Bodyguard

      «Знаем, как выжить,

но не знаем, как жить».

— Джордж Карлин

      Это должна была быть миссия по захвату оружейной базы врага.       Разгорался новый огонь старой войны, трель выстрелов не стихала в ушах, преследовала днями и ночами. Убивали детей, убивали женщин. Кажется, после второго десятка перестаёшь считать людей, которых лишил жизни. Кто-то сдаётся на первом.       Это должна была быть миссия по захвату оружейной базы.       Никто не передавал информацию о заложниках. На войне ты должен думать и реагировать быстрее обычного человека. Ты обязан. От этого зависит твоя собственная жизнь, ведь ты вспоминаешь, насколько легко умереть, когда от твоей пули замертво валится очередное тело, будто мешок с песком. Но внутри не песок, а органы и литры крови. Среди трёх трупов, в разрушенной комнате без окон, лежит ещё один. Нет, живой. Глаза улавливают едва заметные движения спины. Дышит.       Это должна была быть миссия по захвату оружия.       Так почему лейтенант прямо сейчас опускает прицел и говорит в рацию:       — «Семь-Шесть», свяжи меня с Ласвэлл.       — Так точно.       — «Хранитель-Один» на связи, — отвечает женский голос.       — Здесь девушка, — сообщает лейтенант. — Гражданская, — добавляет он, зная, что здесь её не должно и не могло быть.       — Оставь, нет времени, — командует она.       Лейтенант собирается уходить, оставляя в памяти багровые синяки от кандалов на белой коже, как раздаётся новое указание:       — Опиши её.       — Молодая, рыжие волосы…       — Выноси, — вступает генерал, меняя указания.       — Тем же путём, которым пришли, — руководит Ласвэлл, — там чисто.       — Принято.       Он убирает автомат за спину, склоняется и подхватывает на руки еле живое тело, лёгкое до того, что не ощущается на предплечьях. Её бледные губы сухие настолько, что частички кожи напоминают иней на стекле, под глазами серо-фиолетовые синяки, на шее ссадины от верёвок. Пытали, накачивали, но так и не убили. Есть более извращённые способы издеваться над женщинами, настолько нередкие, что их почти никто не считает военными преступлениями. Но синяки на ней — результат попыток сдержать, лишить возможности двигаться. На её штанах нет следов крови. Не насиловали. Значит, что-то с этой гражданской не так.       Перешагивая через обломок кирпичной стены, лейтенант выходит на свет. Напалмовый закат освещает разрушенный город, дым от огня тянется к небесам, что наблюдают за бесчисленными грехами человечества. Рыжие ресницы дрожат, девушка приоткрывает глаза, крупно вздрагивает, а затем замечает британский флаг на форме, понимает, что свои, и кладёт ладонь на его разгрузочный жилет, невесомо касаясь жёсткой ткани. Изнемождённая и ослабшая, она поднимает взгляд. За маской в виде черепа скрывается мужчина, чёрная краска вокруг его уставших глаз где-то смазалась и прилипла пятнами к влажной от пота коже. Он прижимает её к себе, крепко стискивая, чтобы она перестала пристально изучать его.       — Сержант встретит вас, — передают по рации.       — Понял.       Солнце стремительно опускается за горизонт, будто не желая видеть то, что люди творят с миром. Соуп открывает двери грузовика, оттуда спрыгивает один из пяти вооружённых солдат.       — «Бруно-Три» прибыл для эвакуации, — сообщает мужчина. — Мы позаботимся о ней, Гоуст.       Передавая девушку другой группе, лейтенант ненароком встретился со взглядом её зелёных глаз. Измученным и благодарным. Она смотрела прямо туда — о существовании чего Гоуст успел забыть — прямо в сердце. В её глазах он живее всех живых. И это заставляет что-то зудеть под его кожей. Соуп помогает парням закрыть фургон, хлопает дважды по железной дверце и отходит, когда выхлопные газы поднимаются в воздух.       — Кто она? — спрашивает Гоуст.       — Дочка министра иностранных дел Британии, — усмехается Соуп.       — У него есть дочь? — тускло удивляется лейтенант.       — Как оказалось, — отвечает сержант, берясь за винтовку. — Пора идти.       Война даже не думала стихать, с того дня прошло больше трёх мучительных месяцев, перед глазами вечный огонь, дым и смерть, на плечах ответственность за чужие жизни, каждый приказ уносит на тот свет и своих, и чужих. Воспоминания не стираются безвозвратно, меркнут перед новыми, уходя на дальний план и размываясь в памяти. Гоуст почти забыл её зелёные глаза.       В свете проектора, что падает на белый экран, мерцая, кружит пыль. Ещё одно собрание для обсуждения новой миссии. Дела шли прискорбно, если отсутствие перевеса между сторонами можно считать неудобным положением. Ласвэлл подходит к ноутбуку, выводит снимок на экран поверх карты местности. На нём министр Иэн с женой, на следующей фотографии его дочь в строгом голубом костюме из юбки и пиджака.       — Ивлин Иэн, двадцать пять лет, дочь достопочтенного Иэна, — говорит Ласвэлл, — вы уже знакомы с ней. Последователи Хусейна захватили её в плен, чтобы заставить мистера Иэна отказаться от поста.       — Гражданская война в Ниаполитане, причём здесь Англия? — спрашивает Алехандро, опираясь бёдрами на край железного стола.       — Англия оказывает правительству Ниаполитаны поддержку, а повстанцы хотят, чтобы место министра иностранных дел занял либо нейтральный человек, либо тот, кто будет на их стороне, — объясняет Ласвэлл. — Война затягивается, так что, Гоуст, для тебя есть особое задание.       В тот момент лейтенант, к своему сожалению, понимает, о чём пойдёт речь. Но возражать не собирается, лишь мерит Ласвэлл невыразительным взглядом.       — Почему именно Гоуст? — Соуп косится на него.       — Прошлые телохранители, как вы понимаете, не справились, — начинает Ласвэлл, — так что её отец сказал, цитирую, «мне нужен тот, кто заменит целую армию».       — И это Гоуст? — усмехается Соуп.       — Сколько мне сторожить её? — лейтенант явно не в восторге от того, что покидает передовую в разгар войны и поисков опасного террориста.       — Пока присутствует необходимость, — отвечает Ласвэлл, кладя ладони на стол. — Улетаешь прямо сейчас.       — Так он, получается, в отпуск уходит, — сержант понимающе кивает, а затем хлопает Гоуста по плечу. — Бьюсь об заклад, ты её одним своим видом напугаешь.       — Мы уже виделись, — ровно отвечает Гоуст.       — Думаешь, она тебя помнит? — Соуп поднимает бровь. — Да она вряд ли себя помнит в тех обстоятельствах, — говорит он, на что лейтенант воздерживается от комментариев.       — Хорошего отдыха, hermano, — желает Алехандро.       Отдыха.       В одном Соуп был прав.       — Господь! — пугается Ивлин и отходит от двери, когда на пороге её дома в Лондоне появляется отец в компании высокого и широкоплечего мужчины в балаклаве с рисунком черепа.       Гоуст почти хмыкает на её реакцию, а мистер Иэн потирает переносицу и вздыхает. К ним на встречу выбегает золотистый ретривер, гавкает для приличия, а сам хвостом машет от радости.       — Пап, это ещё кто? — возмущается Ивлин без выраженного британского акцента вопреки ожиданиям Гоуста. Она удерживает пса за ошейник, наклоняется и кладёт ладонь на его большой чёрный нос, мягко затыкая.       — Новый телохранитель, милая, — отвечает мистер Иэн.       — Если он такой же, как предыдущие, то не надо мне такого счастья, — Ивлин хмурится, — меня так и Чарли защитит.       — Он…       — Прошлые служили в SAS? — вступает Гоуст и замечает, как Ивлин мелко вздрагивает от его рокочущего голоса.       Большая кофта обтягивает его мускулистую грудь, рукава завёрнуты, открывая мускулистые руки с выраженными венами. Ивлин бросает короткий взгляд на его татуировки, сами ладони скрыты перчатками с рисунками костей. Она сглатывает прежде, чем ответить:       — Нет, — с недоверием тянет она, хлопает пса по бочку, чтобы тот не мешал им, и выпрямляется. — Вы что, бывший военный? — Ивлин щурится, будто ищет в нём что-то знакомое.       — Действующий, — отвечает Гоуст.       — Всё, рад, что вы нашли общий язык, — криво улыбается мистер Иэн, смотрится в зеркало, нервно поправляет галстук и готовится уходить.       Ивлин закатывает глаза, складывает руки на груди и разворачивается, утопает в коридоре дома.       — Она немного вредная, так что вы уж позаботьтесь о ней, — министр хлопает лейтенанта по плечу. — Хоть один волосок упадёт с её головы, — он меняется в лице, его взгляд пронзительный, но Гоуст отвечает тем же, — ты больше нигде не служишь.       Гоуст не озвучивает тот факт, что с комплекцией мистера Иэна лучше держать угрозы при себе.       — Это уже не вам решать, — напоминает Гоуст, — и у меня есть опыт работы с сопляками.       — Приятно иметь дело с людьми старой закалки, — Иэн стискивает кулак в воздухе и спешно удаляется. — Если что, сразу звоните мне!       Гоуст закрывает за ним входную дверь, глазами обводит сигнализацию и идёт в гостиную на звук включённого телевизора. Ивлин лежит на диване, поджав под грудь подушку, и болтает ногами. Её ягодицы едва скрывают домашние шортики, из-под короткого свитера выглядывает поясница. Она выглядит лучше, чем в их первую встречу. Губы малиновые, глаза блестящие, а не мертвенно-матовые. Даже шрамов вроде не осталось. Ценный заложник для ниаполитанских мятежников, вот и не могут убить её или навредить, иначе министр решит их проблему одним подписанным приказом.       — De nuevo es una mierda, — бурчит Ивлин, ругаясь.       — Perdón? — с иронией откликается Гоуст и садится в кресло, откидываясь на спинку.       — Чёрт, — она поджимает губы и глядит на него через плечо. — Вы что, говорите по-испански?       — У меня есть товарищи из Мексики, — отвечает он, — так что я всё понимаю.       Ивлин с досадой мычит и упирается взглядом в телевизор, на экране тупое ток-шоу с бесчисленным количеством сезонов, где участники живут вместе и что-то делают, но смотрят это из-за того, что обязательно несценарные потасовки нравятся зрителям. Пёс Чарли лениво валится возле дивана, дышит шумно и большими глазами смотрит на Гоуста. Да уж, четвероногий защитник. Гоуст готов поклясться, что протянет руку, и Чарли сразу ластиться побежит. Сторожевой пёс, куда там.       — Какое звание? — вдруг спрашивает Ивлин, чтобы чем-то заполнить молчание между ними.       — Лейтенант.       — Мм, — она вытягивает руку и кладёт голову на подушку. — Семья, жена, дети?              — Нет, — отвечает он.       — Даже родителей нет?       — Нет, — Гоуст подпирает подбородок кулаком, тупо глядя в экран плазмы.       — Тогда понятно, почему вы выбрали армию, — хмыкает Ивлин. — Или дело в деньгах?       — Нет.       — Как зовут?       — Гоуст.       — А по имени?       — Гоуст.       Ивлин косится на него и встречается с уставшими глазами, обрамлёнными светлыми ресницами, словно выцветшими на солнце. Неприлично долго они смотрят друг на друга — Ивлин изучает, Гоуст сверлит. Рыжая бестия, не иначе. Лейтенант соврёт, если скажет, что мисс Иэн — девушка непривлекательная. Соуп бы явно оценил, назвав её очаровательной чертовкой или магнитом для мужских глаз. Гоусту же было… всё равно? Пожалуй. Не секрет, что мистер Иэн женился на модели. Хорошие гены сделали своё дело.       День проходит уныло, а сколько таких ещё будет? И впрямь отпуск. Мисс Иэн запрещено выходить куда-либо — сердечная просьба её отца. Так что они вдвоём заперты в этом доме и вынуждены развлекать друг друга. Гоуст отвык от гражданки настолько, что каждый увольнительный или день вне войны кажется ему ненастоящим. Иллюзия жизни, где всё картонное и игрушечное, а организм уже заточен работать на износ, адреналин никогда не стихает, приводя тело в вечное состояние — бей или беги. Закрываешь глаза, а в темноте, за веками, то и дело всплывают картинки прошедших лет. Реки крови, ослепляющие вспышки взрывов, оторванные конечности. Звуки выстрелов слуху роднее, чем ласковые прозвища. А когда те были? Вероятно, в прошлой жизни. Хотя на захваченных территориях нередко встречались проститутки, что зазывали к себе, говоря «habibi». Но это не то. В их голосах не нежность и ласка, а желание получить побольше деньжат за услуги. Выжить хотят все. Такова уж людская натура.       — У тебя нет выраженного акцента, — говорит Гоуст.       — Я большую часть жизни провела в солнечной Испании, — отвечает Ивлин. — Так что сейчас возвращение в серый Лондон для меня сравни заточению.       — Там тебя похитили?       — Да, — кивает она. — Я плохо помню тот месяц, но первые дни были ужасными из-за того, что меня долго везли. Потом меня таскали от одного места к другому, в какой-то момент я почти начала понимать арабский.       — И как ощущения? — интересуется он.       — Там я увидела больше смертей, чем за всю свою жизнь, — вздыхает Ивлин. — Наверное, в какой-то момент начинаешь радоваться чужой смерти.       — Когда понимаешь, что умер не ты, — за неё договаривает Гоуст.       — Да, точно, — она опускает руку и чешет Чарли за ухом. — Сколько вы уже служите?       — Сколько себя помню.       — Значит, мирную жизнь вы не забыли, — говорит Ивлин, — у вас её никогда не было.       — Это хорошо или плохо? — продолжает Гоуст, понимая, что лучше поддерживать хоть какой-то разговор, раз уж они заперты друг с другом на неопределённый срок.       — Для меня хорошо, — отвечает она, — для вас плохо.       Ужинал Гоуст один — Ивлин заверила, что не будет смотреть на его лицо, раз он его скрывает. А после они вновь сидели перед телевизором. Очередная серия ток-шоу, Ивлин изредка пускает тихие смешки, иногда что-то спрашивает, нарушая невидимую стену между ними. Гоуст как-то слышал от одного бывшего военного, что в работе телохранителем нужно держать дистанцию с работодателем — чем дальше, тем лучше. Не инициировать общение самому, не сближаться. Гоуст и не особо желал переходить эту грань. Во-первых, бессмысленно. Во-вторых, в ближайшем будущем с Ивлин придётся попрощаться. Хоть и осознание того, что сейчас Гоуст незаменим для мистера Иэна сильно развязывало ему руки, позволяя не соответствовать типичному образу телохранителя. Он и не типичный. Поручение особое — охрана политически значимой персоны до следующего распоряжения. Судя по данным Ласвэлл, Ивлин Иэн три месяца лежала в частной больнице в другой стране, а сейчас вернулась после реабилитации и пытается жить дальше. Ставит виниловые пластинки, опускает иглу, тихие помехи и мягкий треск сменяются музыкой — проигрыватель заработал.       — Какие фильмы вам нравятся? — спрашивает Ивлин. — Старые боевики?       — Скорее триллеры и документальные, — отвечает Гоуст, — но не помню, когда в последний раз что-то досматривал до конца.       — Завтра найду что-нибудь, — говорит она. — Я на режиссёра училась, но попытаюсь не сильно утомить вас разговорами о кино.       — На режиссёра?       — У меня два образования, — рассказывает Ивлин, — экономическое и режиссура. Второе для души. Папа разрешил с условием, что первое у меня будет «полезное».       — И как? Успела поработать по профессии?       — Я вела международные проекты в банке, куда меня устроили, — она пожимает плечами. — Так что вся эта война в Ниаполитане спасла меня от скуки и рутины.       — Пытаешься во всём искать плюсы? — сухо хмыкает Гоуст.       — Вроде того, — Ивлин кивает и садится, перекидывая волосы за спину. — Надеюсь, что потом смогу устроиться в американскую киностудию. Или буду снимать своё малобюджетное режиссёрское кино, — она делится мечтами, поднимаясь с дивана.       Ивлин потягивается, мычит и подходит к нему, отчего Гоусту приходится запрокинуть голову.       — Прямо над гостиной моя комната, ваша следующая по коридору, — говорит она, — я в душ и спать, а вы делайте, что хотите.       — Кто утром приходит? — Гоуст смутно припоминает предупреждения её отца.       — Домработница Сара, — отвечает Ивлин, — после обеда уходит, — она плетётся в коридор и напоследок бросает: — а и да, ей семьдесят, так что не ошибётесь.       Гоуст расслабляется в кресле, свешивает руку с подлокотника. Нос касается перчатки, а следом язык лижет чёрную ткань — Чарли тихонько скулит и валится к ноге. Сверху доносится шум воды. Гоуст привык подолгу не спать, всё же некоторые изнурительные миссии могут длится и неделю, когда не то, что на сон, на отлить нет времени. Так и воспитываешь в себе железное терпение. Иначе умрёшь. А жить отчего-то ещё хочется. Или это рефлекс, выученная привычка — жить.       Кажется, он задремал. Всего на пару минут, пока вода в душе не стихала, создавая фоновый шум. Проснулся от ярких образов перед глазами и хлопков в ушах. Наяву ничего не происходило — Чарли бы сразу напугался. Можно выдохнуть. Он не на войне. Возможно, прошло больше пары минут — песня сменилась. Ничего подозрительного. Разве что Чарли тревожно машет хвостом. Потому Гоуст бесшумно встаёт, крутит ручку на проигрывателе, прибавляя громкость.

♫ Come and get your love ♫

      Он достаёт из кобуры чёрный «игл», опускает рычажок предохранителя и тихо шагает к лестнице, а следом на второй этаж, не скрипя ни единой ступенькой или половицей.

♫ Come and get your love ♫

      Музыка поднимается до второго этажа, отражаясь от стен дома. В коридоре видится чёрная тень, Гоуст встаёт за угол, прикручивает глушитель, а уже затем выглядывает и стреляет на поражение. Указания ясны, как день, — в доме должны быть он, она и пёс. Все остальные — посторонние. И здесь их больше, чем один.

♫ Come and get your love ♫

      Второй реагирует на звук падения тела, но Гоуст стреляет раньше. Пуля прилетает в лоб незнакомого мужчины с перекрученным платком вокруг головы. Он падает, скатываясь по стене, и оставляет красный мазок на обоях.

♫ Come and get your love ♫

      Гоуст проходит дальше, у самой двери в спальню Ивлин перехватывает запястье ещё одного захватчика, не даёт ему открыть огонь, достаёт нож и вонзает сначала в живот, затем в сонную артерию — лезвие входит в основание шеи, как в сливочное масло. Да, стоило проверить второй этаж прежде, чем отпускать туда мисс Иэн. Из Чарли плохой сторож — это Гоусту нужно было учесть сразу.

