Under your scars

      — Что будем делать? — Тав бессильно оседает на пол, глядя, как дроу предпринимает отчаянные попытки по десятому разу перевернуть тут всё вверх дном.       — Искать. — Короткий рубленый ответ сопровождается оглушительным грохотом, с которым отлетает от стен и пола бесполезная ветошь, доверху заполонившая собой небольшое помещение.       — От того, что ты пнёшь этот дырявый котёл посильнее, корона из него не вывалится, — устало замечает воровка, наблюдая за истерикой напарника из-под полуприкрытых век. Схватка с Цербером её изрядно измотала, она голодна и если честно, уже хотела бы вернуться домой. — Нужно искать выход из этого подземелья, а не артефакт, которого очевидно здесь нет.       — Заткнись! — сквозь зубы огрызается Тарвен. — Лучше бы помогла.       — Чем? Идиоту понятно, что короны тут нет. Ты ошибся, такое случается. Нам пора возвращаться.       — Без короны мы отсюда не уйдем.       Так вот, значит, как выглядит упрямство со стороны. Бедный Густав в своё время, должно быть, сильно натерпелся с ней из-за подобных заскоков.       — И что делать предлагаешь? По сотому разу заглянуть под каждую гнилую доску? — Сил спорить совершенно не остаётся, поэтому Октавия разрешает себе расслабленно откинуться на прохладную каменную стену. — Тут кроме этой штуки, которая предположительно отключает ловушки в полу, ничего не было.       Одинокий рычаг в стене, неприметно торчавший из-за коробок, они дёрнули в надежде, что откроется какой-нибудь тайный проход, но по залу раздались лишь тихие щелчки, один за одним, откуда-то со стороны каменных плит. Остальное же осталось абсолютно неизменным.       Тарвен делает несколько глубоких вдохов и садится напротив. В какой-то момент Тав даже становится его немножечко жаль. Вся самоуверенность, демонстрация силы и ледяного спокойствия рушатся на глазах вместе с чётко выверенным планом. Дроу сидит перед ней растерянный и сбитый с толку, задумчиво жуёт губы, глядя куда-то в пустоту.       — Мой тебе совет… как… — Тав обрывается. Как кто? Она ему не подруга, чтоб давать непрошеные советы. Тем не менее, какой-то нелепый приступ сочувствия заставляет её продолжить. — В общем… Чего бы вы там с Энвером не задумали, не подпускай его слишком близко. Ублюдок предаст тебя при первой же возможности.       Чародей лишь скалится в ответ, совсем недобро, но за жёстким стальным взглядом мелькает едва уловимая горечь.       — Ты меня не знаешь.       — Я знала столько отморозков, что вряд ли ты меня чем-то удивишь. — Кем бы ни был этот странный выскочка, он вовсе не похож на опасного головореза: такими изящными пальцами разве что замки вскрывать, а не людей. — Не стоит так сильно драматизировать. У каждого свои скелеты в шкафу. Уверена, у тебя они безусловно есть, как и у меня, и у любого в Нижнем городе. Но это не делает тебя отъявленным мерзавцем.       — У меня в шкафу целое кладбище. — Задумчиво хмыкает Тарвен, совершенно без злобы или привычной надменной нотки, скорее, будто констатирует факт.       — У меня был… Есть один знакомый, который мог бы сказать про себя то же самое. — Тав закрывает глаза, представляя бледного эльфа. — Он загубил сотни, может даже тысячи невинных душ.       Ей настолько хочется сейчас обнять Астариона, уткнуться в шею и просто быть рядом, что воровка мысленно обещает себе так и сделать, если вдруг им ещё посчастливится встретиться. Пусть даже вампир будет отбиваться и ворчать, Октавия не простит себе, если не попытается.       — И ты всё ещё с ним общаешься? Зная, что он это сделал… — возможно ей кажется, но голос дроу словно пропитан едва ощутимой тоской и одиночеством.       — Да. То есть сейчас нет, но не по этой причине. — Она тяжело вздыхает, уперевшись подбородком в коленки. Чёртов вампир не желает покидать мысли. Сколько бы жизней он не загубил, она готова простить ему их все, только бы увидеть снова. — Он… делал это не по своей воле, а по приказу жестокого хозяина…       — Всегда есть выбор. — Хрипло перебивает чародей, безрезультатно пытаясь растопыренными пальцами зачесать назад растрепавшиеся волосы. — Если не хочешь убивать, можешь сдаться и умереть сам. Значит, не такой уж твой дружок и высокоморальный, раз ценит свою жизнь выше других. Впрочем, мне плевать.       — Звучит как-то уж слишком радикально. Для тех, кто сам не стремится умереть, этот моральный выбор всегда будет в пользу собственной шкуры, — успевает парировать Октавия, но дроу уже её не слушает, вновь погрузившись в собственные размышления.       И опять давящая тишина. Настолько невыносимая, что Тав поднимается с пола, чтобы размять конечности. Огромная туша цербера всё еще лежит на другом конце зала, слабо освещаемая кристаллами.       — А ты не думал, что… — Призрачная мысль мелькает в голове так быстро, что Октавия едва успевает поймать её за самый хвост. — Вся эта яркая иллюминация с ловушками и защитными рунами — просто для отвлечения внимания?       — Очевидно.       — Мы пошли от входа направо и там встретили цербера. — Октавия раскручивает логическую цепочку дальше. — Как думаешь, если бы мы пошли по левой стене, там был бы кто-то?       — Мы столько шуму наделали, что если бы и был, давно бы нас нашёл, — Тарвен подаётся вперёд, начиная понимать, к чему она клонит.       — Значит не просто так псина лежала именно в том углу. Он что-то охранял…       Дроу молча срывается с места, быстрым шагом удаляясь в темноту и только неизменные голубоватые огоньки подсвечивают худощавый силуэт. Приходится почти бежать, чтобы успеть за удаляющейся долговязой фигурой.       — Знаешь, мы тут во Вратах Балдура пользуемся такими словами, как «спасибо», или «пожалуйста», например…       — И другим речевым мусором, который заставляет вас почувствовать себя хоть немного значимыми, — устало заканчивает фразу чародей.       Тав лишь раздражённо рычит в ответ. На краткий миг появилась надежда, что выведи она на откровения этого выскочку, они вместе смогли бы объединиться против Горташа и как следует навалять ублюдку. Но Тарвен снова отгораживается ледяным заслоном, лишь на мгновение приоткрыв ей себя настоящего. Будто боится чего-то или… кого-то.       Главный зал оказывается не таким и большим, если не красться вдоль стены, ощупывая каждую плитку под ногами. Дверь они находят почти сразу. Совсем непримечательная, она сливается с серым камнем во мраке. Наученный горьким опытом, дроу пропускает воровку вперёд.       — Магических печатей я не чувствую. Похоже, их тут нет, чтобы не привлекать ненужное внимание.       Тав опускается на колени и осматривает дверную ручку. Никаких ловушек. Видимо, хозяин решил, что огромной псины на входе будет достаточно, а кто пройдёт и это испытание, тому ловушки уже не помеха.       — Я думала, сокровищница будет наполнена… ну, сокровищами. — Разочарованно выдыхает Октавия, когда они наконец проникают внутрь.       Так называемая «сокровищница» Мефистофеля скорее напоминает пыльный архив или заброшенный музей. На постаментах, накрытые стеклянными колпаками, покоятся невзрачные на первый взгляд предметы, под каждым из которых — золотая табличка с подписью. Комнату освещают голубоватые кристаллы, свисающие с потолка на манер сталактитов.       — Ничего здесь не трогай, — строго бросает чародей, продвигаясь вглубь помещения, между экспонатов.       Октавия и не собирается. Чтобы украсть отсюда что-то, нужно понимать ценность артефакта и точно знать, кому его впарить по выгодной цене. А надписи на табличках дают не очень-то много подобной информации. Поэтому перспектива стащить наугад неизвестно что совсем не стоит потенциального риска быть поражённым каким-нибудь охранным заклятьем.       Корона сразу привлекает их внимание, светясь тремя разноцветными камнями на навершиях. Дроу не может скрыть возбуждения, отражающегося в стальных глазах.       — Проверь ловушки. — Его шёпот почти благоговейный. Что такого особенного в этой штуке, которая так сводит его с ума? Октавия видела множество ювелирных изделий и эта вещица даже вполовину не так изящна, как большинство средненьких диадем, что ей приходилось красть.       Тав опускается на одно колено, выискивая потайные ловушки. Пока воровка обезвреживает очередной хитрый механизм, Тарвен распутывает магическую печать, наложенную на стеклянный купол. Та едва мерцает желтоватым светом, когда чародей осторожно тянет за ниточки Плетения.       — Не будь ты таким жопошником, из нас получилась бы неплохая команда. — Кто знает, может быть, дроу действительно вписался бы в их с Астарионом маленькую банду, если б не его сотрудничество с Энвером и прескверный характер. Им как раз очень не хватало кого-то, сведущего в магии. Гуса, конечно, никто не заменит, но как бы ни тяжело это было признавать, заклинаниями высокомерный зануда орудует не хуже её почившего брата.       — Команда домушников? — Тав готова поклясться, что его рот едва заметно трогает совсем беззлобная улыбка. — Я не настолько ещё отчаялся в этой жизни. Однако должен отметить, свою работу ты действительно делаешь неплохо.       — Неплохо? Вот так ты оцениваешь спасение своей руки? В «неплохо»?       Тарвен молчит какое-то время. Октавия думает, что он опять потерял интерес к их перепалке, переключив всё внимание на обезвреживание печати, но дроу внезапно выдаёт то, что заставляет воровку на мгновение застыть в удивлении, едва не выронив из рук инструменты.       — Спасибо.       — Что, прости?       — Спасибо, что спасла мне руку. — Признание звучит неловко, обесцвеченным голосом, будто дроу не знает, какую интонацию вложить в слова.       — О, дракон сказал доброе слово? — Хмыкает она, поддевая очередную пружину.       — Если ты из тех, для кого много значат слова, а не действия, мне не сложно. — Пепельные губы растягиваются в едкой ухмылке. — Коль скоро в следующий раз это пошлое словечко спасёт мне конечность, то может не такое оно и бесполезное.       — Только я успеваю подумать, что ты нормальный, как ты разрушаешь последние остатки веры в тебя. — Теперь она чувствует, что выпросила эту благодарность, точно брошенную вшивой дворняге кость. И от этого на душе становится мерзко и обидно.       — Не очаровывайся и не будешь разочарована. — скалится в ответ чародей, продолжая разматывать печать.       Когда дроу аккуратно поддевает и ставит на пол стеклянный купол, они обнаруживают, что на шёлковой подушке рядом с короной лежит свёрнутый в трубочку пергамент. Тарвен спешно хватает записку заинтересованно пробегается глазами.       — Что это?       — Можно сказать, инструкция по применению. — Расплывается в холодной змеиной улыбке маг, засовывая свиток в заплечный мешок вместе с артефактом. — Пожалуй здесь мы сделали всё, что нужно. Пора выбираться.       Тав не успевает опомниться, как чародей открывает портал, грубо хватает её запястье и тянет за собой.

