стало слишком много, и они роились в голове с такой скоростью, что ни за одну он не мог зацепиться. От спокойствия не осталось и следа: ответ на вопрос теперь волновал, очень сильно волновал. Мелькнула мысль, что Кавех не хочет этого знать, не хочет об этом думать. Узнать ответ на вопрос страшно до жути – а если он окажется болезненным?       — Я не знаю, — честно тихо ответил Кавех, растерянно потупив взгляд в стол. Мыслями он теперь был не здесь, а где-то глубоко в себе, пытаясь найти ответы.       — Тогда у тебя есть время, чтобы подумать над обоими моими вопросами, — аль-Хайтам поднялся, оставляя Кавеха наедине с собой.

***

      И Кавех начал думать. Даже по своим меркам слишком усердно – а думает он много в силу учёной натуры и направления работы. Он записывал новые слова, предложения, зачёркивал, потому что «вот это уже точно полный бред», а затем наносил то же самое на бумагу, понимая, что эта мысль – стыд за своё желание. Он резко вставал из-за стола, ложился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и кричал, желая выпустить эмоции, смешавшиеся в большой клубок внутри; ходил нервно по комнате, размышляя, снова садился, писал, и так по кругу. Аль-Хайтам его не дёргал – только наблюдал. Иногда Кавех мог зависнуть взглядом на стене или другом объекте, а потом подорваться и отправиться в комнату записывать свои мысли. Аль-Хайтам даже почти привык.       Мысль о том, что потом этот листок нужно будет отдать аль-Хайтаму, стоя перед ним полностью открытым душой, заставляла стыдливо падать лицом в ладони, растирая щёки, и устало запускать ладонь в волосы с тяжёлым выдохом, чтобы хоть как-то унять напряжение и перевести его на какие-нибудь действия.       Список желаемого сам собой вырисовывался. В отличие от ответа на вопрос о роде мазохизма. Каждый раз, когда Кавех ударялся в размышления, что-то липкое и страшное поднималось из пучины сознания и желаний. Может, всё это действительно просто глупость? Может, это то, от чего нужно избавляться, а не принимать в себе? Мысли изматывали своей тяжестью, перекрывали воздух. Кавех отказывался думать. Раздумья не давали желаемых плодов – только страх, сомнения и всё большее непонимание. Он совсем не мог представить, что сделает или как отреагирует, если аль-Хайтам сделает ненамеренно больнее, неприятнее. Но, с другой стороны, когда они только начали заниматься сексом, и аль-Хайтам, и Кавех допускали ошибки, исправляли и изучали друг друга снова и снова. Но что-то внутри рокотало: в этот раз всё иначе. Что именно «иначе» Кавех не мог объяснить даже сам себе.       Одно он понял точно: чтобы узнать ответ на этот вопрос, определённо нужно на практике понять свои мысли и желания в моменте. Отчего-то эта мысль не пугала: ни страхом чрезмерной боли, ни страхом снова облажаться.       Он готов вверить себя в руки аль-Хайтама, даже будучи неуверенным в себе на все сто. Потому что на все сто он уверен в аль-Хайтаме.

