✮✮
6 июля 2024 г., 21:09
— Вы и с парашютом прыгали? — расспрашивает Ивлин.
Шёл пятый день отпуска. Гоуст понял, что разучился отдыхать. Не сейчас, когда все силы направлены на поиски Хусейна, объявленного террористом. Один лейтенант сидит без дела, зная, что больше пользы принёс бы, если бы уехал вместе с Алехандро в Турцию, чтобы найти Хусейна по горячим следам. Спорить с приказами бессмысленно, мисс Иэн нуждается в защите сейчас, когда другая страна в огне, а гражданская война рискует перерасти в мировую, если любое из содружественных государств допустит ошибку.
— Чего я только не делал, — отвечает лейтенант.
— Не говорите, что вам и собак приходилось убивать, — Ивлин хмурится на другом конце дивана.
— Тебе честно или соврать?
— В таком случае лучше молчите, — отвечает Ивлин. — Это ещё глупее, чем спрашивать, что у вас под маской.
— Что же? — его низкий голос наполняет гостиную.
— Лицо?
Он вздыхает с призрачным смешком. Разучился отдыхать, но ожидал худшего от компании мисс Иэн. Ей ни с кем нельзя видеться, называть причину домашнего ареста тоже нельзя, как и раскрывать то, что случилось. Вот и становится Гоуст для неё единственным возможным собеседником. Он ожидал худшего. Но светские особы такие же люди. На одной из фотографий, что Гоуст нашёл в её спальне, Ивлин-помладше держит на руках Чарли-щенка и улыбается в камеру. На другой Ивлин сидит на пассажирском сидении белого кабриолета и лижет мороженое — Испания, где сейчас остались все её друзья и недостроенная карьера. Всё на паузе, но Гоуст подозревает, что Ивлин не хочет возвращаться к тому, что у неё было до захвата в плен. Она слишком изменилась.
И её до сих пор мучает стыд за попытку трахнуть своего телохранителя.
Лейтенант это отмечает, когда она в очередной раз засматривается на него и отводит взгляд, неловко прикусывая губу. Он знает, как убивать, вести людей и какие приказы отдавать, чтобы добиваться целей. Он знает это и понятия не имеет, как отличать страсть от другого возвышенного чувства — недоступного ему. Он не так молод, жизнь отполировала его недоверие и отчуждённость до блеска. Работать одному, жить — одному. Чем ближе человек, тем больнее он ранит.
К сожалению Гоуста, сердце у него всё же есть. Оно бьётся на пару частот быстрее, когда Ивлин мягко смеётся с его попыток прикрыть сарказмом растущую меж ними… нежность. Пожалуй, Гоуст назвал бы это так. Следующий этап после того, как вдоволь насытишься глазами.
У мисс Иэн нет веснушек на лице, только на плечах.
А ещё в каждом её движении кроется поразительная женственность: плавная походка, ровная осанка, прикосновения утончённых рук всегда деликатные и аккуратные, будто не его плечо под её пальцами, а лепесток. Она сама подобна цветку. Не тепличному, скорее садовому. Тому, что должны хранить под хрустальным куполом, показывать только избранным, оберегая, как драгоценность. Достопочтенный Иэн растил преемницу, госпожа Иэн воспитывала кроткую женщину подстать тем, что живут во дворце. Но Ивлин не принцесса, как минимум, в их лексиконе не бывает слова «дерьмо» и они не наставляют пистолет на людей. Старые привычки тяжело умирают. Как бы не менялась жизнь, Ивлин будет Ивлин, что должна соответствовать статусу родителей, с благодарностью принимая каждый подарок судьбы.
Старые привычки тяжело умирают.
И Гоуст будет Гоустом, кому естественнее держать рукоять автомата, чем девичью кисть. Он жалеет, что снял перчатки — Ивлин с особым интересом ощупывает его грубую кожу ладони, изучая мозоли и мелкие, почти незаметные шрамы. По телевизору идёт документальный фильм о расследовании одного из страшнейших убийств столетия. Не самое романтичное кино для вечера на двоих, но Гоуст не выдержит и первых двух минут мелодрамы, а Ивлин пересмотрела все, пока лежала в больнице. Она как-то призналась ему, что смотрела их для того, чтобы испытывать хоть какие-то эмоции.
— Я не могла ни плакать, ни смеяться, — говорит она, — зато обливалась слезами, когда герои на экране влюблялись, а потом страдали, потому что не могут быть вместе.
