Таинство покаяния

Всё начинается со смутного силуэта Сандея в отблесках витражных стёкол храма и слегка кружащейся головы от первого пойманного взгляда. Присутствие Галлахера на вечерних проповедях с того момента становится почти фанатично регулярным. Он всегда стоит где-то поодаль, не ступая дальше притвора вглядывается в лики святых на иконостасе и списывает мутное сознание с навязчивыми, бесконечно кружащими в голове бредовыми мыслями на густой смрад ладана и старости, присущий каждой церкви, раз за разом чувствуя на себе чужой изучающий взгляд через всю залу. Растрёпанный Галлахер с трёхдневной щетиной и небрежно свисающим по груди галстуком в стенах святыни выглядит почти вызывающе. Настолько же, как и аспидная ряса с вышитыми узорами на странном священнике, чьи глаза сверкают угрозой и неприкрытым желанием, идя вразрез с сахарной, почти нежной улыбкой. Галлахер чувствует. Ничем неприкрытую усмешку, режущую плотный задымленный воздух своей остротой и пока что играючи дурманящее разум нечто. Он принимает правила этой игры ещё в тот момент, как впервые переступает порог храма. Первая встреча наедине, когда Галлахер дожидается ухода последних, самых запозднившихся посетителей, отпечатывается в памяти почти светящимся взглядом медовых глаз, в центре радужки отдающих в ярко-желтый, пробирающийся в самую душу. Сандей, с выбившимися из-под клобука длинными прядями, плывущим шагом огибает его по кругу и заводит короткий разговор. У Галлахера от чего-то слабеют ноги, и он запоминает чужие слова о греховности и отступлении от праведной жизни тягучими несвязными обрывками, ловя себя на мысли о том, что не имеет даже малейшего желания сопротивляться. Чужой тихий голос затекает в мозг сладкой патокой, подчиняя разум, и Галлахеру больше не хочется врать. Лишь бы не смотреть в его глаза он цепляется взглядом за единственное яркое пятно перед собой – резной серебряный крест, свисающий с шеи и кричащий о неправильности происходящего. «...и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого", – плохо знакомые далёкому от религии Галлахеру строчки маячат где-то на поверхности сознания. Сандей, говорящий устами господа, кажется нарушает и то и другое. Сандей, с отблесками золота в радужке, среди вычурности и великолепия внутренней отделки смотрится гармонично. От него веет огромной, пугающей и одновременно манящей силой. Галлахеру следовало ещё в первый день осознать все риски и бежать от добродушного со всеми священника как можно дальше, пока дыхание не собьётся, а за спиной перестанут маячить купола. Но в голове прочно заседают навязчивые мысли и возвращаясь в собственный дом он хрипло выдыхает в подушку, стиснув зубы и зажмурившись, чтобы не видеть, как собственная рука ползет под пояс брюк. Сандей с бледными ладонями, облачёнными в тонкие перчатки начинает являться во снах и касаться так горячо, что Галлахер просыпается посреди ночи с ноющим возбуждением и влажным бельём. Это похоже на помешательство. Галлахеру нравится. Их следующий разговор загоняет Галлахера в ловушку, в которую он добровольно попадается, подняв высоко над головой белый флаг. –Вы можете прийти исповедаться. Завтра вечером. Считайте это за приглашение, – Сандей открыто провоцирует, –Наши двери всегда открыты для желающих быть ближе к господу. –Обвиняете меня в грешности? И часто вы приглашаете одиноких прихожан на личные встречи, святой отец? – даже осознавая своё положение, Галлахер не оставляет попыток показывать зубы. Сандей без зазрения совести игнорирует первый вопрос, одним только взглядом давая понять, что давно всё знает, нет, даже не так, – что сам является первопричиной. –Только тех, кто не способен противиться соблазнам и страстям, – Сандей смотрит так, будто видит его насквозь и уже пробрался вглубь самых постыдных мыслей. Чем бы не оказалось странное влияние, подталкивающее думать о служителе церкви в непристойном ключе, Галлахер со стыдом и смирением признаётся, что Сандей прав. Ему никто не внушал эти мысли насильно – он взрастил их сам, пока рассматривал чужие тонкие пальцы и запястья в поручах, пока стыдливо отводил глаза от хитрого, изучающего взгляда и влажных губ, пока будто жаждущий упивался, с каждым разом чувствуя чужое влияние, желая