***

      Медленный вдох – резкий выдох. Через полтора часа у Кавеха встреча с новым заказчиком, а это значило одно – условно назначенный дедлайн кончился. Кавех протянул аль-Хайтаму сложенный вдвое листок, исписанный аккуратным почерком, и сдержал порыв отвести взгляд. Как бы он не проговаривал вслух, что всё хорошо, ничего страшного не случится, что аль-Хайтам скорее обсудит, чем осудит, волнение внутри отпускать его не хотело: всё дрожало в ожидании реакции, натягиваясь тетивой – а аль-Хайтам лишь смотрел задумчиво, мысленно делая пометки.       Спустя некоторое время, молчание, казавшееся вечным, прервалось: аль-Хайтам кивнул себе и сказал:       — Очень подробно, вопросов не возникает, спасибо.       Кавех выдохнул: было бы очень неловко отвечать на уточняющие вопросы. Аль-Хайтам взглянул на него выжидающе, очевидно, желая так начать диалог. Кавех кивнул себе. Нестрашно, всё в порядке.       — Аль-Хайтам, — начал он. Речь была обдумана и заучена, но теперь все мысли словно нарочно исчезли из головы. Кавех нахмурился, закусив губу, но затем вздохнул, понимая, что вспоминать задуманное изначально бесполезно. Ничего. Это тоже нестрашно.       — И? — многозначительно протянул аль-Хайтам.       Кавех вздохнул.       — Я не знаю, что я сделаю, если ты переборщишь. — Аль-Хайтам ответил вопросительным взглядом. — Хайтам, я имею в виду, что не пришёл ни к какому ответу своими размышлениями, — пояснил он. Аль-Хайтам нахмурился и хотел что-то сказать, но его прервали: — Но я хочу попробовать, — негромко продолжил Кавех, смотря в глаза.       — Точно нет. Кавех, определённо нет, — твёрдо обрубил аль-Хайтам.       — Но почему?       — Потому что мы не можем быть уверенны в том, что я не покалечу тебя, — аль-Хайтам был непреклонен. Звучал так, словно даже не стал бы слушать пререкания.       Вдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три.       Кавех разжал пальцы, стиснутые от эмоций. Всё в порядке. Если он начнёт раздражаться, диалог не выйдет, так что нужно держать себя в руках, это он точно может.       — А если всё получится? — он сделал шаг ближе и взял аль-Хайтама за руку. — Что, если сомнения напрасны?       — Будет абсурдным последовать за этим “а если” и натворить дел.       — Аль-Хайтам, — Кавех крепче сжал чужую ладонь. — Я не знаю, что будет, но я хочу знать. Я прошу тебя об этом, потому что я тебе доверяю больше, чем кому-либо. Потому что больше никто в этом мире не сможет помочь мне настолько хорошо понять себя, кроме тебя.       Аль-Хайтам задумчиво всматривался в глаза, сжимая руку в ответ. Он метался – и кто, если не Кавех, заметит это? Обдумывал решение, взвешивал плюсы и минусы и смотрел, смотрел в глаза, словно искал ответ в них. Кавех ждал – терпеливо, несмотря на желание вытрясти из аль-Хайтама ответ.       — Кавех, — сказал наконец он, всё так же смотря в глаза. — Я волнуюсь. Я не хочу сделать тебе больно.       От такого откровения у Кавеха дух спёрло. Аль-Хайтам был честен и открыт с ним – давал ответ на честность Кавеха, не оставался в долгу. И это было до того приятно, что Кавеху даже неловко стало от чувства полной наготы перед друг другом.       — Вообще-то ты этим и собираешься заниматься, — смущённо разбавил он атмосферу, отводя взгляд.       — Я не хочу причинить тебе боль выше той, что ты желаешь, — пояснил аль-Хайтам, и так осознавая, что Кавех с первого раза его понял.       Они замолчали на пару мгновений. Аль-Хайтам ждал ответа – Кавех думал, рассматривая пол, будто там могли быть подсказки. Хватило всего с десяток секунд, чтобы Кавех поднял голову и, смотря прямо в глаза, сказал:       — Аль-Хайтам, я обещаю тебе, что остановлю тебя, когда станет слишком больно или невыносимо. Даже если ответ на вопрос не обрадует ни тебя, ни меня. — Договорив, он отпустил чужую ладонь и обнял аль-Хайтама. — Спасибо, — едва шевеля губами, прошептал Кавех и отстранился, смотря на что угодно, только не на Хайтама.       Тот запоздало кивнул и выдохнул напряжение, скопившееся за разговор.       — Не смею больше задерживать.       Он мог бы что-то сказать, объяснить или уточнить, но в их доме в тот момент не прозвучало более ни слова. Кавех кивнул и удалился.