***

      «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.»       Энвер тяжело дышит, откидываясь на подушки, потирает красные полосы на запястьях и косится в сторону баалиста. Тёмный взгляд скользит по вздымающейся пепельной груди, но кроме сытого удовлетворения с нотками лёгкой похоти прочитать в нём что-либо сложно. Тарв задумчиво сверлит взглядом пальцы собственных ног, не удостаивая Горташа даже мимолётным вниманием.       — Ты сегодня особенно погружён в себя, друг мой. — Палец, украшенный массивным золотым перстнем, очерчивает выступающие рёбра, спускается в животу, рисуя узоры на серой коже.       «Друг…», губы растягиваются в невольной усмешке. Вот это уж точно вряд ли. У Тарвена нет друзей да и не будет уже никогда, учитывая специфику его деятельности. Но кто же тогда ему Энвер? Враг? Нет. Пока что нет. Пожалуй, сюда подходит слово «союзник». А ещё любовник. Иронично, что это слово происходит от слова «любовь», но никакой любви к бейниту дроу не чувствует. А чувствует ли он вообще что-либо или за годы затворничества в баалистских катакомбах дроу успел убить в себе вообще всё?       — А ты особенно наблюдателен, партнёр.       Отец зачем-то создал его смертным, наделив всеми сопутствующими слабостями живого тела. И похоть — не исключение. Но вот когда приходит разрядка, когда напряжение выплескивается наружу, отдаваясь по телу мелкой дрожью, её место занимает отвращение. К себе, за собственную бесхребетность, слабость и очередную неспособность противостоять животному магнетизму бейнита. К Горташу за его несовершенство, к его мясистым рукам, поросшим грубым чёрным волосом, хриплому голосу, что неизменно оставляет мурашки по коже, когда Энвер наклоняется ближе, покусывая ухо дроу, к острому тёмному взгляду, прошибающему ознобом до костей на некогда, должно быть, красивом, но сейчас обрюзгшем лице. Человеческий век короток и избранный Бейна входил в тот этап своего существования, когда он ещё вроде бы полон сил, но уже не так привлекателен. Тарвен, как ни копался в себе, так и не смог понять, почему его так тянет к этому амбициозному самодовольному хмырю. Уж точно не за внешний вид и очевидно, не за чувство стиля, которое у бейнита, похоже, отсутствует напрочь.       — Так расскажешь, в чём дело? — дыхание щекочет самый кончик острого уха, отчего дроу невольно прикрывает глаза, сглатывая комок в горле. — Я мог бы помочь.       — Ну разве что знаешь того, кто находился на грани жизни и смерти, но так и не покинул этот мир. — Тарв дёргает головой, пытаясь сохранять самообладание.       — М-м-м… — Горташ прикусывает губу, задумчиво прищурив глаза, поднимается на локте и нависает над баалистом. — По юности и неопытности я часто не следил за тем, чтобы добивать неугодных. Возможно, кто-то и остался, постараюсь навести справки. Могу спросить, к чему у тебя такие специфические запросы?       — Не у меня, — не то, чтобы Тарвен любит делиться подробностями дел культа или своими отношениями с Отцом, но в последнее время нечестивый бог слишком уж часто подбрасывает задачи, одна другой заковыристей. Может, действительно есть смысл хотя бы попытаться поискать помощь на стороне, раз уж её предлагают?       — Понял. — Энвер лишь коротко кивает, удерживаясь от дальнейших расспросов. — Мы достанем тебе такую жертву, можешь на меня положиться. Твой папочка будет доволен.       Короткий, совсем невесомый поцелуй в висок сквозит чем-то странным и непонятным. Не похотью и не соблазнением. Под рёбрами колет доселе неведомое чувство и дроу отбрасывает накрывающую панику вместе с тяжёлым пуховым одеялом.       — Мне пора. Дела культа. — дрожащие руки едва проскальзывают в просторные рукава мантии. Сейчас ему хочется только одного: уйти и не оглядываться. И поскорей унять заходящееся в безумии сердце. Нет, так быть уж точно не должно!