♫ Come and get your love ♫

      Лейтенант открывает дверь в спальню и замирает в проёме, держа оружие наизготовку — бессмысленно. Госпожа Иэн сидит на стуле посреди комнаты в одном махровом полотенце вокруг груди, напротив неё стоит захватчик с пистолетом. Ещё один с автоматом переваливается с ноги на ногу у двери в ванную, где до сих пор льётся вода. Ситуация не из лучших. На появление Гоуста реагируют сразу — приставляют дуло ко лбу Ивлин. С её мокрых волос стекают капли по ключицам к ложбинке груди. Она исподлобья выжигает дыру глазами в незваном госте, её колено чуть вздрагивает на появление лейтенанта.       — Ты ещё кто? — на мгновение теряется незнакомец с красным платком на смуглом лице. — О новом телохранителе не было информации… Одно движение, и её мозги украсят стену, — резко угрожает он. Одни лишь глаза видать, а в них, в двух омутах, беснуется сумасшествие. Промытый смертник. Главное, чтобы без взрывных устройств, тем более самодельных. — 'Ahlan Husayn!       Гоуст стоит, стискивает рукоять оружия, пронося в голове всевозможные варианты развития событий…       — Можно я хотя бы бельё надену? — раздражённо вступает Ивлин.       — Конечно, habibati, — усмехается террорист и кидает ей кружевные стринги с кровати.       Ивлин плавно поднимает ногу, наблюдая за реакцией мужчины в платке. Она медленно натягивает бельё, тонкая лощёная нить следует за движениями руки, прямо по её белой коже бедра. Ивлин привстаёт, глядя в глаза террориста, и окончательно надевает стринги. Гоуст лишь отчасти улавливает её соблазнительное поведение, держит указательный палец на курке, готовясь спустить его в любой момент. Ивлин садится обратно и резко машет ногой, лодыжкой ударяя захватчика по запястью и обезоруживая его. Звучит выстрел, стул падает. Ивлин хватает упавший пистолет, наводит на второго террориста, но Гоуст справляется раньше — отточенное движение, никаких заминок. Всё выверенно до совершенства. И два трупа лежат в спальне Ивлин.       — Хорошо сработано, мисс Иэн, — хвалит Гоуст и опускается на корточки перед террористом, переворачивает его на спину, ощупывает на наличие взрывных устройств.       — Ага, — сухо отзывается она и кладёт пистолет на пол дрожащей рукой. — Лин. Просто Лин.       — С предохранителя сняла, когда целилась? — продолжает лейтенант, снимая платок с лица смертника.       — У глок’а его нет, — парирует Ивлин и отходит к комоду, тяжело выдыхает и находит в нём опору. — Вам вообще можно вот так убивать людей?       — В коридоре ещё трое, — предупреждает Гоуст на случай, если она собирается выйти. — Они скорее всего не числились живыми ни в одной из баз, — спокойно сообщает он и достаёт из заднего кармана телефон. — Где училась стрелять?       — Кое-кто давал мне курсы самообороны, — отвечает Ивлин и продолжает одеваться. — Так что я готова ко всему, — говорит она, завязывая шёлковый халатик. — Но не к этому.       — Не было желания вступить в армию? — интересуется Гоуст, чтобы чем-то занять её голову — у Ивлин голос дрожит.       — Мне сказали, что таких, как я, насилуют первыми, — она нервно хмыкает, — так что… нет, спасибо.       — Ласвэлл, — обращается лейтенант, поднеся телефон к уху, — пришли людей. В доме пять убитых. Им известно местонахождение Иэн, — коротко сообщает Гоуст. — Нужен вертолёт, её лучше вывезти отсюда…       — Нет! — Ивлин затыкает его. — Ни за что. Я не брошу здесь Чарли, не полечу ни в какую эту вашу — как её там — часть! — она выходит из себя. — Пришёл охранять, так охраняй!       — Отбой, — с лёгким раздражением выдыхает Гоуст, — вертолёт не нужен.       — Ты справишься один? — спрашивает Ласвэлл. — Или приставить к вам ещё сержанта?       — Справлюсь, — твёрдо заявляет Гоуст, — и не с таким сталкивался.       И спустя четверть часа лейтенант объяснял малочисленному отряду SAS, что произошло, почему не вышло никого допросить и что делать дальше — вывезти тела из дома, установить их личности и передать патрульным полицейским тщательнее следить за районом. Никакой войны на улицах Лондона. Но война пришла и в дом Иэн, чья жизнь или смерть может повлиять на судьбу целой страны. И Ивлин это понимает, но ничего не может поделать с собой. Гоуст находит её в гостиной, когда служащие уезжают с трупами, — Ивлин пьёт красное вино. На кофейном столике две бутылки — одна пустая.       — Дерьмовый день, — говорит она и делает глоток, — больше никогда не буду спать у себя в комнате.       — Домработница Сара сильно боится крови? — спрашивает Гоуст и пополняет обойму пистолета, проходя к панорамному окну во внутренний двор.       — Я её предупредила, она придёт с клинингом, — отвечает Ивлин и оборачивается.       — Вы куда?       — Курить.       — Курите здесь, — просит Ивлин, встаёт и берёт с негорящего камина пепельницу, ставит её на столик рядом с бутылками вина. — На вас смотреть не буду.       Она садится боком к телевизору, спиной к Гоусту, что возвращается в кресло и достаёт из пачки сигарету. Он закатывает балаклаву на нос, обнажая губы, и чиркает зажигалкой. Пагубная, но не привычка — жить без табака возможно, но иногда необходимы две секунды безмолвной тишины в голове, когда стихают голоса, крики и хлопки. Всего пара ничтожных секунд, которые являются, если курить так редко, что мозг не активизируется на графиках ЭЭГ при упоминании никотина. Ивлин слово держит — не оборачивается, пьёт себе на диване, обнимая Чарли за широкую шею.       — Я слышала, что военные могут долго и жёстко, — неожиданно роняет Ивлин.       Напилась — делает вывод Гоуст, но на очевидный флирт не отзывается, ни один мускул на его лице не дёргается. Хоть и позабывшее нежность тело просит разрядки уже давно. Не с Ивлин точно. Ни при каких обстоятельствах, ни в каких из состояний. Это дорога в ад. Будто вся его жизнь и без того не охвачена адским пламенем. О, кому он врёт. Просто Ивлин другая. Ему ещё защищать её. Пусть и в глаза при этом смотреть необязательно, но Гоуста устраивает положение дел, когда его протеже относится к нему без посторонних, ненужных эмоций. Он знает, что значит этот женский взгляд Ивлин при их второй встрече. В её окружении нет никого и близко похожего на лейтенанта при том, что ей открывается мир не рядовых мужчин, а спортсменов, актёров, моделей и сыновей высокопоставленных людей. Она его хочет — это простая истина, которую легко понять, если хоть раз уловить момент, когда на дне зелёных глаз загорается огонёк. Хочет ли Гоуст её? Безусловно. Он мужчина и, к счастью, не слепой. Но из них двоих — лейтенант ответственен за последствия. И лучше уж он перебьётся, вернётся в часть, на базу или случайно встретит кого-то потом, в увольнении, чем воспользуется дочерью министра.       