***

      — Ты такой красивый, — прошептал аль-Хайтам Кавеху на ухо. — Я удивлён, что в списке не было шибари. Думаю, это было бы восхитительно. — Он прошёлся пальцами по рёбрам – Кавех шумно втянул носом воздух.       Происходящее было волнительно. Он томился в ожидании достаточно, чтобы уже в самом начале почувствовать взбудораженность. Пока что всё происходило так же, как и всегда, но Кавех понятия не имел, что будет дальше – одно из желаний списка. Это ничуть не тревожило: он может доверять аль-Хайтаму, он знает.       — А тебе так нравится видеть меня соблазнительным? — насмешливо спросил он, выпуская своё напряжение. Аль-Хайтам сейчас предпочёл промолчать – лишь улыбнулся, посылая неоднозначный ответ.       Он опустился к шее, оставляя влажный поцелуй, затем ещё один, и ещё раз. Кавех выдохнул и запустил ладонь в его растрёпанные волосы – это так привычно, это так знакомо. Тут он вздрогнул, задержав дыхание в волнении – аль-Хайтам втянул кожу на шее, определённо оставляя засос. Сердце куда-то ухнуло, когда он отстранился на пару секунд, а затем вновь припал к тому же месту, заставляя кожу багроветь сильнее. Кавех стянул чужие пряди, притягивая к себе ближе, когда поцелуи и светлые засосы начали расцветать уже на ключицах. Судорожный выдох сам слетел с губ – он так долго этого ждал, Архонты!       — Ты уже весь дрожишь, — усмехнулся аль-Хайтам, оставляя поцелуй на плече. — Неужели это всё, на что тебя хватает?       Кавех с трудом разжал пальцы в волосах Хайтама и закрыл ладонью пылающее лицо. Обычно тот был немногословен, потому с непривычки у Кавеха внутри всё бушевало и переворачивалось верх дном – благо, в хорошем смысле в этот раз. Он солжёт, если скажет, что это его отнюдь не возбуждало. Но не признаться же аль-Хайтаму, что хотелось прямо в этот момент расплыться бездумной лужей, несмотря на то что они только начали! Хотя, наверное, аль-Хайтам и так всё понимал, даже без его слов.       Не дожидаясь ответа, аль-Хайтам оставил засос в месте, где секундами ранее так нежно целовал. Мысли рассыпались, в голове с каждой секундой пустело всё больше – Кавеху казалось, что он может в считаные минуты сойти с ума. Чужие губы и зубы заставляли всё новые и новые засосы расцветать на коже, что покрывалась испариной от напряжения, скопившегося внутри с того самого момента, как аль-Хайтам впервые коснулся его этим вечером. Кавех издал негромкий стон, бездумно водя ладонями по его спине, и прикрыл глаза, надеясь, что эти ощущения навсегда сохранятся в его памяти, останутся вечным следом под кожей.       Аль-Хайтам отстранился и приподнялся, нависая над Кавехом.       — Посмотри на меня, — ровным тоном позвал аль-Хайтам – таким, каким обычно раздаёт указания своим подчинённым в Академии.       Кавех повиновался, с интересом ожидая новых действий. Рука легла на его шею – ещё не сдавливая, но предполагая ощущение контроля.       — Знаешь, — Кавеху показалось, что зелёные глаза блеснули в полумраке, — ты такой правильный... Как в твоей голове поселились такие грязные желания, Кавех? Ты так долго их в себе вынашивал... — проговорил аль-Хайтам, смотря прямо в глаза. Его дыхание опаляло губы, а рука сжалась на шее.       Кавех почувствовал, как внутри что-то глухо треснуло. Да, он сам просил быть с ним грубее и жёстче, но поддевание этой темы словно резало на живую, словно на рану сыпали солью. И хотя разум кричал, что осуждение в голосе аль-Хайтама лживое, придуманное, что тот не стал бы заходить так далеко, чтобы только опозорить и унизить, Кавех почувствовал, что внутри вновь стягивается неприятный клубок чувств. Воздуха стало меньше, как будто аль-Хайтам действительно начал душить его – это паника сковала, заполняя собой всё тело. Что-то внутри затрепетало болезненным страхом предательства. И хотя он попытался отогнать эти параноидальные мысли, они, словно назло, только громче кричали. Нехорошо.       — Жёлтый, — пролепетал Кавех. Рука с шеи тут же исчезла, давая возможность вдохнуть глубже.       — Неприятно? — аль-Хайтам мягко поцеловал его в щёку, ожидая ответа.       — Всё хорошо. Но не поднимай больше эту тему, пожалуйста. — Выдохнув, он взял руку аль-Хайтама и вернул на свою шею, продолжая тише: — На это зелёный, мне нравится.       Аль-Хайтам кивнул, устраивая ладонь на шее удобнее, легко щекоча кончиками пальцев; смазанный поцелуй оставил след на лбу. Кавех теперь предполагал, что, наверное, весь их секс сегодня будет состоять из проб и ошибок. В общем и целом – он не против. Если он сразу набьёт пару шишек, то в дальнейшем они оба будут довольны. Тем более, если аль-Хайтам успокоится и поймёт, что Кавех в состоянии отвергнуть боль выше той, что может вынести. Он уже оповестил аль-Хайтама о запрещённой им же теме, и это оказалось не настолько пугающе, как могло казаться вне самой ситуации. Кавех больше знал, чем предполагал, что аль-Хайтам, несмотря на внешнее спокойствие, наверняка продумал множество вариантов развития событий и их исходов, а обещание, данное в их разговор, стало для него опорой собственной уравновешенности.       Кавех чувствовал лёгкий недостаток воздуха, от которого лишь дыхание тяжелеет и ничего более. Аль-Хайтам осторожно кусал и целовал везде, где дотягивался, заставляя тело подрагивать в напряжении. Хотелось большего. Хотелось сильнее.       — Хайтам, — Кавех положил ладонь поверх руки аль-Хайтама на шее, — мне нужно больше.       Тот остановился и взглянул Кавеху в глаза, задумавшись на пару мгновений. Вместо ожидаемого выполнения просьбы, аль-Хайтам вовсе убрал руки.       — А ты это заслужил? — насмешка в его голосе внезапно была настолько очевидна, что Кавех опешил.       — Что?       — Насколько я понимаю, то, что я делаю, – удовольствие для тебя. Удовольствие нужно заслужить.       Кавех был поражён до глубины души. Вот это поворот! Аль-Хайтам может поступать так? Что ж, у Кавеха нет иного выхода, кроме как принять правила этой игры:       — И что я должен сделать? — спросил он, с предвкушением ожидая ответа. Улыбка аль-Хайтама не сулила ничего хорошего. Впрочем, Кавех на это и надеялся.       — Побудешь для меня хорошим мальчиком?       Аль-Хайтам за подбородок приподнял чужое лицо, заставляя смотреть только на себя. Он был очень доволен складывающейся ситуацией – Кавех по глазам это видел!       — Побуду, — прошептал он, чувствуя, как это будоражит.       Аль-Хайтам улыбнулся и наклонился, говоря в сантиметре от губ:       — Очень хорошо.       Он втянул Кавеха в поцелуй, кусая губы и ловя резкие выдохи. Всё это так возбуждало.       Аль-Хайтам резко отстранился, не позволяя Кавеху вдоволь насладиться их близостью сейчас. Он приподнялся и потянулся за чем-то. Только когда это что-то оказалось у Кавеха в руках, стало понятно, что к чему. Смазка.       — Подготовь себя для меня.       Кавех готов был молиться любому из Архонтов, только бы аль-Хайтам смотрел на него так всегда. Жадно и влюблённо. Со страстью и с предвкушением. Впрочем, мольбы были бы бессмысленны: он уже получил то, о чём желал бы молить.       Аль-Хайтам отстранился, сел поодаль на кровати и прилип взглядом к Кавеху: тот с волнительным вздохом стянул с себя нижнее бельё, раздвигая ноги пошире. Смазка холодила кожу, вызывая мурашки, но Кавеха это заставляло только сильнее возбуждаться. Он ввёл в себя один палец, кусая губы и прикрывая глаза от напряжения. Хотелось ускориться, но в растяжке чересчур важна осторожность.       — Открой глаза и потрудись позаботиться о том, чтобы мне было получше видно, — аль-Хайтам не просил – требовал. И это было непривычно, и это было странно – и это будоражило, заставляя распаляться сильнее.       Кавех хмыкнул, приподнимая ногу и прижимая её рукой к торсу. Он смотрел аль-Хайтаму в глаза, тот – на его два пальца, плавно скользнувших внутрь.       — Зачем мне открывать глаза, если твои собственные устремлены лишь в одно место? — Кавех не мог скрыть своей довольной улыбки, когда на него устремился чужой тёмный взгляд.       — Не выпендривайся.       Кавех лишь кивнул, но не смог скрыть своего самодовольства: начал делать всё чрезмерно медленно, растягивая собственное удовольствие. Он мог видеть, как с каждым мгновением аль-Хайтам трескался – терпения на них двоих становилось всё меньше. Кавех искренне не понимал, откуда у них оставались силы не сходить с ума.       Последняя соломинка, отделявшая их от безумия, треснула. Аль-Хайтам, нависнув над ним, прошептал:       — Ты слишком медленный.       Он начал глубокий поцелуй, выбивающий из мира, и, когда внимание было полностью захвачено, резко отстранился, опуская Кавеху на глаза плотную ткань.       — Что за?.. — воскликнул тот и рефлекторно схватил аль-Хайтама за руку.       — Отпусти, — получил он требование в ответ.       Кавех завис на мгновение: тревожно. Он не мог разжать пальцы – только смотрел на аль-Хайтама так, словно это в последний раз. Мысли жужжали в голове, но не делали ситуацию хоть на дюйм лучше.       — Цвет?       Прострация отступила, как только вопрос был задан: Кавех понял, что ему ничего не угрожает здесь и сейчас: в руках аль-Хайтама лишь плотная чёрная ткань, не орудие пыток. Всё внутри успокоилось, словно внезапный штиль в море после шторма, а бардак в голове слился гулом: «Продолжи».       Кавех со вздохом облегчения опустил руки и прошептал: «Зелёный», ожидая продолжения. Но аль-Хайтам ничего не сделал.       — Кавех, ты уверен в ответе? — его взгляд настолько был ясен, словно не он только что пожирал им Кавеха. И это заставило задуматься – всего на пару мгновений.       — Да, уверен.       — Точно?       — Если ты сейчас не продолжишь, я тебя укушу, Хайтам. Давай уже, я хочу этого, честно.       Аль-Хайтам хмыкнул, завязывая тёмную ткань поверх глаз Кавеха покрепче.       — Это очень хорошо, — он зашептал прямо над ухом, заставляя вздрогнуть, — потому что правила меняются.       Интригующая пауза. Кавех почувствовал, что дыхание сбилось, а живот скрутило от бушующего интереса. Он больше не видел – мог только ощущать, как аль-Хайтам ведёт кончиками пальцев по его влажной, часто вздымающейся груди, останавливаясь на мгновения на уже еле заметных шрамах. Перед открытыми глазами тьма, но пугало это только первые секунды: Кавех ведь чувствовал, знал, что аль-Хайтам прямо здесь прямо сейчас трогает его и находится совсем близко.       — Теперь тебе нельзя не только видеть, — вновь начал шептать змей-искуситель, — но и говорить без моего разрешения. Звать меня тоже нельзя. Слишком уж ты разболтался. Правило, очевидно, не распространяется на стоп-слова. — Он провёл языком по шее Кавеха – тот сглотнул внезапно ставшую густой слюну. — Кивни, если понял.       Кавех вдохнул поглубже, чтобы ответить, но вовремя закрыл рот, кивая. Он недовольно нахмурился, когда слух уловил бесстыдный смешок, но сдержал свой порыв что-нибудь высказать.       