Сейчас, гладя её руку большим пальцем, Гоуст молчит, что их ждёт та же участь. Влюблённость. (А это ведь не была влюблённость, верно?) Нет более чужеродного слова в его обиходе. В груди селится спокойствие. В доме только он, она и пёс. Гоуст распробовал это чувство получше, и толстая скорлупа льда начала медленно таять, всё больше обнажая горячее и обязательно живое сердце. То, что не можешь контролировать головой, — искоренить, пока не поздно. Чтобы не тело решало, в какой момент непроизвольно дёрнуться. При контакте с угрозой первые секунды человек действует на рефлексах. Кто-то застывает, кто-то кричит, кто-то прячется. На передовой за ничтожную долю секунды ты должен выстрелить раньше и точнее, чтобы не выстрелили в тебя. Слушай разум столько, сколько можешь, убивая людей и всё человеческое в себе. Привязанность — бремя и привилегия тех, для кого «война» не более, чем туманные представления, созданные поп-культурой.
Шёл седьмой день отпуска. Лейтенант Гоуст стоит у двери в ванную комнату, где мисс Иэн лежит в горячей воде, окружённая лепестками роз — белых, потому что алые напоминают кровь. Пар поднимается к потолку, тихие всплески воды от движений тонких рук нарушают тишину. В уединении Ивлин сводит колени вместе и всячески прогоняет из головы мысли, что сладостной истомой растекаются по телу к самым кончикам пальцев. То, что ей нравились мужчины в форме, стало для неё очевидным, когда в подростковом возрасте к ней впервые приставили охрану для перелёта и на званый ужин, куда мистера Иэна пригласили с семьёй. Это не был телохранитель в чёрно-белом костюме. Это был самый настоящий служащий из анти-террористического подразделения SAS с оружием и ярко-голубыми глазами, он обращался к ней «princess» и «lass». Она заигрывала с ним по глупости и неопытности, он, вероятно, отвечал тем же ради мимолётной забавы. И с того вечера только он запечатлелся в памяти на долгие годы, пока переходный возраст не кончился. Потому как запретным плодом была не она, а он — взрослый и сильный мужчина, что способен её защитить от всего на свете, в том числе от собственных грязных желаний. Никаких обещаний, что он возьмёт её в жёны, когда она подрастёт. Никаких глупостей и прикосновений, разве что к спине, когда она спускалась из самолёта. Этого хватило, чтобы Ивлин мучилась на своей кровати, сгорая от неисполнимых грёз, где этот мужчина проводит с ней ночи, полные любви.
Да, в том возрасте она путала любовь с похотью. Ни один из следующих телохранителей и близко не пробуждал в ней того же вожделения. Разве что… Гоуст. Она чувствовала себя с ним, как за каменной стеной. Что-то случится — он всё решит, всё сделает, как надо, и ещё о ней подумать успеет. Другой уровень мужчин. Надёжный, что одним видом вселяет уверенность в сегодняшнем дне и защищённость. И пугает.
Ивлин выходит из ванной и вздрагивает от того, что Гоуст закрывает дверь и подходит со спины — бесшумно и тяжело. Влажные волосы рассыпаются волнами, лейтенант пальцем убирает прядь назад, оголяя плечо с тонкой бретелью ночного платья. До россыпи веснушек он хочет дотронуться губами, но вместо того невесомо очерчивает кончиками пальцев созвездие из оранжевых пятнышек. Ивлин плавно моргает, выдыхая, будто пытается взять себя в руки, но её тело взывает к нему, умоляет продолжить. Гоуст на мгновение стискивает зубы, глазами скользит к ложбинке груди, к бусинам сосков, выпирающих через невинно-молочную ткань ночнушки. Возле ключиц зеленоватые вены проглядывают сквозь тонкую белую кожу. Он выпрямляется, отстраняясь, но Ивлин оборачивается и с просьбой смотрит на него:
— Я не могу спать одна.
Лейтенант знает. За эти дни они ни разу не спали в разных комнатах, всегда в гостиной — она на диване, он в кресле. Чарли на лежанке. Гоуст молча сверлит её взглядом, борясь с самим собой. Рука Ивлин проводит по ткани на щеке, спускается, проникает под балаклаву — пальцы очерчивают линию челюсти с лёгкой щетиной, на что Саймон выдыхает чересчур громко и одновременно глухо. Да, о бритье забываешь, когда лицо большую часть времени скрывает тряпка.
Это нужно остановить.
Он не может, стискивает челюсти; её пальцы касаются губ. Ивлин смотрит в глаза, заискивает, выпрашивает разрешение, но Гоуст отвечает бездействием, когда ему поднимают балаклаву, когда его вынуждают наклониться, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на губах.
Он клянётся, что хотел всё прекратить.
Клянётся в тот момент, когда сам целует её, зарываясь в рыжие волосы у виска, и держит, не давая отклониться назад. У Ивлин перехватывает дыхание, она едва стоит на ногах, сдавленная его напором — резким и властным. Видит бог, Гоуст держался столько, сколько мог, чтобы не допустить этого. Возбуждение достигает пика от сладости женских губ, штаны неприятно сковывают налитый кровью член. Потерпеть ещё, ещё каплю. Оторваться от неё, заткнуть голод, собраться и исполнить обязанности. Сделать хоть что-то, пока…
Ивлин покрывается мурашками, когда его губы касаются шеи, а следом мочки уха. Его голос опьяняет:
— Как давно у тебя был кто-то?
