Ядовитые

Её выдал взгляд. Не походка, хотя идентичность бросилась в глаза, когда она уходила. — Спасибо, не стоит. Она смахнула его приглашение, будто надоевший тополиный пух. Каждый её шаг, а их было целых шесть до поворота, отличался мягкостью и стремительностью. Так могла ходить балерина из шкатулки, разбуженная к жизни злым чудом. Феликс оказался вновь на площади Бастилии. Весь солнечный свет того майского дня прилип, обнял, укутал силуэт Квин Би. В её одеждах было достаточно белого и золотого, чтобы она выглядела святой, и достаточно чёрного, чтобы усмотреть в ней маркировку «сделано в аду». Ветер сминал её плащ. Солнечный свет… Но хватило одного взгляда, вырванного из суеты и скрежета. Квин Би смотрела, конечно, не на Феликса. Но он унёс с собой, сам и не понимая зачем, апокалиптическое электричество голубой радужки. В тот день он получил сотрясение, ушиб нижнего ребра, но сам виноват — играл в мученика, в дурачка, и получил то что причитается. Небольшая расплата за сохранение личности Махаона в тайне. Хлою выдал взгляд. Во-вторых, конечно, странное неравнодушие к имени Арахна. Громко проигнорированный вопрос про участь полицейской службы. В конце-концов, то, как она почти вточила его в стену. Даже смешно. Будто она и не заботилась о том, чтобы сохранить свою служебную тайну. — Я знаю, кто такой Махаон, — бросил Феликс ей в спину. Хлоя остановилась. Плечи напряглись, но почти сразу опустились. — Неужели? Тогда назначь нам встречу, — она бросила всё это, едва обернув голову. — Всего доброго. Назначить встречу… Феликс улыбнулся, сконфуженный этим определением. В голове зашевелились идеи, варианты: удачные и откровенно жалкие, другие — спорные. Куффену она, конечно, не могла не запомниться. Феликс обнаружил несколько попыток нарисовать её на обратной стороне какого-то испорченного бланка. — Ты её знаешь? Лука смотрел на него так, словно уже убедился в своих подозрениях. Феликс перевернул бланк и бросил его на стол. — Нет. Куффен был кем-то, для кого во всей больнице не находилось ярлыка. Феликс обвёл ординаторскую взглядом. Вот, Джена, мать-одиночка, очень добродушная медсестра, и никто не знает про её две попытки свести счёты с жизнью. Джена берёт в руки пульт, мягкий гул телевизора превращается в секундную какофонию, которая вскоре становится весьма очевидной. — На теле мадам Дуан обнаружили характерную отметину. Свидетелем страшной гибели стали двое детей и соседка. Конечно, Джена ругается и качает головой. Лука не подаёт виду, больше заинтересованный рабочим графиком. — Дети кричали, — сильный марсельский акцент режет ухо. — Я примчалась. Клара лежала на полу, задыхалась. И когда из её рта вылезла бабочка, я думала, что умру от страха там же. Феликс морщится. И от реплик Джены, и от бездушного Куффена, и от продолжающих обсасывать подробности новостей, — он сбегает. Совершает обход. Скурпулёзно. Вонзает всё своё внимание в анамнез, в чужие тела, точно так же, как и заглядывает в зрачки. Никакой небрежности, никакой машинальности. Машинальность — второй враг хирурга. — Ты необычный юноша, — старушечий голос надламывает внутренний покой. Абсцесс, чрезвычайно запущенный, и Феликс помнит, что ему снова пришлось прибегегать к экстренным методам. Он помнит и Клару Дуан. Нет, об этом думать сейчас не следует. Феликс улыбается и просит медсестру поменять повязки. Старушка прикрывает глаза. — Я ощущала бога. — Это общий наркоз. Частое явление. Нет, мысли всё-таки возвращаются к Кларе Дуан. Закрытая