Хотя Кавех и любил во время прелюдий видеть аль-Хайтама, смотреть ему в глаза и иногда обнаруживать в них нечто новое, было приятно заметить, что от отсутствия зрения тактильные ощущения обострились. От каждого касания бежали мурашки, возбуждение росло, а всё внутри кипело. Аль-Хайтам не сдерживался, вошёл во вкус: сжимал бока, оставляя красные следы, цеплял кожу короткими ногтями и кусал плечи. Кавех не мог не хвататься за него, просто чтобы подтвердить: это не сон, это всё по-настоящему. С каждой секундой его вело всё больше, мысли растекались, испаряясь без следа.       Аль-Хайтам спустился ниже, раздвигая бёдра. Его пальцы с нажимом прошлись от колена выше, губы оставляли влажные следы поверх расцветающих засосов и укусов – всё это заставляло Кавеха сходить с ума и теряться в пространстве окончательно. И тело, и сердце желали большего.       Аль-Хайтам оставил несколько поцелуев на лобке – внутри всё затрепетало. Кавех ждал, что тот пойдёт дальше, начнёт ещё более активные действия, но... Разумеется, аль-Хайтам никогда не поступает так, как Кавех от него ожидает: он не сделал больше ничего. Аль-Хайтам продолжал лишь целовать – даже от укусов отказался – и, только приближаясь к члену Кавеха, поднимался ласками выше. Он откровенно издевался! Внутри всё бушевало, распалялось, расплавляя здравость мыслей. Терпение было на исходе. Ещё немного – взрыв.       — Аль-Хайтам!.. — не задумываясь, воскликнул Кавех, тут же закрывая рот. Он почувствовал, что аль-Хайтам отстранился – без касаний повеяло прохладой. Кавех почти не дышал, пытаясь услышать чужие движения, понять, чего ждать. Тишина. Ни звука.       Он быстрее услышал, чем почувствовал: чужая ладонь с характерным шлепком ударила о кожу на лице. Кавех замер, забывая дышать, и почувствовал, как след наливается кровью, отдавая в мозг тупой болью. Приятно. От возбуждения член ныл, безумно хотелось разрядки. Но всё внутри протестовало: не хотелось, чтобы это заканчивалось.       — Очень плохо. Как можно так сильно игнорировать правила? — раздражённо проговорил аль-Хайтам, вновь опуская руку на шею Кавеха, сжимая, несильно лишая кислорода. — Как нехорошо, Кавех.       Аль-Хайтам коснулся губами его губ. Даже странно: с чего бы такая внезапная нежность? О, Кавех совсем скоро понял, в чём подвох. Чужие губы ловили на вдохе, не давали отдышаться, и вот уже рука на шее сжималась крепче – воздуха не хватало, голова кружилась, след от пощёчины покалывало, а возбуждение крепчало. Аль-Хайтам резко отстранился, оставляя Кавеха тяжело дышать.       — Переворачивайся, — прозвучал приказ.       Кавех отреагировал запоздало. Он, едва переставляя руки, перевернулся, стараясь удержать себя на четвереньках в этой полной темноте. Чужая рука, уверенным движением схватив за волосы на затылке, опустила лицом в подушки, заставив упасть грудью на кровать и выгнуться. Другая рука аль-Хайтама легла на ягодицу, сжимая и растирая кожу. Кавех резко выдохнул. Ему казалось, что ещё немного – он правда, в самом деле сойдёт с ума, и вернуть себя будет невозможно. В голове пустота, за закрытыми глазами мрак, перед открытыми – тоже; только ощущение родных рук, гладящих и сжимающих кожу, родных губ, оставляющих влажные следы, и шуршание тканей на кровати.       Аль-Хайтам, отпустив мягкие локоны, вальяжно провёл с нажимом от шеи до копчика, вызывая мурашки и натуральную дрожь. Обеими руками он сжал ягодицы, оставил на одной поцелуй, на второй – осторожный укус. Внезапно он отстранился. Совсем. Кавех вновь слышал лишь тишину, но к ней прибавился гул в голове от громкого стука сердца и собственного дыхания; теперь он не мог даже протянуть руку и узнать, что аль-Хайтам всё ещё здесь, над ним.       