— Год… — шепчет она, — год назад.
— Ты издеваешься, — в ухо рычит Гоуст, одной рукой толкает её на кровать, а второй натягивает балаклаву обратно. — Тогда придётся расслабиться, мисс Иэн.
Она, чувственная и маленькая, лежит на постели перед ним и сглатывает.
— Да, сэр.
Лейтенант едва качает головой, бледно усмехаясь. Он не церемонится, стаскивает с неё проклятую ночнушку, мгновение любуется розовыми сосками на аккуратной груди, за локоть хватает сильнее, чем сам хочет, и переворачивает на живот, открывая себе вид на округлые ягодицы. Ивлин ахает, слышит, как Гоуст стаскивает с распалённого тела кофту, желает обернуться, как раздаётся повелительный тон:
— Нет, мисс Иэн, — командует он, подходит ближе и, нависая, помогает встать ей на колени. — Прогнись, — указывает, надавливая на поясницу.
Ивлин устраивается удобнее на локтях и выпячивает задницу, отчего получает лёгкий шлепок и похвалу:
— Хорошая девочка.
Она прикусывает губу и тихо мычит, когда ткань отодвигают. Гоуст почти рычит, грубое желание наполняет — за бельём тянется тонкая нить естественной смазки. Ивлин сжимает одеяло в кулачке, сгорает от стыда за своё тело, что горит огнём от скупых прикосновений. С её губ вырывается стон, стоит только лейтенанту вставить один палец, будто проверяя, насколько мисс Иэн мокрая из-за него. Недостаточно. Он добавляет второй слишком быстро, отчего Ивлин мычит в протесте, но поблажек ей никто не собирается давать — Гоуст неспешно двигает пальцами, растягивает и подготавливает для себя. Заранее знает, что без применения силы не войдёт. Будет больно в любом из возможных случаев, как бы лейтенант не пытался быть нежнее — его тело помнит другое.
Похоть затмевает все мысли, последняя — как неправильно трахать дочь министра, которому в глаза смотрел и божился, что защитит и убережёт его юное сокровище, — меркнет. Почти грех на душу берёт, но по его пальцам к кисти растекается прозрачная смазка, до ушей доносятся хлюпающие звуки, Ивлин мелко дрожит от желания получить больше, грубее, жёстче. Она молится на его пальцы, на его самого, не понимает, как могла жить без этого целый год, а без лейтенанта — целую жизнь. Примерным дочерям важных людей нельзя просить о грубости в постели. Примерным девочкам нельзя трахаться до потери сознания и невозможности встать на ноги. Прошлые не понимали, чего она хочет. Делали быстро, безвкусно, не отдавая делу себя. Вернее, отдавали, но самому себе и для самого себя. Последний был совсем отвратительным. До того, что Ивлин научилась имитировать оргазмы так искусно, что сама верила в них. Он был самовлюблённым. Ему бы в порноактёры с такой любовью к собственному члену и отражению в зеркале — смотрел не на неё, а на себя. Увы, плохой секс — полбеды, а имитацией не спасти безнадёжные отношения. Как говорят: «Не можешь довести женщину до оргазма — доведи хотя бы до дома». Но жили они в её доме, и ездила она на своей машине.
Ивлин хотела женского, простого — чтобы мужчина её взял, исполнив все тайные желания, о которых не говорят вслух в первый вечер знакомства. Она сказала. Пожалела сразу, но чутьё не обманешь — Гоусту нужно было прятать глаза. Они выдадут любого мужчину, кто хочет, может и уже в шаге от действия.
Это просто секс.
Так себя успокаивает Гоуст, расстёгивая ремень на армейских штанах и освобождая горячую плоть. Он не войдёт. Будет больно. Лейтенант наклоняется к Ивлин, прижимаясь пахом к округлым ягодицам, подносит ладонь ко рту.
— Сплюнь, — приказывает. — Ещё.
Ивлин послушно наполняет его руку слюной, он выпрямляется и небрежно смазывает член, приставляет головку ко входу, второй рукой придерживая стринги.
Это просто…
Он толкается внутрь так медленно, насколько хватает выдержки. Голодный до женского тела, и то, что под ним, лишает самоконтроля. Ивлин замирает, сжимаясь от неприятных ощущений. Её не растягивают. Её натягивают.
Это…
Последние слова меркнут в сознании, Гоуст резко входит до середины. Узко до чёртиков, хорошо до одури. Неповторимо. Но не для Ивлин. Она сдавленно стонет и невольно сжимается ещё сильнее, в уголках глаз собираются слёзы, боль смешивается с удовольствием. Слишком нежная для него. И Гоуст кладёт руку поверх её, утешает, переплетая пальцы, и наклоняется к уху:
— Дыши.