***

      Тарвен ненавидит крики. Посторонний шум всегда отвлекает, мешает сосредоточиться. Поэтому каждый раз, когда на стол ложится очередной экземпляр для препарации, он как правило обездвижен паралитиком или соответствующим заклинанием. Вот и сейчас лежащий на широком каменном столе дварф пучит глаза, часто дышит, пытается хрипеть, но не может произнести ни звука, пока острый скальпель разрезает кожу от пупка до грудины.       Если бы дроу был гуманистом, он обязательно передал бы свой пухлый дневник какому-нибудь талантливому врачевателю. Столько знаний о живых гуманоидных организмах не собирал, должно быть, ни один лекарь. Все они препарируют уже мёртвые тела, наверняка никто из них не делал ничего подобного с живыми. Эти исследования, должно быть, помогли бы вылечить множество болезней…       Скальпель скользит сквозь жировую ткань, прорезает мышечную.       — М-м-м… а печень-то жирком поросла. Любишь нездоровую пищу, дружище?       Дварф ожидаемо не отвечает, пялясь на своего истязателя агонизирующим взглядом. Вот-вот отключится от боли, Тарву такого не надо. Дроу качает головой, подцепляет тонкими пальцами один из многочисленный пузырьков и капает несколько капель обезболивающего в приоткрытый рот испытуемого. Достаточно, чтобы притупить боль, но всё ещё не так много, чтобы жертва потеряла чувствительность.       «Печень увеличена в размерах, покрыта висцеральным жиром», буквы ложатся на пожелтевшую бумагу идеально ровным рядом.       Тарвену абсолютно плевать, найдёт ли кто-то его дневник и что подумают о способах добычи такой ценной информации. Все эти вскрытия пробуждают в нём чисто исследовательский интерес. Это помогает успокоиться, очистить сознание…       — Хозяин! — Скелеритас, такой раздражающе внезапный, расплывается в раболепной улыбке, как обычно появляясь из воздуха в самый неподходящий момент.       — Учись пользоваться дверью. — Отрезает Тарвен, бросив на дворецкого уничтожающий взгляд.       — Прошу прощения, хозяин. Ваш недостойный слуга имеет отвратительную память! Можете наказать меня за это, милорд, Скелеритас примет любую участь от ваших прекрасных рук.       Дроу раздражённо откладывает скальпель и потирает переносицу. Сейчас он не в настроении проводить кровавую экзекуцию над дворецким. В своё время Тарв изрезал его вдоль и поперёк, а Гнус только восхищённо верещал от радости. С годами истязание слуги стало приносить всё меньше удовольствия: всё равно отрегенерирует и приползёт обратно.       — Ты пришёл сюда, чтобы я тебя порезал на лоскуты, или у тебя действительно что-то важное?       — Хозяин, простите недостойного дворецкого! — Гнус втягивает голову в плечи и отступает на шаг назад. — К вам посетитель…       Тарв вопросительно выгибает бровь.       — Кого принесло в такой час? Я никого не ждал…        Баалист перебирает в голове тех, кому мог так срочно понадобиться. Настолько, что его посмели оторвать от дел. Орин? Саревок? Кто-то из новеньких имел наглость наплевать на субординацию? Ответ вламывается в его рабочий кабинет бесцеремонно, громко, блестя дешёвыми побрякушками и воняя резким парфюмом.       — Прости, не мог ждать, пока твой нерасторопный дворецкий тебя позовёт. — Энвер очаровательно улыбается во все тридцать два.       Дроу отмечает, как он изменился: вместо привычного гнезда на голове, небрежной щетины и печальной траурной кромки под отросшими ногтями — гладкий подбородок, зачёсанные назад тёмные волосы и аккуратный маникюр. Правда вот с парфюмом и количеством золота в своём туалете партнёр явно перестарался.       — У тебя должна быть очень веская причина…       Тарв не успевает договорить, потому что Энвер бесцеремоннейшим образом подхватывает его за талию и притягивает к себе.       — Ты себе не представляешь насколько.       Любой другой за такую дерзость обратился бы кучкой пепла, но ему дроу спускает это с рук, хоть и морщит нос от смеси плохого одеколона и крепкого табака, столь отвратительно вторгшихся в личное пространство вместе с носителем.       — Это касается короны или… м-м-м… моей личной просьбы?       — И то, и другое… — Бархатный голос прямо над ухом снова вызывает непрошенные мурашки вдоль хребта.       Подавить в себе желание сбросить со стола несчастного распоротого дварфа, схватить Горташа за волосы и грубо взять, прижимая его наглую физиономию к холодному мрамору, оказывается крайне трудно. Дроу делает несколько вдохов, чтобы вернуть ледяную маску на лицо.       — Дай мне десять минут. — Тарвен легонько упирается в волосатую, едва прикрытую грудь, отталкивая от себя напористую тушу.       Энвер неохотно отстраняется.       — Я, между прочим, проделал сюда долгий и весьма зловонный путь, чуть было не изгваздал новые сапоги.       — Раз так жаждал меня увидеть, подождёшь сколько нужно. — Тарва слишком уж конфузит тот факт, что его застукали в потёртом, заляпанном кровью рабочем халате и гулькой наспех скрученных волос. И нет, это вовсе не потому, что перед Энвером он хотел бы всегда выглядеть безупречно.       — Ты беспощаден.       — Сочту за комплимент.       — И скажи своим культистам, что завязывать глаза будущему лорду, чтобы провести по вонючим подземельям, более не обязательно, — «будущий лорд» складывает руки на груди, изображая оскорблённую невинность. — Тебе не кажется, что эта твоя параноидальная мания скрываться от меня неуместна учитывая, сколько я для тебя делаю?       Баалист по-драконьи сощуривает глаза, склоняя голову на бок. Сохранить в тайне точное расположение храма было основным требованием Тарва, когда Горташ изъявил желание встречаться не только на его территории. И всё шло хорошо до этого момента. Неужели без пяти минут герцог почувствовал власть и решил, что Тарва можно продавить? Как бы не так. То что дроу испытывает к бейниту какие-то чувства, отличные от ненависти, презрения или желания вспороть горло острым ножом, совсем не означает, что он будет позволять собой вертеть.       — Лорд Горташ, вы кажется забываете, что здесь вы находитесь исключительно на моих условиях и по моему желанию, — резкая смена тона с игриво-дружелюбного на отстранённо-холодный заставляет Энвера в удивлении приподнять брови. — Если настаиваете, мы можем перенести наши деловые встречи исключительно в ваше поместье.       — Даже так… Понятно.       — А теперь прошу дать мне время, чтобы подготовиться к аудиенции. Дворецкий проведёт вас в зал ожидания.       Давая понять, что разговор окончен, Тарвен поворачивается к телу на столе. Горташ какое-то время насупленно молчит, пока Скелеритас не уводит его прочь из кабинета.       — Вот так вот пускаешь его в постель, а он начинает лезть в душу, — раздражённо бурчит под нос дроу, не то самому себе, не то едва живому дварфу.

***

      Рунный круг слабо светится фиолетовым сиянием. Третья телепортация за день даётся девчонке гораздо легче, её уже даже не выворачивает. Тарвен с наслаждением вдыхает знакомые ароматы гниющей плоти, крови, отсыревшего камня и чернозёма. Дом. Привычная обстановка вселяет спокойствие в баалиста. А вот дикарка, округлив глаза, с видом неподдельного ужаса озирается по сторонам.       — Это что ещё за срань? Пахнет, как в мертвятнике, — воровка сплёвывает под ноги, натягивая на нос шейный платок.       — Мы находимся рядом с храмом. — Сдержанно отвечает дроу, не спуская внимательного взгляда со спутницы.       — Храмом? Какое должно быть божество, чтобы храм в его честь воздвигли в такой клоаке?       Тарвен поджимает губы. Неприятные эпитеты в сторону дома задевают за живое. Но с другой стороны, не каждый плебей способен оценить мрачную красоту и величие этого места и реакция воровки — яркое тому подтверждение.       — Вижу ты не сильно-то разбираешься в религии. Это весьма подходящее место для храма бога убийств.       