дольше находиться под его эффектом. Галлахер теряет рассудок, полностью отдавая себе в этом отчёт. Сандей знает. Не дождавшись ответа, он елейно растягивает губы в улыбке: заранее знает, что это выбор без выбора, и впервые подходит так близко, останавливаясь у Галлахера за спиной. Он снижает голос до мягкого, едва слышного баритона, который на этот раз в тишине храма не отскакивает от расписанного золотом купольного потолка эхом. –Я буду ждать тебя завтра, – по напряжённой линии плеч Галлахера острыми мурашками пробегаются прохладные пальцы, и, оставляя призрачный след прикосновения, Сандей скрывается в глубине алтаря, сверкая в последних закатных лучах солнца серебристыми нитями вышивки на развевающемся подоле рясы. Галлахер на какое-то время так и остаётся неподвижным, пока не отмирает и не проводит собственной ладонью по плечам, ошеломлённо смаргивая мутность в глазах. На следующий день он пропускает повечерие и появляется в проёме дверей, когда храм оказывается уже полностью опустевшим; погружённый в ночной полумрак он освещён только частыми рядами номерных свечей, оставленных прихожанами. Его никто не встречает. Прямо по центру иконостаса приглашающе отворены тяжёлые створы обычно запертых для простых людей царских врат, обрамлённые резной позолоченной аркой, ведущей к алтарю. Осторожно поднимаясь к ним на каменный пьедестал и переступая порог святая святых, Галлахер наконец замечает силуэт. Открывая за собой апсидный выступ алтаря, врата уходят высоко наверх, заканчиваясь сомкнутым полусводом. Среди всего великолепия он не сразу видит отсутствие головного убора на Сандее, и, он едва верит своим глазам: теперь ничем неприкрытые аккуратные крылья, своим основанием уходящие под струящиеся на плечи голубоватые волосы. Золотой нимб причудливой формы, парящий в воздухе за его головой, озаряется тусклым светом луны из окна позади и Галлахер всё сильнее сомневается в реальности происходящего. Призрачного сияния крыльев хочется коснуться, но получается только статуей наблюдать за тем, как священник, – мог ли он теперь называть его так, зная сокровенную тайну? – оборачивается и мягкой поступью приближается вплотную. Чужое лицо перед глазами и собственный разум остаются чёткими, но Галлахер чувствует, как между ними тянутся вязкие волны энергии, от чего-то кажущиеся ему сине-фиолетовыми с вкраплениями золотого. На этот раз все пути отступления давно отрезаны. Ладонь в белоснежной перчатке правильно ложится на щёку, а Сандей сладко тянет губы в улыбке. Это ещё не угроза – думает воспалённым сознанием Галлахер, но, если понадобится, чужой контроль будет способен сломить его до конца. Галлахер не решается проронить ни слова, когда Сандей отходит к престолу с латунным семисвечником и берёт лежащую там длинную верёвку, снова возвращаясь к нему. Персональная пытка начинается в тот момент, когда Сандей начинает не торопясь, с явным знанием дела вязать узлы. Первые витки верёвки проходятся вокруг шеи; кончиками пальцев он касается обнажённых участков кожи в глубоком вырезе рубашки, расстёгнутой на несколько пуговиц. Зафиксировав необходимое количество прочных узлов и протянув верёвку так, чтобы она обхватывала мягкую грудь сверху и снизу, он удовлетворённо выдыхает и невзначай проводит пальцами по нижней части обвязки. По спине Галлахера пробегают мелкие мурашки, а внизу живота теплеют первые искры острого возбуждения, вынуждая прятать стыдливый взгляд за опущенными веками и склонённой головой. Сандей дразнит, не позволяет рукам задержаться на крепком теле дольше положенного, будто сейчас действительно усядется на кафедру в глубине алтаря и вкрадчивым голосом направит пришедшего исповедаться на нужные мысли. Следующие узлы приходятся на заднюю часть, Сандей обходит его и горячо дышит в затылок, пока фиксирует чужие предплечья между собой, легко заводя руки за спину. Пару раз дёрнув запястьями на пробу, Галлахер убеждается в том, что хоть вязь ощущается плотно, верёвки не передавливают кожу до жгучей боли и в случае чего он сможет освободиться даже без чьей-то помощи. Излишне контролирующий Сандей ему доверяет. Внезапное осознание жжёт лицо вспыхнувшим румянцем, а колени заходятся предвкушающей дрожью. Что бы не произошло дальше – ему уже не