Ивлин наконец делает вдох, следом выдох, что переливается в громкий стон, когда Гоуст толкается до упора, но всё ещё не может войти целиком.
— Примешь весь? — его голос проносится жаром по телу и замирает в паху, отчего ноющая боль отступает, давая возбуждению накрыть её с новой силой.
— Да, сэр.
В его низком рычании остаются неозвученные слова, Ивлин вскрикивает и рефлекторно пытается уйти, когда следующие толчки разносятся болью по всему тазу.
— Б-Больно, — жалобно мычит Ивлин.
Гоуст наклоняет голову набок, проводит ладонью по её спине, пересчитывая позвонки, и нехотя выходит. Чтобы следом войти под другим углом так резко, что у Ивлин темнеет в глазах.
— Лучше? — спрашивает Гоуст.
— Луч… а-ах!
Она с трудом стоит на коленях, когда всё тело пробивает судорога, но Гоуст не даёт насладиться и раствориться в сладостном помрачнении — хватает за запястья, руки ей заводит за спину, заламывая. Ивлин падает щекой на постель, Гоуст не различает её эмоций в мутном взгляде за паутиной рыжих волос на лице, выходит почти до конца и размашисто входит до основания — его уши наполняет стон. Не тот, что Ивлин подвластен. Она окончательно теряется, закатывает глаза и брови сводит к переносице, отзываясь на каждое широкое и жадное движение Гоуста. Он ещё держит себя в руках, чувствует, что член скользит гораздо легче, и мгновенно опускает взгляд. Крови нет. Ивлин так возбуждена, что не нуждается в ласках.
Потому Гоусту сносит крышу.
Он срывается, стискивает пальцы на её запястьях, не заботясь оставит ли синяки, и вдалбливает Ивлин в кровать в унисон её стонам и своему громкому дыханию, затруднённому из-за балаклавы. Его лицо мокрое от пота — её лицо мокрое от слёз. Волосы к нему липнут. Снизу вскрики и стоны сливаются с хныканьем, с невнятным бормотанием, но Гоуст слышит только звон в ушах, когда Ивлин дрожит и сжимает его внутри. Он тихо мычит и запрокидывает голову, потемневший от похоти взгляд падает на тень их тел — его массивное рядом с маленькой и чувственной Ивлин. Её разум наполняют столь желанные чувства, вытесняя мысли, перед глазами пляшут звёзды — Гоуст нещадно втрахивает её в постель, не давая сделать передышку.
Снова и снова.
Ещё раз.
И ещё.
Пока дыхание не собьётся, пока Ивлин не искусает в кровь губы, пока ему не будет достаточно. Чтобы она не могла ходить, осталась без сил и блаженно упала на простынь. Чтобы её тело потряхивало от оргазма и вспыхивало всякий раз при упоминании его позывного.
— Нравится? — вопрос возвращает её в реальность.
— Да-а…
— Не слышу, — строгим тоном, каким обращаются к подчинённым, издевается Гоуст.
— Да, сэр.
— Это то, чего ты хотела, мисс Иэн? — он жарко выдыхает, опаляя ухо.
И не даёт ей ответить, «да, сэр» рассеивается в гулком стоне. Комнату наполняет запах их необузданной похоти, влажные шлепки разносятся, отражаясь от стен, кровать жалобно поскрипывает от жёстких толчков. Гоуст отпускает последнюю нить разума, позволяет себе полностью увлечься процессом, забывая обо всём вокруг. Он хочет вытрахать из неё душу, чтобы её голос осип от вскриков. Не слова, не мысли — образы и вспышками, что проникают сквозь наслаждение. Вся она принадлежала ему прямо сейчас, он владел ею, как владеют вещью, и в тот же момент отгонял настолько пошлые представления о чуткой и светлой Ивлин.
Его тело напрягается от приближающейся разрядки. Необходимой, как кислород.
— Я сейчас кончу, — склоняясь, предупреждает Гоуст. Его влажная грудь прижимает её к кровати, заключая в плен, из которого не спастись.
— Можете в меня, — роняет Ивлин, от её слёз на белом постельном образовались круги.
Гоуст припоминает, что видел на кухне блистер с таблетками, где каждая отмечена цифрой. Те лежали рядом с седативными. Он входит до упора, сокращает амплитуду, увеличивает скорость, пока зыбкое опустошение не настигает его. Он изливается внутрь с её разрешения, наполняет и заполняет, пару раз толкается и с уставшим вздохом выходит. Трезвость медленно возвращается, её больше не прогнать. Лейтенант не понимает, как относится к тому, на что сам пошёл. Это что-то значит?
Хоть бы нет.