На кончиках пальцев вспыхивают язычки пламени, но дроу медлит, пряча руку за спину. Есть ли шанс, что после всего того, что они сегодня пережили, девчонка сможет его понять? В конце концов, вдруг её слова о том, что из них могла бы получиться хорошая команда, всё же искренни? Они действительно недурственно сработались, сумели скооперироваться, чтобы завалить огромную трёхглавую тушу цербера. Да и мозги у этой уличной крысы соображают весьма неплохо: догадалась, где может быть сокровищница, пока Тарвен зациклился на бесполезной кладовке. Такая пригодилась бы культу и… ему. В отличие от Энвера, у них вряд ли когда-нибудь возникнет конфликт интересов, не похоже, чтобы воровка имела амбиции во власти. А вот деньгами и адреналином культ может обеспечить её до конца жизни. Что если девчонка в конце концов сможет стать кем-то вроде доверенного лица? А её очевидная ненависть к Горташу могла бы сыграть даже на руку, если новоявленный лорд решит строить против баалиста козни. А он решит, рано или поздно. Ведь вся их игра в чувства и страсть — не более, чем мышиная возня. Ровно до тех пор, пока их боги сохраняют свой хрупкий союз. Когда Отец прикажет убить бейнита, у Тарвена не будет выбора.       — Бога… убийств? — Воровка пятится назад, к остаткам каменных строений, что были когда-то чьими-то домами, а сейчас торчат грязно-белыми изваяниями из черноты, точно зубы во рту покойника.       Странно, он никогда не приводил так близко к храму никого, кто не имел бы отношения к культу. Чтобы попасть к святыне не в качестве жертвы, нужно было пройти через Трибунал убийств, подкрепить свои намерения кровью. Даже Энвер бывал только на верхнем ярусе: в приёмных покоях и рабочем кабинете. Остальные сторонние посетители к тому моменту, как оказывались здесь, уже были без сознания или обездвижены.       «Пытаешься подружиться с жертвой? Довериться малознакомой воровке? Ты ничтожество, она всё равно умрёт, потому что этого хочет Отец.»       Мерзкий внутренний голос зудит в мозгу неприятно, раздражающе. А умрёт ли? Что, если замысел Баала вовсе не в этом? Во всяком случае, Тарву ужасно хочется в это верить.       — Да, бога убийств. Никогда не слышала о Баале?       — Ты… Боги милосердные. Ты что, баалист? — Девчонка хмурит брови и тянется к арбалету на бедре.       Последнее слово вылетает из её рта с особым презрением, отчего почему-то становится жутко обидно. Как же ограниченно многие судят о личности собеседника по богу, которому тот поклоняется. Будто баалисты все сплошь больные маньяки, мечтающие утопить мир в крови. Тарвена никогда не привлекала бездумная резня: каждая его жертва была осознанной. Даже входя в кровавый религиозный экстаз, он не позволял себе потерять контроль, в отличие от своей безумной сестрицы. Любая жестокость, совершаемая руками дроу, обычно имела совершенно чёткую и спланированную цель.       — Лицемерно слышать от тебя такое презрение, — чародей кривится в ухмылке, и огоньки на пальцах разгораются сильнее. — Наверняка сама убивала и не раз.       — Я убивала, чтобы выжить. Я не из тех психопатов, что шинкуют своих жертв на потеху какому-то кровавому божку, — арбалет направляется прямо в сторону Тарва.       Затея изначально была провальной. С чего это он взял, что воровка так просто согласится вступить в культ, зная, какая во Вратах репутация у его бога? Арбалет в её руках слегка подрагивает, но девчонка не спешит приводить механизм спуска в действие, будто бы ей всё же интересно узнать, что будет дальше.       «Тебе сказали принести её в жертву, а не размусоливать болтовню!», мозг взрывается внезапным приступом, похожим на вспышку, и Тарвен еле удерживается, чтобы сохранить непроницаемое лицо. Челюсти сжимаются от напряжения, а ногти свободной руки впиваются в ладонь практически до крови.       — Значит, во имя этого «кровавого божка» ты и сдохнешь.       Что ж, ей всё-таки суждено закончить этот вечер на алтаре, с ритуальным ножом в груди. Не все приказы Отца кажутся логичными с первого взгляда, но кто он такой, чтобы судить божий промысел?       Дроу резко вскидывает руку и припрятанное за спиной заклинание летит быстрее, чем воровка успевает выпустить стрелу.