терпится. Сандей отпускает концы веревки свободно свисать вдоль чужих бёдер и в последний раз невесомыми касаниями проходится по переплетениям, улавливая в тишине тихий вздох. Галлахер, до этого дышащий редко и поверхностно, обжигаясь от каждого случайного касания через ткань рубашки, пытается набрать полную грудь воздуха и осекается на половине, когда верёвка натягивается и сжимает грудную клетку, посылая горячие волны по всему телу. Сандей жадно ловит секундное замешательство взглядом, осматривает сверху-вниз и кажется открыто наслаждается чужой беспомощностью. Он едва касается чужого предплечья, увлекая за собой, усаживается на широкую кафедру и похлопывает ладонью по своему бедру. Взгляд Галлахера на миг выражает непонимание и смятение, и тогда Сандей помогает ему улечься поперёк собственных коленей. В воздухе слышится лёгкое шуршание ткани – снимает перчатки, – догадывается Галлахер и смиренно выдыхает, когда горячая ладонь касается ягодицы через брюки. Сандей мягко поглаживает, сжимает и тягуче перетекает на внутреннюю часть бёдер, касаясь совсем рядом с пахом. Галлахер ничего не может поделать с непрекращающейся дрожью и в разы усилившимся вязким туманом, проникающим в рассудок и обостряющим все чувства до предела, превращая его тело в один большой оголённый нерв. Если Сандей своим гипнозом собирался свести его с ума – предполагает плавящийся под аккуратными касаниями Галлахер, – то он на финишной прямой к своей цели. Его воздействие похоже на сильный афродизиак, что-то, что способно заставить обнажить самые сокровенные мысли без утайки и обличить грехи. Мучительные ласки не прекращаются какое-то время – Галлахер уже не способен уловить его течение; единственной осязаемой точкой становится чужая ладонь, но одновременно с этим, обострённое до предела тело вспыхивает огнём от любого соприкосновения. Краем мутного сознания Галлахер ярко ощущает насколько горячи чужие бёдра, чувствует, как собственный член едва потирается о них каждый раз, когда он ёрзает на месте, чувствует, как в одну из крепко зафиксированных рук вкладывается рука Сандея, переплетая с ним пальцы. Сандей несколько раз сжимает ладонь на ягодицах сильнее, и Галлахер, абсолютно потерявший последние капли собственной гордости утыкается в его ногу лицом, в тщетной попытке спрятаться, и позволяет себе хрипло, приглушённо застонать. Цепкие пальцы сползают ниже, к ширинке, перед этим заставив приподнять таз, звучит оглушительное для Галлахера расстёгивание молнии и с него медленно стягивают штаны, оставляя болтаться на бёдрах, пока в голове всё окружение заглушается бешено колотящимся сердцем. Он намеренно не надевал бельё. –Можешь начинать. Расскажи мне всё, иначе я в любом случае узнаю сам. Ты ведь тоже это чувствуешь, – в его голосе ярко улавливается крайнее удовлетворение, когда рука ложится на обнажённую кожу и снова сжимает-мнёт-тянет. Галлахер оставляет густые мутные капли предэякулята под собой, растирая их по плотной ткани рясы. Левой рукой он сжимает ладонь Сандея в своей, и плавится от концентрированного стыда и нестерпимой чувствительности по всему телу. Тяжёлое хриплое дыхание прерывается в тот момент, когда первый хлёсткий удар режет тишину алтаря. Сразу же за ним следует натужный всхлип, перед глазами Галлахера плывут чёрные точки, а тело реагирует сладкой дрожью. Это невыносимо. –Я.. я представлял вас, жаждал ваших касаний в каждом сне, – следующий удар по другой ягодице вспыхивает жаром во всём теле и ноющим возбуждением. Кажется, Сандей теряет терпение, –Я глубоко каюсь, святой отец.. мне очень стыдно, – его голос дрожит и ломается на полуслове в тихом стоне, когда за ударом следует нежное поглаживание. Из-за своего положения Галлахер не может посмотреть в его глаза, но почти физически ощущает, как они вспыхивают жёлтым и Сандей обнажает зубы в ухмылке. –Когда человеку стыдно на исповеди – это хороший знак. Значит божья благодать уже коснулась твоей души, – он вздрагивает, едва заслышав глубокий, пробирающий до костей тембр голоса. Если Сандей мнит себя богом – Галлахер готов стать верующим. Галлахер рискует рассыпаться по чужим коленям горсткой пепла; под сомкнутые веки всё отчётливее пробираются переплетения синего и золотого, он