Ивлин с трудом собирает себя в единое целое, мелко вздрагивает и покрывается мурашками, когда к клитору стекает горячая сперма. Гоуст мажет взглядом по набухшим розовым складкам, наблюдает, как катится белая капля, и попутно застёгивает ремень. По привычке хочет закончить всё сухими фразами и уйти покурить, но вместо того помогает Ивлин лечь удобнее и накидывает на неё тонкое покрывало. Она кое-как убирает волосы с мокрого лица, пытается отдышаться, рассматривает тело лейтенанта и прикусывает фаланги указательного пальца. Он ведёт себя так, будто для него это пустяк. Тогда как она плакала под ним от удовольствия всего мгновение назад, а сейчас её тело до сих пор потряхивает, ноги дрожат, воздуха катастрофически не хватает, а сердце рвётся из груди.
В глазах Гоуста пробуждается нежность — тихая и спокойная, какая бывает у пожилых пар, проживших вместе целый век — и сразу же гаснет, отчего Ивлин решает, что ей показалось. Но Гоуст ложится к ней, на подушку закидывает руку так, чтобы Ивлин могла опустить голову ему на плечо.
Он считал себя мужчиной неизбирательным. Служа в армии, на женщин с гражданки всегда смотришь по-особому — кто-то готов падать к любому каблуку, кто-то применяет силу, чтобы заполучить желаемое — в армии ты забываешь, кем являешься вне войны. «Уже не помню, как пахнет женщина», — делился душевными переживаниями один из ворнет-офицеров SAS после полугода непрерывной службы. И всё, что нужно было Саймону сейчас, — тёплое и мягкое тело под боком, что пахнет потом (своим и его), нежным мускусом и чем-то едва уловимым, девичьим. Единственный выдвигаемый критерий — чтобы верная. А как-то проверить? Временем? Чтоб кто-то ещё ждал его где-то в другой стране, каждый вечер изводя себя вопросами: «А вернётся ли живым?»
Всё это лишнее.
Работать одному, жить — одному.
Но хороший секс ещё никому не мешал, верно?
Так отчего в груди теплом расползается тот простой факт, что Ивлин Иэн лежит рядом с ним, в его смазке, с его семенем внутри. Подушечки её пальцев касаются влажной кожи на груди, ведут по шрамам: пулевые, ножевые, послеоперационные. Сшивали заново столько раз, что пересчитывать страшно. Каждое ранение — повод вернуться домой, если пустую квартиру в Манчестере можно назвать таковой.
Не то время, не те обстоятельства.
И Ивлин без слов понимает его, потому нехотя отстраняется и укладывается на подушку, а Гоуст очерчивает её тело глазами и получше укрывает одеялом. Мисс Иэн не может спать одна, а лейтенант не может спать. Но сейчас его веки опускаются, и сон приходит сам собой.
Он просыпается утром и первым делом корит себя за то, что не включил сигнализацию. Слишком много ошибок для последних двенадцати часов — будь обычным телохранителем, то давно бы получил приказ об увольнении. Домработница Сара суетится внизу, слышит его шаги на лестнице и желает доброго утра, Гоуст убеждается, что посторонних нет, возвращается в спальню, что должна принадлежать ему одному на этот уикэнд, заходит в ванную и стягивает маску. Надо бы побриться. Он небрежно размазывает пену по подбородку, лёгким движением руки открывает опасную бритву и приближается к зеркалу. С приоткрытой двери доносятся шорохи — Ивлин проснулась. Она завязывает пояс на халате и сонными глазами смотрит на него, а затем, опомнившись, говорит:
— Простите, — и отворачивается.
— Не нужно, — останавливает Гоуст, — можешь смотреть.
А толку уже скрывать? Он и не особо пытался спрятать от неё лицо, оно ей всё равно ничего не даст. Ивлин неуверенно проходит в ванную — её походка изменилась. Видимо, Гоуст всё же немного перестарался. Кажется, от него этого и хотели. Он стряхивает пену с волосками в раковину. Она неловко прикусывает губу, сомневается, но предлагает:
— Вы тут пропустили, — и тянет руку, — позвольте.
Гоуст без лишних слов передаёт ей бритву и через отражение в зеркале наблюдает, как Ивлин чересчур аккуратно ведёт лезвием возле его уха, а затем под подбородком. Она не упускает момент и изучает его лицо, впервые видя мужчину, что охраняет её жизнь вот уже неделю — короткую, но размеренную неделю.
— Так-то лучше, — Ивлин кивает сама себе, промывает лезвие бритвы под водой из крана и вытирает его о махровое полотенце.
— Спасибо, — бросает Гоуст и наклоняется, чтобы умыться.
Ивлин мягко улыбается, в зеркале оценивает себя и поправляет растрёпанные после сна волосы.