***

      С чердака двухэтажного заброшенного дома открывается отличный обзор на главный вход в поместье Горташа. Весь вечер туда входят и выходят разные люди, но её не видно. Астарион прибыл как только смог, но неужели он опоздал? И что теперь? Бежать в «Дьявольскую долю»? Ждать ещё?       Люди Девятипалой осторожно прячутся в тенях, окружают здание, перегораживают пути к отступлению прежде, чем начать основную атаку. Со стороны они выглядят как толпа странноватых завак, что стоят и болтают о чём-то отвлечённом по периметру кованой ограды, но от вампирского взгляда не могут укрыться мелкие детали. Если знать куда смотреть, то можно увидеть, как некоторые из них нет-нет, да и оборачиваются в сторону пустых разбитых окон, в ожидании условного знака. Если знать, куда смотреть, то можно заметить, как карманы и подсумки оттягивают склянки с зажигательной смесью и самодельные бомбы. Если знать, что происходит, то поставщик вина для Горташа сейчас наверняка валяется где-то убитый или связанный, а бочки, что тащат сейчас к чёрному входу совсем непримечательные рабочие, полны не благородного напитка, а пороха и огневухи. И, наконец, если быть совсем уж внимательным, можно заметить, что поблизости нет патрулирующих Огненных Кулаков, Астарион вообще сомневается, что по периметру сейчас могут гулять случайные прохожие. Наверняка любые проходы в этот квартал аккуратно и ненавязчиво забаррикадировали. Кина слишком долго и тщательно следила за своим врагом, поэтому даже составленный с виду на скорую руку план был красив и изящен. Будто бы Гильдмейстер готовилась к нему всю свою жизнь, только и ждала возможности претворить свою маленькую месть в реальность. Вампир, конечно же, тактично удержал это замечание при себе, дав даме возможность хранить свои секреты дальше.       Он бы с удовольствием посмотрел, как претенциозная громадина, украшенная безвкусной пошлой дешёвой лепниной и такими же пошлыми статуями обнажённых женщин и мужчин, заполыхает синим пламенем, но Тав так и не появилась и чувство беспокойства сдавливает грудь и омрачает приближающийся триумф. Остаётся надеяться, что она действительно сейчас где-нибудь подальше от этого треклятого поместья, в безопасности.       — Ждём отмашки от подрывников и начинаем. — Голос за спиной, уверенный, но тихий, раздаётся так внезапно, что Астарион подпрыгивает. Девятипалая настолько отточила мастерство быть незаметной, что даже с его чутким вампирским слухом крайне трудно уловить лёгкие шаги по старым ступенькам. Тем более, когда мысли заняты совсем другим.       — Её не видели?       Кина отрицательно качает головой.       — Я попросила шпионов проверить, но никаких новостей о ком-то похожем. — Она выгибает бровь и усмехается. — Можешь сам пойти проверить.       — Вряд ли хозяин дома пригласит меня войти.       Этот нелепое проклятие вампиризма, запрещающее без спроса посещать чужие жилища, сейчас и мешает, и освобождает от ответственности одновременно. Будь у него возможность, полез бы он в самое пекло только, чтобы проверить, нет ли там Тав? Одно дело, поглядывать с безопасного расстояния на то, как приведённая Девятипалой в действие машина возмездия, с лёгкой подачи самого Астариона, неумолимо и безжалостно прихлопнет ублюдка. Совсем другое — подвергать себя риску прямо на передовой. Геройствовать не в его духе, да и какой из вампира герой? Остаётся только расписаться в собственном бессилии да попытаться выцелить кого-то через окна. Благо, с его отменным зрением он абсолютно точно узнает Горташа из тысячи даже с такого расстояния.       — Счёт идёт на минуты, Астарион. Даже если она ещё там, нам всё равно придётся начать. — Ладонь сжимает его плечо твёрдо, но ободряюще. — Я знаю Октавию. Она упрямая и не сдастся просто так.       Лицо Гильдмейстера сложно прочитать и надо быть очень внимательным, чтобы заметить, что её брови нахмурены чуть сильнее, чем обычно. Астарион нервно крутит в руках небольшой одноручный арбалет. Сделать всё действительно нужно быстро, чтобы Кулаки не успели вмешаться. Их напряжённое молчание прерывают торопливый топот по рассохшейся деревянной лестнице и прерывистое запыхавшееся дыхание. Паренёк, не старше лет семнадцати, светловолосый, высокий, едва не врезается в Девятипалую, почтительно отступая на шаг в самый последний момент.       — Подрывники… просили… передать… — Мальчишка несколько раз хватает воздух ртом прежде чем продолжить. — Всё готово.       Пронзительные зелёные глаза Кины, так похожие на её, задерживаются на Астарионе, словно бы беззвучно говоря: «Мы не можем больше ждать. Пора.»       Вампир кивает в ответ, сглатывая тяжёлый комок. Сигнальная стрела из арбалета пронзает небо кроваво-красной линией и в это же мгновение через дорогу грохочут первые взрывы.