Внезапно кончики пальцев, едва касаясь, прошлись плавно с ягодиц на бёдра, заставляя Кавеха невольно напрячься. Это подобие ласки продолжалось достаточно, чтобы он успел ослабить бдительность, потому вслед за шлепком, обжигающим ягодицу, послышался вскрик неожиданности. Кавех замер, тяжело дыша, и начал комкать пальцами подушку и простыню, ощущая, как аль-Хайтам мнёт наверняка покрасневшую кожу на заднице.       — Ответь мне, сможешь выдержать пятнадцать раз так и не издать и звука?       Кавех вздрогнул, сжимая бёдра и сдерживая порыв податься назад, на новое прикосновение. Он, облизнув пересохшие от дыхания губы, пролепетал:       — Смогу.       Сзади послышалось довольное хмыканье.       — Тогда считай.       И тут же на его ягодицы посыпался ровный ряд ударов. Кавех прикусил губу, чтобы сдержать стон, и весь сжался, чувствуя, что возбуждение достигло своего пика.       — Пять, – прохрипел он и осознал, что ткань на глазах намокла. Кавех даже не заметил, как начал плакать из-за переизбытка чувств.       Ещё два удара – судорожный выдох, тихий ответ и понимание, что он больше не выдержит. Он ничего не видел, из-за гула в голове почти ничего не слышал – чувствовал, как аль-Хайтам сжимает одной рукой его бедро, а второй рукой снова оставляет след на уже горящей от шлепков коже.       — Восемь, — с надрывом прошептал Кавех, ощущая, что его действительно вот-вот разорвёт из-за ощущений: ноги так и норовили разъехаться, его в самом деле трясло.       Ещё один шлепок.       — Девять...       — Кончишь только тогда, когда дойдёшь до конца.       Кавех сжал зубы, стараясь взять себя под контроль, но мир словно вертелся во все стороны. Он неслышно всхлипнул, шепча злосчастное «Четырнадцать». И всё прекратилось. Аль-Хайтам оставлял ласковые поцелуи на саднящей коже, мягко гладил напряжённые бёдра и, честно говоря, выводил из себя до белого каления. Сил выдерживать это совсем не было, но Кавех, стараясь дышать как можно глубже, всё ждал, когда кончится эта сладостная пытка.       Он резко вздрогнул, когда почувствовал прохладную смазку, стекающую с ягодиц на бёдра – так сильно зациклился на своём спокойствии, что не услышал ничего, что предвещало бы это. Аль-Хайтам ввёл в него два пальца. Нарочито медленно, издевательски ласково. Кавех почти сошёл с ума, выдыхая судорожно, и ещё немного – воскликнул бы раздражённо, если бы не стискивал зубы так сильно. Аль-Хайтам словно нарочно нагнетал, специально заставлял теряться в ощущениях, но Кавех держался: дышал и старался игнорировать всё, что происходило.       И у него бы всё получилось, если бы не дразнящие пальцы, нежно поглаживающие его изнутри, растягивающие ещё больше. Они давили на простату на каждом втором движении, добивали его и так изнемождённое тело – он, не упавший только потому, что его поддерживали свободной рукой, громко простонал, так и не произнеся «Пятнадцать».       — Как жаль, — протянул аль-Хайтам. Кавех поджал губы. — Видимо, придётся начать с самого начала.       — Нет! — непроизвольный протест хрипом вырвался изо рта. — Хайтам, Архонты, нет! — Кавех всхлипнул, попытался приподняться на дрожащих руках, но свалился обратно.       — Цвет?       — Подожди, — судорожно зашептал он. — Пожалуйста, подожди. Я не знаю, стой.       — Каве, — вкрадчиво позвал аль-Хайтам, и Кавех замер, ощущая осторожный поцелуй на копчике, — я и так жду. Спокойнее.       Всего пару минут тишины, прерываемой только всхлипами, и ответ прозвучал:       — Красный. У меня нет сил – просто войди в меня уже наконец! Иначе я правда упаду в бессознательность и не смогу контролировать свои ощущения.       