Тот бывший военный, рассказавший о работе телохранителем, обмолвился, что порой приходится оберегать клиента от беспорядочных связей и чрезмерного употребления алкоголя, дабы защитить клиента от себя самого и испорченной репутации. Гоуст же просто считал, что «замарает» мисс Иэн своим вторжением на запретную территорию — в её личную жизнь.       Или то был страх потерять контроль над собственными чувствами. И всё же…       — Тебе не наврали, — выдыхая серый дым, отвечает Гоуст, и ткань балаклавы не заглушает его голос.       — Я про стрельбу, а вы?       — Тоже.       И оба понимают, что речь ни о какой ни, чёрт её дери, стрельбе.       — Как вы так один и пятерых убили? — голос Ивлин становится тише, будто она говорит о чём-то совершенно запретном, отчего Гоуст убеждается, что их пути не могут пересечься даже на коротком отрезке, именуемом страстью.       — Это не так тяжело, как кажется, — сообщает лейтенант, тушит окурок в пепельнице и делает глоток вина из горла, чтобы перебить вкус табака на языке.       — Что самое сложное? — Ивлин не обращает внимания на его руку, ставящую бутылку обратно.       — Идти дальше, когда товарищ пал.       Вино встаёт у неё поперёк горла. Гоуст почти жалеет о сказанном.       — Наверное, это другая связь, когда вы служите вместе, — говорит Ивлин, качая бокал, отчего вино тонкой плёнкой остаётся на стенках, а уже затем скатывается вниз. Крепкое. Ивлин слишком пьяна. — Мне казалось, что на войне умереть проще простого, что возвращаются единицы.       — Любой день может стать последним, но и к этому привыкаешь, — объясняет Гоуст, опуская балаклаву.       — Вас не гложет вина?       — Те, кто идёт в армию, заранее подписывают себе смертный приговор, — отвечает он. — А гражданские… мы делаем всё, чтобы сохранить им жизнь.       — А если не получается? — спрашивает Ивлин, но тут же понимает, что не хочет знать. — Лучше молчите. Больше ни слова об этом.       Она меняет пластинку в проигрывателе, поправляет халат, закрывая плечо, усыпанное веснушками, и поворачивается к Гоусту, но тот едва мотает головой, указывая, что ей не стоит исполнять задуманное. Не стоит поднимать руки, не стоит качать бёдрами, пританцовывая в такт музыке. Она пьяна и расстроена после того, как на неё вновь совершили покушение. Она напевает, кружит в гостиной, берет бутылку вина и пьёт прямо из горла. Гоуст облизывает губы под балаклавой, прожигает её глазами, без слов прося прекратить. Поздно. Раньше надо было пресекать, ещё на первом бокале её стоило остановить, потому теперь Гоуст в ответе за дьяволят, что пляшут в её бездонных зрачках.       — I wanna feel the heat with somebody, — поёт она, глядя ему в глаза. Её губы соблазнительно блестят от слюны, волосы вьются на концах.       — Не играй с огнём, Ивлин, — предупреждает Гоуст, его бархатный бас повисает в воздухе между ними.       — Я и есть огонь, лейтенант.       И его охватывает низменное желание — не взять и оттрахать — завладеть. Она не имеет ни малейшего представления, о чём просит его, когда вот так бесцеремонно восседает на его крепких бёдрах и касается ладонями твёрдых мышц на груди. Гоуст почти не может уловить запах её тела из-за балаклавы, знает, что сам пахнет кровью и пылью. Хоть и старался убрать захватчиков чисто, но на кофте всё равно остались алые брызги. Когда видишь кровь каждый день и каждый час, она больше не вызывает холода внутри. Она больше не вызывает ничего. Порой кажется, что ты уже мёртв, но почему-то до сих пор дышишь. И видишь своё отражение в её глазах, таких же немного уставших, потому что день в аду равняется нескольким месяцам здесь, дома. Видишь своё отражение, и в нём ты живой. Прямо здесь и сейчас, когда её ладони так нежно ведут по могучим плечам.       От Ивлин пахнет алкоголем и слегка ягодами.       Он улавливает это, когда она наклоняется, приживаясь горячим от вина телом к нему. Маленькая и хрупкая верхом на нём, и ему это кажется столь несуразным и желанным. Он привык быть больше, сильнее, страшнее. В частности женщины, особенно гражданские, никогда не шли в сравнение с ним. Их нежные руки едва ли держали что-то тяжелее пакета с продуктами, а на себе они носили только пальто зимой — никакого снаряжения, что по весу равняется их собственному. Потому для Гоуста Ивлин почти невесома, но то незначительное давление её тела действует на него лучше всякой пилюли снотворного. Он расслабляется, но руки держит на подлокотниках, не инициирует, не поддаётся, не прикасается.       Она пьяна. И это тоже под его ответственностью.       Благо выдержка у него отнюдь не железная, а титаническая. Он может до бесконечности играть с ней в эту игру, пусть берёт его на слабо столько, сколько захочет — он не проиграет.       — Возьмите меня, сэр, — томно просит она, наклоняясь к самому уху.       Возбуждение проносится новой волной, разрядом по всей коже, поднимая волоски. Нет — хочет ответить, но ждёт. Хватает всего сорока шести секунд, чтобы Ивлин сдалась и положила голову ему на плечо. Всего девяносто три секунды, и дыхание Ивлин выравнивается. Она засыпает на нём. И Гоуст чувствует облегчение, кладёт ладонь на её узкую спину, скользит по шёлку халата, а уже затем подхватывает её на руки и укладывает на диван. Рыжую прядь убирает от девичьего лица, что в тусклом свете выглядит ещё моложе, чем есть на самом деле.       Рабочий день закончен.       О восьмичасовом сне перестаёшь мечтать, когда размеренные дни на базе сокращаются до допустимого минимума, которого хватает, чтобы окончательно не сойти с ума и передохнуть. Передохнуть, а не передохнуть, как те, кого ты убил. Но в армии не говорят «убил», говорят «снял». Потому что все военные уже мертвы.       