растекается, заполняет собой голову, будто хочет сам увидеть содержание тех снов. Ещё несколько будоражащих ударов и Галлахер прикусывает ткань рясы: надеется хоть немного отсрочить момент, когда начнёт безостановочно всхлипывать и стонать. Это не сильно помогает. Брошенное в близком к приказному тону «продолжай» пробирается сквозь гущу мыслей и выдёргивает в реальность. К чёрту, у него всё равно нет другого выхода. –Я касался себя, представляя ваши руки вместо своих, смотрел на вас в храме и запоминал каждую деталь, чтобы фантазии граничили с реальностью, – Сандей гладит покрасневшую мягкую кожу и от контраста Галлахера ведёт так, что кружится голова. Остатками сознания он чувствует, что на одеждах под ним образовалось большое, липкое, влажное пятно. Стыд накрывает в разы сильнее. Его неожиданно спускают на пол, заставляя встать на колени меж разведённых бёдер, к лицу подносят массивный крест на серебряной цепи, и Галлахер действуя на одних инстинктах целует его, прикрыв глаза с дрожащими ресницами. На голову опускается край епитрахили, наконец позволяя Галлахеру спрятаться, на несколько секунд выдохнуть спокойно, пока никто не сжирает взглядом его смущение и открытость, посылая по телу горячие импульсы. Между плотно сжатых ног укладывается раскрасневшийся и твёрдый, ещё практически с самого начала их встречи, член. Галлахер не смеет даже подумать о том, чтобы потянуться к нему рукой. Словно сквозь плотный туман и вату в ушах Галлахер слышит тягучий голос, читающий над ним разрешительную молитву. –…властию его мне данною прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих, во имя отца и сына, и святаго духа. Аминь. Сдёрнув полотно с головы, он поднимает его лицо, крепко удерживая подбородок двумя пальцами и вынуждает взглянуть в глаза. Галлахер тонет. В чужих зрачках дрожью скачет слепое желание, настолько сильное, что передаётся ему даже сквозь расстояние между ними, пробирается в самое сердце и сворачивается там тугим комком. Сандей не пытается скрыть того, насколько восхищён. Всё, что происходит дальше, мелькает перед глазами секундной вспышкой. Галлахер едва успевает подумать, как тонкие руки за узлы на предплечьях вздёргивают его наверх, они пересекают несколько шагов зала и его укладывают грудью на холодную поверхность престола, выбивая воздух из лёгких. Запястья легко саднят болью и всё тело разом накрывает огонь. Сандей вжимается сверху, как обворожённый начинает шептать что-то несвязное на ухо, Галлахер не может разобрать язык и плавится, когда чужие руки начинают касаться везде. Он чувствует за спиной копошения, слышит, как Сандей задирает длинные юбки рясы с подрясником и давится стоном, когда его горячий член толкается между бёдер, а руки ложатся на ноги, заставляя сжать их плотнее. Он влажно скользит, проезжаясь по яйцам и основанию члена, высоко стонет на ухо и Галлахеру хочется заскулить. Его трахает нечто с крыльями, называющее себя священнослужителем, на престоле, посреди алтаря храма, - эта мысль тонет на задворках разума со всеми своими «неправильно» и «нельзя», потому что Сандей опускает ладонь без перчатки на его член и так мучительно-приятно покручивает плотно сжатым кулаком вокруг головки, надрачивая ему, что мыслей в голове не остаётся совсем никаких. От того, как сильно течёт Сандей, между бёдер почти сразу становится влажно, и от скользких хлюпающих звуков, держащемуся изо всех сил Галлахеру становится ещё хуже. Ускорившиеся толчки бёдер и чужая рука на члене накрывают почти одновременно, Сандей стонет на высокой ноте, а Галлахер тонет в черноте перед глазами, когда тяжёлое прерывистое дыхание совсем не помогает пережить сладкую судорогу, прошившую всё тело. Сандей валится на стол рядом, его грудь высоко и часто вздымается, а крылья, начавшиеся светиться ещё интенсивнее, мелко подрагивают. Он выглядит как божество в своей обители и Галлахер очень надеется, что последние, отступающие из собственной головы потоки энергии успели захватить эту мысль и передать Сандею. Лениво поднимаясь, он обтирает себя и Галлахера прямо богато вышитой тканью собственной рясы, в следах от спермы выглядя ещё развратнее, и наконец берётся за то, чтобы развязать его руки. С этого дня визиты Галлахера в храм не становятся реже.