Кавех выдохнул, жмурясь под повязкой. Аль-Хайтам помог ему перевернуться на спину и вновь устроился меж его ног.       — Вот видишь, какой ты молодец, — прошептал он, оставляя поцелуй на ключицах.       Аль-Хайтам задержался всего на мгновение, чтобы разобраться с презервативом, и медленно вошёл, прижав согнутую в колене ногу Кавеха к торсу. Тот застонал от ощущения наполненности и почувствовал, что чужая рука вновь легла к нему на шею, слабо лишая воздуха, и он неосознанно вцепился в неё пальцами. Когда аль-Хайтам начал двигаться, быстро увеличивая темп, они оба поняли, что надолго их не хватит. Кавех стонал, прерываясь на всхлипы, и не ощущал уже ничего, кроме родного тела, вжимающего его в кровать; он, не задумываясь, царапал ногтями руку аль-Хайтама, пытаясь выпустить всё желание оставить свои отметины хотя бы таким образом. Его не мотало по всей кровати только потому, что уверенные руки этого не позволяли; он готов был практически кричать от чувств и ощущений, нахлынувших на него таким цунами.       Словно сквозь толщу воды – наверное, он всё-таки кричал – Кавех расслышал, что аль-Хайтам говорит что-то о том, как ему повезло любить его, и, всхлипнув, он опустил руки, умоляя:       — Обними.       Аль-Хайтам повиновался, опускаясь ниже, позволяя обвить себя руками и ногами; он, не упуская шанса, оставлял поцелуи и укусы на шее. Кавех пробормотал: «Люблю, самый прекрасный» — и вцепился зубами в плечо аль-Хайтама, позволяя себе наконец-то эту роскошь.       Он кончил первым, срываясь на рыдания от накрывшего оргазма. Голову отключило; Кавех совсем не осознал, в какой момент аль-Хайтам кончил и перекатился с него на бок, закидывая руку на его грудь. Они оба долго тяжело дышали и были слишком вымотаны, чтобы соображать.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался аль-Хайтам спустя их личную бесконечность, утыкаясь куда-то в плечо. Кавех в ответ только неоднозначно промычал, устало пытаясь снять с глаз промокшую насквозь повязку.       — Кажется, у меня ногу свело.       Аль-Хайтам в ответ рассмеялся, не в силах себя держать.       — Старость не радость?       Кавех фыркнул, всё ещё жмуря влажные глаза.       — У меня всё болит, но лучше я себя в жизни никогда не чувствовал, — признался он честно.       Они замолкли, восстанавливая силы. Аль-Хайтам без разбора целовал плечо, в которое всё ещё утыкался, а Кавех поглаживал его по расцарапанной руке. Умиротворённо и спокойно.       — Мне было очень хорошо, — прервал тишину Кавех. — Правда я не понимаю, зачем нужно было мучить меня так расспросами.       Аль-Хайтам хмыкнул.       — Вообще-то я планировал кое-что большее на сегодня...       — Серьёзно?       — Да, но ты меня остановил, — пробормотал он довольно, притираясь щекой.       — Надеюсь, ты рад этому? Тому, что я не погряз в своей вине настолько сильно, — тихо спросил Кавех, выдерживая секундную паузу.       Аль-Хайтам задумался на мгновение.       — Да. Спасибо тебе, теперь я правда спокоен за тебя, — ответил он, расплываясь в умиротворённой улыбке. — А ты? Ты рад этому, Каве?       Кавех молчал, смотря расплывающимся взглядом в потолок.       — Да, несомненно, — ответил он негромко. — И спасибо тебе за это. — Кавех неловко перевернулся и, смотря аль-Хайтаму в глаза, продолжил: — Хайтам, знаешь? Я люблю тебя, — признался он словно в первый раз, вкладывая в каждое слово свои чувства.       — И я люблю тебя, Каве, — вторил ему аль-Хайтам. — Но спать я хочу лечь чистым. А ещё хотел бы обработать твою истерзанную кожу. Может, оставим сентиментальности совсем ненадолго?       Кавех, издав смешок, легко толкнул его локтем и кивнул в согласии.