черепно мозговая. Четыре балла по шкале Глазго. Разрыв кровеносного сосуда… Состояние было тяжёлым, Феликс не мог не уцепиться за тот самый, крайний вариант. Он рисковал в любом случае. И, получается, что только для того, чтобы Арахна вновь забрала жизнь к себе в лапы. Во внутреннем дворе монотонная тишина. Пятна луж, в которых висит блеклое небо. Сигарета почти не ощущается. Может, пора завязывать, и это последняя… Маленькая бабочка садится на фалангу согнутого пальца. «Живая», — думает Феликс, — в отличии от тех, что заморил паучий яд». 2. — Как ощущения? Зои Ли пошевелила бледными губами. — Неплохо. От сестры в ней мало — только волосы да цвет глаз. Нет, глаза всё-таки трудно назвать похожими. У Зои они почти серые. Феликс задал ещё ряд обыденных вопросов. — Никаких физических нагрузок, если есть вредные привычки… — Она не курит, не употребляет и даже не пьёт. Феликс обернулся не сразу. По палате разбрелись сонные лучи солнца, прорезавшиеся сквозь жалюзи, и поплыл невыносимо свежий запах парфюма. По волосам Зои забегали блики. Как будто одно присутствие Хлои пригласило солнце на небо. Феликс нахмурился, не зная как воспринять эту очевидную ересь, возникшую в его голове. — Вы рано. Хлоя выглядела по-другому. Даже смотрела на него иначе. Наброшенный на плечи халат только оттенял появившуюся в её глазах решимость. В руках она держала перчатки. Феликс сообразил, что эта боевая готовность — не имеет к нему никакого дела. — У меня очень плотный график. — Могу представить, — он позволил себе тень ухмылки. Холодный намёк. Хлоя осталась безучастной. — Вы нас не оставите? Зои завозилась в койке. — Доктор, она имела ввиду, что очень ценит вашу… — Брось, — Хлоя фыркнула. — Я имела ввиду, то что имела ввиду. Она по-хозяйски умостилась на свободной части кровати. Сложила руки на коленях и выпрямила спину. Феликс заметил тонкую растерянность, шевельнувшуюся во взгляде Хлои, но не смог определить, к чему она относилась. Может, она плохо понимала, как вести себя с ранеными или больными в целом. Может, её смущал стойкий колючий запах палаты — увы, его Феликс уже почти не различал. В нём напротив выработалась чувствительность ко всем ароматам из вне, будь то бензиновые выхлопы, талый снег или запах лайма… — У тебя болит что-нибудь? — голос Хлои непривычно слаб, будто она не верит в то, что произносит. Зои отвечает движением головы. — Тогда, может, расскажешь, что ты делала на крыше? Погоди. Хлоя обернулась. Халат с прощальным шорохом свалился с её плеч. — Ты всё ещё здесь? — её интонации стали прежними. — В этом есть необходимость? Феликс подошёл ближе. — Прошу прощения. Я задумался. Он поднял халат и накинул его обратно, отмечая, что цитрусовое облако стало плотнее, гуще... а телефон Буржуа носит так ненадёжно в кармане пиджака. Хлоя вцепилась в его запястье, заставляя наклониться ближе. Она ничего не заметила. — Что ты себе позволяешь? — Обычная вежливость, не берите в голову, мадам Буржуа. Я пойду. Всего доброго. Если слух не подвёл, то в ответ досталось прохладное «нелепость!», которому очень хотелось усмехнуться. Однако повода всё же не было. Докторам не по статусу склабиться, покидая палаты. В коридоре звенело эхо разбуженной к жизни каталки. Где-то в сплетении молочных стен просил уделить внимания телефонный звонок, противный такой, пиликающий… Феликс вытащил из кармана чужой мобильник. Ничего необычного, матовая поверхность чехла, пин-код, который, возможно Феликс смог бы подобрать, пока спускался