— Выглядите более уставшим, чем я ожидала, — всё, что говорит она, увидев его лицо: с мелкими шрамами на щеке, на лбу и первыми морщинами возле губ. — Сколько вам лет, лейтенант?
— Как думаешь? — парирует он, выпрямляется, и вода стекает с его скул.
— Вы меня старше… лет на десять? — предполагает Ивлин.
— Меньше.
— На пять?
— Больше.
— Что ж, этого достаточно, — она предпочитает не узнавать лишнего и выходит из ванной, оставляя его в одиночестве начинать это утро.
Гоуста более чем устраивал этот порядок дел, когда Ивлин сохраняла эту невидимую тайну между ними, не пыталась залезть в его личное так глубоко, как, вероятно, хотела. Когда-нибудь, быть может, он бы всё рассказал и — он почти уверен — не получил бы осуждения или косого взгляда. Его даже пугало чрезмерное понимание Ивлин. С первого дня… с первой секунды, когда ему не нужно изъясняться ртом, чтобы быть понятым. И под её шкуру Гоуст не собирался лезть. Ивлин и сама отлично справлялась. Один из бывших парней, с которым отношения как раз закончились год назад, называл её «so british», на что Гоуст беззвучно хмыкнул. Тот парень был американцем, что-то забывшим в Испании — в Латинской Америке его бы окликали «гринго» за незнание языка, но в жарком Мадриде он нашёл себе компанию, отдувавшуюся за него. Ивлин нехотя призналась, что ей много чего не нравилось в тех отношениях, и её помощь в решении проблем с визами и жильём являлась меньшим из зол. Гоуст так и спросил:
— Почему не ушла сразу?
— Если бы все уходили после первого звоночка, то родился бы ты или я?
И он не мог с этим спорить. Раньше люди не думали, что у них будет огромный выбор вторых половинок — с кем спутался, с тем и заводи семью. Гоуст отчего-то считал, что раз уж подписываешься на это дерьмо под названием «отношения», то должен вкладываться, а не собирать вещи после пустяковой ссоры на эмоциях, которые обязательно стихнут. Стихнут, как не стихает… любовь. Ещё одно чужеродное слово в его лексиконе, но Гоуст не собирался отнекиваться и делать вид, что в прошлом не мелькали интрижки и, будь они прокляты, отношения. Ему не пятнадцать лет в конце-то концов, чтобы строить из себя образец целомудрия. И то. В его пятнадцать мальчишки бегали по двору и хвастались, что у них уже «было», даже если не было. А ведь девчонки их возраста говорили об этом не так, они использовали более возвышенные эпитеты и вели дневнички, где писали о том, о чём нельзя говорить взрослым. Кажется, Гоуст в то время понял, насколько женщины отличаются от мужчин. И в армии слабому полу поклоняются, жаждут к любой залезть под юбку после затяжных миссий, тогда как мужчины здесь, на гражданке, воротят нос, завидев хоть намёк на несоответствие выдуманному идеалу.
Гоуст не относил себя ни к первым, ни ко вторым, хоть и женщин, впрочем-то, жаловал — так уж природой задумано, против неё ничего не попишешь.
И сейчас Ивлин стала той, кого он жаловал больше всего. За окном лил дождь, обиженное солнце не показывало лучи, светило сквозь тучи, заполонившие небосклон. Ивлин переоделась в тёплую пижаму, волосы убрала в пучок на затылке и укуталась в плед на диване.
— Как насчёт «Дрянных девчонок», лейтенант? — предлагает она, листая фильмотеку на телевизоре.
— Саймон Райли, — говорит он, на что Ивлин хмурится в недоумении и медленно поворачивает голову к нему. — Это моё имя.
Ивлин моргает, оценивая ситуацию. Он снова в балаклаве, никакого сарказма, ровный тон голоса и безразличный взгляд прямо.
— Приятно познакомиться, Саймон Райли, — она улыбается и пролистывает вниз. — Ладно, так и быть, никаких «Дрянных девчонок».
Гоуст невольно ловит её улыбку. Ивлин красива. Так бы сказал любой мужчина, у которого есть зрение и нет ненависти к рыжим. Им обоим нужна была разрядка, не более. Верно же? Верно? О, Гоуст искренне надеется, что именно этот выбор не приведёт его к последствиям — большим, непоправимым и глупым последствиям.
— Чай будешь? — спрашивает она.
— Чёрный, — отвечает он.
Чай не спасает от окончательно испортившейся погоды — Чарли сидит у дивана, поджав уши, и тихо скулит, наблюдая, как во дворе ветви дерева в разные стороны метает ветер. По панорамным окнам стекают капли ручьями, женщина с экрана вещает, что всю неделю ожидаются дожди. Лондон. Потому Ивлин ставит пустую кружку на столик, скидывает плед и идёт к камину.
— Надо бы разжечь, — говорит она, открывая стеклянную створку.