Гоуст поправляет ремень, а вместе с тем сами штаны — возбуждение неприятно давит, и будь Ивлин трезва и бодра, то заметила бы сразу, как её желают. Одно слово мешает — трезва. У кого храм в сознании — в подсознании бордель. Второе раскрывается во снах и при искажённой яви, когда всё в голове спутывается в один вязкий ком из чувств и ощущений. Алкоголь не облегчает мысли, лишь замедляет поток. От этого не проще.       Гоуст проверяет окна и двери, ставит сигнализацию, пароль от которой сказала Ивлин. В доме только он, она и пёс. Ничего не должно случится за те короткие десять минут, когда он моется и переодевается в чистую одежду. И ничего не случается. Ивлин спит, он накрывает её пледом из второй спальни и обратно садится на кресло. Ему самому не мешает поспать.       Крепкий сон не более, чем роскошь для служащих. Либо дремлешь, ощущая всё вокруг, либо проваливаешься в пучину бессвязных событий, от неё же и просыпаешься. В груди загорается, на кончиках ресницах остаются образы из сна — тени, что ускользают на задний двор дома. Мерещится залп, а следом взрыв, что разносит клочки земли и травы в разные стороны. А затем кто-то вставляет ключ во входную дверь, и Гоуст понимает, что проспал до самого утра. Чарли развалился у ног, пригревшись, и тихо сопит, иногда хрюкает и чавкает. Но лейтенант тревожит его, встаёт, берёт пистолет и встречает в прихожей пожилую женщину, что снимает дом с сигнализации.       — Ох! — она кладёт руку на сердце. — Вы новый телохранитель?       — Да, — с хрипотцой отвечает Гоуст. — Сара?       — Сара-Сара, — улыбается старушка и хлопает по спине молодую девушку рядом. — Это Кортни. Иди, милочка, прибери второй этаж.       Гоуст мерит взглядом эту Кортни, ищет намёк на скрытое оружие или злой умысел, но не находит оные, потому лишь кивает в знак приветствия.       — Желаете кофе? — улыбается старушка, её голова слегка трясётся, будто у собачки на приборной панели авто. Тремор, преследующий многих пожилых людей.       — Да, спасибо, — вежливо отзывается Гоуст и идёт вместе с ней на кухню, держа автомат у груди. В окна смотрит на задний двор.       — Госпожа Лин ещё спит? — спрашивает Сара.       — Да, она выпила вчера, — отвечает Гоуст.       — О, мне передали, какой ужас здесь случился вечером, — начинает домработница, ставя турку на плиту, — бедная госпожа Лин. Раньше мы жили в Мадриде, никто и знать не знал, что она дочка мистера Иэна.       — Те, кому нужно, всегда знали, — говорит лейтенант, сквозь маску чувствуя аромат кофе. — Ждали подходящего момента. Как давно вы работаете на мистера Иэна?       — Больше десяти лет, — отвечает Сара, — помню Лин ещё совсем маленькой, она была такой непослушной девчонкой в переходном возрасте…       Гоуст хмыкает и качает головой:       — Не продолжайте, я понял.       По кафельному полу стучат коготки — Чарли бежит завтракать. Сара разбивает яйцо на сковороду и отдаёт скорлупу псу, в его клыкастую пасть.       К обеду Сара и Кортни уходят, а Лин всё не просыпается, потому Гоуст смотрит телевизор с выключенным звуком — читает субтитры.       С трудом открывая глаза, первым делом Ивлин видит силуэт мужчины у окна с пистолетом в руках. Она пугается, натягивает плед на грудь и садится.       — Доброе утро.       Тяжёлый британский акцент доносится до ушей. Лейтенант Гоуст. Ивлин выдыхает и трёт переносицу — голова раскалывается. Похмелье нагоняет тут же, за ним жажда, а уже следом стыд. Ивлин осушает залпом стакан воды, любезно оставленный для неё на столике, и опускает взгляд в пол.       — Простите за вчерашнее, я перепила, — тихо извиняется она. — Надеюсь, я не доставила вам лишних неудобств.       Вот и мисс Иэн вспоминает о том, что статус ей не позволяет так безрассудно вести себя в обществе малознакомых мужчин. Дочь министра если и пьёт, то глоток шампанского на мероприятии. И ни за что не спит с первым встречным, кто может выдать все её грязные секреты прессе. Да, нежелательные слухи всегда можно почистить, удалить, замести. Но интернет помнит всё. Как и телохранитель, который ни капли не возьмёт в рот, пока находится на работе.       Гоуст бледно усмехается, а Ивлин неловко поправляет халатик, на её бедрах и руках розовые следы после сна — плед отпечатался.       — Ты немного выпила, — говорит Гоуст.       — Я не пью, — вздыхает Ивлин и поднимается, — так что это была ошибка. Сара уже приходила?       — Да, на втором этаже никого.       Ивлин хмуро кивает и плетётся в душ, но не в свой. Ей требуется более получаса, чтобы привести себя в порядок. За окном сгущаются тучи, Лондон не радует погодой — вновь дождь барабанит по крыше, льёт стеной, отчего задний двор дома утопает в тумане. Но Чарли всё равно просится на улицу, и Ивлин его выпускает, кутаясь в кардиган.       — Всё же я люблю Лондон, — тихо говорит она. — Где вы родились?       — Манчестер, — отвечает Гоуст, вставая за ней.       Она крупно вздрагивает и оборачивается.       — Чёрт, вы слишком бесшумно ходите, — Ивлин хмурится. — Не подкрадывайтесь ко мне сзади, я могу и ударить.       — Я буду предельно удивлён, если у тебя получится, — отзывается Гоуст.       Его тень, словно пуховое одеяло, закрывает её так тяжело и осязаемо. Она встречается с его карими глазами, вокруг которых кожа окрашена чёрным. И эти долгие и пристальные взгляды, это томление и напряжение в воздухе между ними к вечеру становится ощутимым и оседает тонкой плёнкой на коже и жаром внизу. Заходит солнце, интимный сумрак ложится на гостиную, где Гоуст чистит пистолет, а Ивлин лежит на животе, то болтает ногами, то скрещивает лодыжки. Гоуст намеренно сдерживает себя, силится не смотреть на неё — окажется в оковах собственных желаний. Преследующие ужасы войны сменятся картинками, как он ведёт грубой и мозолистой рукой по манящим ягодицам, поглаживает, очерчивая линию, и спускает ниже — между. Как Ивлин шумно выдыхает, охотно принимая его целиком и полностью.       — А как часто нужно чистить оружие? — спрашивает она.       — Желательно после каждого использования. Не хочется перед смертью жалеть, что забыл проверить исправность автомата, — отвечает Гоуст, — тебе разве не говорили?       — Нет, я настолько не углублялась, — говорит Ивлин. — Хочу как-нибудь снова в тир. Стрелять мне нравится, но не по людям.       — Бывало?       — Нет, и не хочется, — отвечает она и тянется к телефону, что вибрирует на столике. — Hola, cariño, — здоровается Ивлин, — нет, я в Лондоне сейчас. Да, el papa забрал меня на родину, не знаю, когда вернусь в Мадрид, — общается она с кем-то. — Не в этом году точно. Я уволилась же, так что с карьерой банкира покончено. А, нет, я в поисках себя сейчас или вроде того.       Гоуст вполуха слушает её телефонный разговор, а сам выбирает один из тех фильмов, что предложила Ивлин.       — Давай, buena suerte, amigo, — прощается она и убирает телефон. — Как насчёт документалки про Северный полюс?       — Её и хотел предложить, — отвечает Гоуст, но глазами мерит Ивлин, намекая, что ему нужно знать, кто звонил.       — Подруга спрашивала, куда я пропала. Мы с ней учились вместе, — сообщает Ивлин и берёт пульт. — Садитесь на диван, вам там лампа отсвечивает.       Они покоятся на разных сторонах, сохраняют дистанцию, как небольшую формальность, будто между ними и впрямь есть жирная черта, какую нельзя пересекать ни в коем случае. Не так себе Гоуст представлял дни с мисс Иэн, когда летел из Вашингтона в Лондон, мирясь с новым заданием. Как минимум, ему казалось, что работёнка пусть и не пыльная, но до боли скучная. Оказалось, что в этом и весь смысл. Сидишь, разговариваешь, смотришь телевизор, иногда слушаешь, как Ивлин смеётся. Это не что-то далёкое и забытое. Это что-то несуществующее в его парадигме мира. Настолько спокойное и умиротворённое, что тело и разум противятся, силой напоминают, какой путь пройден.       Берцы хлюпают в грязи, на camaradas лиц нет, все истощены, сил нет, надежда оставлена позади, где-то на третьем перевале. Поддержка с воздуха задерживается, из трёх десятков людей осталось пятеро, по рации передают, что вскоре в сектор войдёт армия из пятисот — врагов — человек. Каждый из них такой же, как ты. Живая машина, несущая гибель и разрушение. Им не спастись. «Ложись!» — командует лейтенант, когда в небе проносятся чёрные птицы — вражеские истребители.       Сколько было, казалось, безвыходных миссий? Он сбился со счёта. И в груди вновь загорается, дыхание сбивается, озноб крупной волной проходит по телу — война не отпускает.       — Лейтенант, — зовёт голос.       Его заглушает свист снарядов.       — Лейтенант, — зовут вновь, — мою руку чувствуете?       Он силой вырывает себя из чересчур реальных иллюзий, опускает голову — на его груди девичья ладонь, нежная, изящная и ухоженная. Его лёгкие рвутся наружу, за рёбрами им тесно, сердце сбивается с отлаженного ритма, но рассудок с трудом возвращается на место. Ивлин волнуется за него.       За него кто-то волнуется.       — Вы в порядке? — спрашивает она так заботливо, что слова застревают в горле, оставаясь скрипучим бормотанием на кончике языка.       — Да.       Гоуст перехватывает её руку, хочет убрать с себя, но сжимает в своей — большой — и выдыхает так, что весь ядовитый воздух, пропитанный копотью с горячих точек, выходит наружу. Он разучился жить. Или никогда не умел. Однажды ему сказали, что хотят детей и семью. Кажется, это было очередной попыткой вписаться в гражданское общество, откуда его выплюнуло и выбросило. Чья в том вина? Да разве важно уже? Даже психиатр не обязан знать всего, что творится в его голове. Нутро подсказывало, что его клиническая картина ещё хуже, чем у тех заключённых, которых отправляют, как пушечное мясо. Но Ивлин, светлой и далёкой Ивлин, вовсе не нужно думать так много о нём, о войне, о смерти. Только руку её он отпустить не может. Сквозь ткань чувствует, как нежна кожа. По её сочувственным глазам понимает, насколько тяжела усталость на его плечах.       — Держите, — она протягивает стакан с водой, по её пальцам стекает прозрачная капля, — развела успокоительное. Оно на травах, хуже не сделает.       — А лучше? — бросает Гоуст, чтобы хоть сарказмом разрядить обстановку.       — Главное, что не хуже, — Ивлин недовольно хмурится, качает рукой, мол, берите давайте. — Мне врач выписывал.       Он нехотя забирает стакан, стаскивает балаклаву со взмокшего лица.       — Ой, извините, — Ивлин тут же отворачивается, садится к нему спиной и притягивает колени к груди. — Чарли, давай к нам, — просит она, хлопая рядом с собой.       Ретривер гавкает, грузно запрыгивает на диван и устраивается между ними. Одной рукой Гоуст стискивает стакан, второй балаклаву, пальцы сжимает сильно, не давая дрожи взять верх.       — Вы его ошейник видели? — спрашивает Ивлин, подпирая голову ладонью. На лейтенанта даже взглянуть не пытается, хоть тот и словом не обмолвился, что скрывает от неё лицо. Скрывает. Но то очевидно для мисс Иэн, чьи прошлые телохранители масок не носили.       Гоуст ставит пустой стакан на столик, двумя пальцами перехватывает подвеску на синем ошейнике; холодный металл обжигает грубую кожу. «Принц Чарльз» — гласит гравировка.       — Мой папа как-то поспорил с одногруппником, что назовёт собаку в честь члена королевской семьи, работая в парламенте, — говорит Ивлин, пуская смешок. — Вы встречались с её величеством, пока она ещё была жила?       — Нет, а ты? — лейтенант думает надеть балаклаву, но по итогу достаёт сигарету из пачки, подцепляя ту зубами.       — Однажды, — кивает Ивлин, — я присутствовала на её похоронах.       — Не винишь отца в том, что за тобой открыли охоту?       — Я не жертва, — говорит она, — я видела, как живут люди в других странах. При мне убили ни в чём неповинную девочку, чтобы я начала слёзно умолять отца изменить политику или отказаться от поста, так что… Я скорее должна быть благодарна за то, что имею: защиту, тёплый дом и мирное небо над головой.       Гоуст катает дым на языке, слушая её, и выдыхает.       — Вы спасли меня в тот день? — неожиданно спрашивает Ивлин.       — Думал, не вспомнишь, — отвечает лейтенант, стряхивая пепел с сигареты.       — Ну, на вас было несколько иное… снаряжение, — парирует она. — В любом случае спасибо.       — Не стоит, — отмахивается Гоуст, — не нужно меня благодарить за то, что я исполняю свой долг.       — Да, — соглашается Ивлин. — Но сейчас расслабьтесь.       