по лестнице… Но его не интересовало содержимое: данные, переписки, компромат. Боже, чтобы получить это, ему бы и не пришлось залезать в чужой карман. За регистрационной стойкой прохлаждалась новая сотрудница, увлечённо рассказывая что-то Куффену. Тот, весьма вероятно, и вовсе не планировал задерживаться. Он лениво посмотрел на Феликса, продолжая подпирать локтём столешницу. — Кто-то оставил в приёмном отделении. Пусть здесь полежит, ладно? — Феликс опустил телефон перед девушкой. — Думаю, первым делом этот растяпа сюда и сунется. Лука проводил его действия и слова равнодушным взглядом. Феликс предпочёл, чтобы его тут и вовсе сейчас не было. Какой этот Куффен вездесущий, и всегда не вовремя. — Не составишь компанию? — Лука вытащил из-за уха сигарету. — Я… — почему-то не нашлось причины отказать. — Составлю. Лука наградил его улыбкой и вздёрнул брови, обращаясь к девушке за стойкой: — Удачи, Клэр. С неба сыпалась мелкая побелка. Ветер вспорол ворот халата, и под него мгновенно залез влажный холод. Лука прищурился на солнце, резкое, зимнее. — Почему… — он щёлкнул зажигалкой. — Почему бабочки? Сигарета в пальцах Феликса дрогнула, но он донёс её до рта, и затянулся почти, не вдыхая дыма. — Не совсем понимаю. — Внезапно, да? Прошу прощения. Просто стало любопытно, почему Махаон выбрал каких-то бабочек. Вокруг столько... Разнообразия. — Ты серьёзно хочешь обсудить это со мной? — Феликс слегка улыбнулся. — Хорошо. Я допускаю, мысль, что он не выбирал. — Как так? Все говорят, что есть некие камни чудес. — Думаю, это чушь, — глухо отозвался Феликс. — Надо же как-то было объяснить людям, что по миру носятся психи, вооруженные сверхъестественными силами. Вдалеке закричала полицейская сирена. Лука даже не обернулся, Феликсу стало необъяснимо неуютно под его дотошным взглядом, который уже не смущал острый свет или несущийся в порывах ветра снег. — Не буду говорить, что я не думал об этом. Просто странно. Бабочки совсем не вяжутся с образом злодея. Феликс и не заметил, как из него вырвалось: — А пчёлы? Куффен смял в пальцах окурок, наконец отведя глаза. Он улыбался. — Опасные, жестокие создания. Снегопад усилился. В воздухе пахло водой, разбавленной дымом. Феликс не мог не согласиться. И всё-таки оставил своё мнение при себе. «Во всяком случае пчёлы не охотятся на бабочек», — он хотел сказать это, но прочёл в лице Луки нехороший намёк. Скажешь, что вертится на языке — и не отвертишься, попадёшься в ловко выброшенный сачок. Феликс передёрнул плечами. Он никогда не понимал этих игр… — Вот я и думаю, — снова заговорил Лука, ненароком начав возвращаться к дверям. — Что, если Махаон и не… — Злодей? — усмехнулся Феликс, что больше походило на то, будто он подавился холодным воздухом. — Не самые безопасные размышления. — Свобода подразумевает, что размышлять можно о чём угодно. — Подразумевает. Это безупречно подходящее сюда слово. Феликс придержал дверь, в которой на секунду отразился облезший двор, недовольное небо, и их раздумчивые лица. Лука проскользнул вперёд и тут же оборачиваясь, бросил: — Спасибо за компанию. Было приятно... Ну, увидимся! Он помахал рукой в довершение сказанной слишком бодрым тоном последней фразы. Феликс поморщился. Противное чувство… Будто обвели вокруг пальца, что само по себе паршиво, но при этом ты не понимаешь, где именно, и для чего. С таким же раздражением Феликс разглядывал испорченные рентгеновские снимки. Вот что ему всегда напоминал Лука: размытые синие пятна на чёрном фоне.