Гоуст не вступает до тех пор, пока Ивлин справляется: поленья укладывает друг на дружку, следом кору и щепки наверх. Проблема приходит, откуда он никак не ждал. У Ивлин не получается зажечь спичку — руки не слушаются от холода.
— Дай сюда, — приказным тоном обращается Гоуст и почти забирает у неё коробок.
— Я могу сама, — возражает Ивлин.
— Я вижу.
Огонь длинной спички отражается в его глазах, как в хрустальном шаре, и перепрыгивает на тонкие щепки. Треск очага заполняет гостиную, перебивается шумом дождя. Пламя лижет поленья и жадно глодает их, безжалостно оставляя после себя серый пепел. В тепле Ивлин разморило, она растеклась утомлённой лужицей рядом с Гоустом, которому оставалось лишь курить и держать сигарету так, чтобы та не промокла.
Он, она и пёс.
Самое ужасное, что к этому начинаешь привыкать.
Словно чувствуя, Ласвэлл нарушает идиллию, звонит и просит отойти в сторону, чтобы мисс Иэн не могла слышать разговор. Что-то серьёзное, отчего всё естество пробуждается, словно от спячки, и приходит в действие. Гоуст держит телефон у уха, оперевшись на барную стойку, пока Ивлин наглаживает Чарли перед телевизором.
— Ниаполитанские повстанцы собираются устроить теракт в лондонском метро, — сообщает Ласвэлл.
— ЦРУ как обычно не дремлет, да? — бросает лейтенант.
— Нападение планируется завтра в шесть вечера, в самый час пик, — говорит Ласвэлл, — ты отвезёшь мисс Иэн в ресторан, на встречу с одним мужчиной.
— Хочешь дать им конфетку вместо торта?
— Отвлечём их от гражданских лёгкой наживкой, — соглашается она, — Хусейн Рушди замечен на территории Англии, так что это будет операция по его поимке.
— Кто должен знать об этом? — спрашивает Гоуст.
— Только ты.
Достопочтенный Иэн будет вне себя от радости, когда узнает, что его дочь использовали в качестве приманки.
— Это будет твоё последнее задание с мисс Иэн, — сообщает Ласвэлл.
— Так точно, — подтверждает Гоуст, пока Ивлин обнимает Чарли.
Она и пёс.
Больше никакого «он».
Лейтенант ещё с минуту смотрит в экран телефона, пролистывает все координаты и указания на завтрашний день, а затем возвращается на диван, тяжело откидывается и вздыхает — на телевизоре играет последняя сцена какого-то фильма, который они смотрели. Вернее, Ивлин смотрела. Саймона больше увлекала сама Ивлин. Даже сейчас увлекает, когда держит бумажный платок у лица и, улыбаясь, шмыгает носом:
— По работе?
— Да, — сухо отвечает он.
— Ты пропустил концовку.
Саймон протягивает к ней руку, касается мокрой щеки и большим пальцем стирает слезу. Ивлин невольно наклоняет голову, чтобы прижаться к его ладони, и заглядывает в глаза. Он проклинает этот момент. Невнятная тоска завывает в груди, как ветер меж деревьев, и просит остаться здесь: в Англии, в Лондоне, в этом доме. Где дочка достопочтенного Иэна — Ивлин — смотрит на него удивительно любовно, с нежностью, им забытой и оставленной в прошлом. Он не чувствует себя собой, когда такие чужие чувства дарят ему. На его месте должен быть кто-то другой, но почему всё так… правильно?
Саймон понимает, что это был не просто секс.
Потому что мисс Иэн никогда не трахалась с кем-то вне отношений. Год назад закончились последние, год у неё не было никого, пока не появился он — Саймон, мать его, Райли. Он отказывался верить в то, что её не окружали и более достойные мужчины, но её расположение выпало ему одному. Ему, лейтенанту из войск специального назначения, для кого конфликты обязательно вооружённые, а базы заменяют дом. Хуже всего то, что Ивлин не была маленькой девочкой, какая могла влюбиться в него по неосторожности. Она была взрослой девушкой, которая знает, как и чего хочет.
— Заставлю тебя когда-нибудь посмотреть снова, — говорит Ивлин и отворачивается, — это мой любимый фильм.
— Перемотай, — просит Саймон, поднимает балаклаву, обнажая губы, и зубами вытаскивает сигарету из пачки.
Она неожиданно смущается, но полуприказ исполняет и берёт новый платок.