И он со скрипом принимает то, что в доме только он, она и пёс. Ему не нужно думать, не нужно держаться за оружие, не нужно поджидать опасность. Та неизбежно настигнет его когда-нибудь потом, а пока он надевает балаклаву и откидывается на спинку дивана, закидывает руку на Чарли — безобидного ретривера, что за мухой играючи погонится, но не поймает. Гоуст упускает тот момент, когда их с Ивлин руки переплетаются на золотистой шёрстке и он гладит большим пальцем её кожу с тусклым сожалением, что не снял перчатки. На этой тонкой ткани держится вся та стена, которую обязывался возвести Гоуст, войдя в этот дом.       — Я не буду спать здесь, — противится Ивлин, стоя напротив двери в свою спальню. Да, у неё есть личная охрана, что заменит как минимум пятерых солдат, но воспоминания о нападении ещё свежи в памяти. Настолько, что взгляд чёрных глаз, стеклянных и неживых, преследует и мерещится в кромешной тьме. Ивлин давно не спит с выключенным светом, хотя бы одна тусклая лампочка должна гореть. Иначе легко перепутать фантазию с реальностью.       — Меняемся комнатами? — предлагает Гоуст.       — Ни за что, — отрезает Ивлин.       — У Мисс Иэн есть тайны, о которых никто не должен знать?       — Во-первых, нет, — она складывает руки на груди и поворачивается к нему. — Во-вторых, Лин, просто… — она осекается, замечая, что на дне карих глаз проснулось веселье. — А-а, я вас поняла, лейтенант Гоуст.       Он нарочно делает всё в точности наоборот; не глухой и не глупый — прекрасно слышит все её просьбы, но мастерски игнорирует их. В отличие от прошлых телохранителей Гоуста ни за что не уволят из-за пары маленьких и безобидных насмешек.       Не уволят и за то, что он садится на кровать, ставит ладони позади и откидывается, пока Ивлин стоит перед ним, едва сохраняя власть над собой. Нечитаемый взгляд карих глаз сводит её с ума — не бывает горячих мужчин с таким ледяным взором, от которого по позвоночнику бежит холодок, а на руках волосы встают дыбом. Гоуст прекрасно видит, как напряжение в хрупком теле растёт, как чаша вожделения наполняется. Капля за каплей. Он действительно может долго. Смотреть, выжидать, анализировать. Каждую деталь и каждую мелочь, любое незначительное изменение в её голосе или движениях. Но его руки привыкли не удовлетворять, а убивать. Привыкли не ласкать женщин, а ощущать отдачу при стрельбе, особенно, очередями, когда гул в ладонях долго не стихает. Он выточен под иное. И с Ивлин — безмерно нежной и утончённой мисс Иэн — ему не по пути.       — Может, мы прекратим притворяться, будто ничего нет? — шепчет она.       — О чём речь, мисс Иэн? — громом раздаётся голос лейтенанта.       Оба знают, о чём.       Гоуст поднимается, в очередной раз доказывает и ей, и себе, насколько велика разница между ними. Она ему по плечо, он, если постарается, сможет сгрести её одной рукой и поднять. Ивлин не понимает, о чём просит. Гоуст уверен, что словосочетание «приносить удовольствие» здесь никак не подходит. Точнее уж будет «причинять удовольствие». Однако даже это не должно стать возможным исходом событий.       — Вы куда?       — Включу сигнализацию.       На кровати, слишком большой для одной Ивлин, она ворочается и никак не находит удобное положение. То матрас жёсткий, то жарко, то холодно. В груди селится страх, но не тот, что пускает адреналин в кровь и спасает жизнь. Тот, что медленно разъедает изнутри, как кислота травит металл. На душе волнение, как мелкая рябь на воде; под кожей шевелится тревога. Ивлин отдала бы всё на свете, все деньги мира, будь они прокляты, лишь бы этот ад кончился. Когда-то самым страшным для неё было нажать не на ту кнопку, поставить подпись не там и потерять чужие миллионы евро. С цифрами ей работать нравилось ещё меньше, чем с людьми, пусть и последних она не ненавидела. Когда твой отец положил годы на улучшение жизни других людей, ты не можешь их ненавидеть. Когда ты живёшь лучше, чем большая часть населения твоей родной страны, ты тем более не можешь их ненавидеть.       Всё, что ты ненавидишь, — это война.       Тебя снова поймают, сломают то, что собирал по кусочкам, сорвут заплатки со старых ран. Ивлин сжимает простынь, костяшки белеют. Страх крепчает.       Но в доме лишь он, она и пёс.       — Вот мы и остались вдвоём, дружище, — говорит Гоуст, почёсывая Чарли по бочку. — Дай лапу, — командует он, и ретривер кладёт ему лапу на ладонь. — Хороший мальчик, — хвалит лейтенант.       Но хороший мальчик срывается с места и цокает коготками в коридор, встречая Ивлин. Гоуст закидывает руку на спинку дивана, оборачивается к ней. Она уже как час должна спать. И он должен.       — Почему…?       — Ты почему не спишь? — перебивает лейтенант.       — Мне… нужно таблетку выпить, — нехотя отвечает Ивлин и плетётся на кухню. — Знаете, я бы предпочла чашечку хороших шуток.       — Ты же не росла в Британии, чтобы использовать такие тупые каламбуры, — бросает Гоуст, наблюдая, как за барной стойкой между кухней и залом Ивлин открывает оранжевый пузырёк.       — Тупые? — проглотив воду вместе с таблеткой, Ивлин поднимает бровь. — И я коренная британка.       — Твоя мама шотландка? — будто невзначай интересуется Гоуст.       — Откуда вы знаете? — с недоверием косится Ивлин. — А, рыжие волосы. Это ещё тупее, чем каламбуры про чай, сэр, — она упирает руки в бока, а следом машет ладонью и идёт к нему.       — Но в итоге-то твоя мама шотландка, — парирует он.       — Впрочем, — она отмахивается, — Джордж Карлин или Билл Бёрр?       — Карлин, — отвечает Гоуст.       — Когда люди решают прекратить с кем-то близкие отношения, они часто употребляют избитую фразочку — «двигаться дальше», — рассказывает мужчина на экране телевизора. — Типа: «Я застала Стива в постели со стриптизершей, они делали гадкие вещи. И я решила: нужно двигаться дальше», — он встаёт и смотрит на зал, держа микрофон у рта. — А я думаю про себя: «Вообще-то, кто тут решил двигаться дальше, так это скорее Стив».       Обнимая подушку, Ивлин накидывает плед на колени и хмыкает себе под нос. Она не в порядке: кусает щёки изнутри, обнимает себя за плечи и сидит, чуть ли не калачиком свернувшись, будто хочет занимать как можно меньше места в пространстве. Спрятаться, закрыться. Исчезнуть. Гоуст не лезет, знает, что не должен. И пока публика на видео смеётся, лейтенант и министерская дочка делают вид, что всё в порядке.       Обмякнув, Ивлин сжимается в комок и кладёт голову на плечо рядышком. Грудь Гоуста вздымается от вздоха — он напрягается.