♫ And darling, darling stand by me ♫
Саймон держит руку над пепельницей, а второй потирает переносицу и уголки глаз. Остаться с ней, да? — Ты плачешь? — мягко усмехается Ивлин. — Дым в глаза попал, — отвечает он, на что мисс Иэн разливается хохотом и толкает его в плечо.♫ Stand by me ♫
Он бы остался. Возможно, когда-нибудь, в другой ситуации. Если бы всегда знал, что вернётся живым, чтобы ей не пришлось организовывать похороны и надевать чёрное платье. Ей не к лицу слёзы и чёрный. Пусть живёт себе размеренную и спокойную жизнь, когда надо бояться неверности мужа, а не за его жизнь. Хоть и с тем Гоуст поспорил бы — однажды стал свидетелем драмы в части, когда сослуживица пообещала отстрелить яйца своему ухажёру, который переспал с новобранкой. Две пули на каждое яйцо, третья — меж глаз. Да, видимо, для женщин в таком случае лучше мёртвый мужчина, чем изменщик.♫ Stand by me ♫
Он бы остался. Потому что здесь было всё, что ему не хватало. Да и будто бы у него были высокие требования.♫ Stand by me ♫
Он бы остался. Но не в этой жизни. Саймон сидит на полу у кровати, без балаклавы и кофты, пот поблёскивает на его плечах в свете тусклой лампы на тумбе. Рука подносит к губам бокал с ирландским виски — единственным алкоголем, что нашёлся в доме Иэн. Саймон закидывает руку на постель, костяшками пальцев проводит по щеке спящей Ивлин, отодвигает прядь с лица, любуется будто в последний раз. Завтра есть ещё день, но этот самый момент не повторится. Разве подонок он, если не даёт обещаний и молча уходит? Вселил надежду? Нет уж. А сам почти поверил, что Ивлин принадлежит ему. Принадлежала, но лишь прошлую ночь и эту. На ней ещё остались следы его губ и зубов, что к утру сойдут как ни бывало — пришлось постараться, чтобы не приложить больше силы, чем хотелось. Завтра есть ещё день. Завтра Ивлин пойдёт на спланированное свидание с другим мужчиной. И Гоуст, зная об этом, всё равно разложил её на кровати, подмял под себя и намотал рыжие волосы на кулак, слушая её стоны — усладу для ушей. Сошлись так идеально, что страшно. Ивлин ни за что вслух не признается, но Саймон по затуманенному взору понял, что лучше у неё не было. Сам же Саймон не помнит, когда до неё чувствовал то же приятное опустошение внутри без лёгкого и смутного ощущения, что дело не закончено. Вероятно, ответ на эту загадку был прост — с Ивлин необязательно было изъясняться словами, чтобы быть понятым. — Почему не спишь? — она приоткрывает глаза. — Охраняю. — Мой сон? — Тебя, — его шёпот доносится сквозь пелену дрёмы. Утро лейтенанта начинается с чашки кофе и завтрака в компании Сары. Утро мисс Иэн начинается со звонка отца. — Какое, чёрт дери, свидание с футболистом?! — ругается Ивлин, наворачивая круги по комнате. — Не ты ли мне говорил, что все эти парни и яйца выеденного не стоят? А сейчас решаешь за меня, с кем и когда мне встречаться! Пап, это шутка? О, надеюсь, что да. Но она нисколько не смешная, знаешь?! Ты мне запретил видеться с друзьями для того, чтобы сейчас заявить мне такое? Гоуст опирается на дверной косяк, скрещивая руки на груди. Да, его предупреждали, что Ивлин не самый приятный человек, когда выйдет из себя, но сейчас всё, что он испытывает — лёгкую забаву. Никакого раздражения или желания заткнуть её нет. Пускай ругается, сколько хочет. Её слова всё равно не пропитаны желчью, только непониманием и беспрекословным уважением к отцу, который готов был всю государственную казну перевести на счёт лейтенанта, лишь бы тот защитил дом и Ивлин от недоброжелателей. — Нет! — кричит Ивлин. — Нет, чёрт, нет! — она мычит и драматично накрывает лоб ладонью. — Кто он вообще такой? Ах, футболист из британской сборной! Ты в курсе, что в этой британской сборной ни одного британца?! Ты мне вроде пытался найти мужа из сыновей этих своих… дружков. Чтобы я, не дай бог, не связалась с каким-нибудь испанцем. Испанцем! Да ты сам меня в эту Испанию сослал! Саймон слегка приподнимает бровь — её голос на последних фразах поднимается, как при явном британском акценте. Он едва-едва ухмыляется. Правду говорят, с кем поведёшься… — Я не пойду на это свидание! Точка! — возмущается Ивлин, но её телефон перехватывает лейтенант. — Она пойдёт, — говорит Гоуст, решая за неё, и заканчивает звонок. — Собирайся, — приказывает он. Ивлин выходит из себя, тыкает пальцем ему в грудь и хмурится: — Я не одна из твоих подчинённых, чтобы ты указывал мне, что делать. — Это просьба твоего отца, — ровным тоном напоминает Гоуст. Она ищет в его глазах хоть намёк на ревность, но не находит, оттого чувствует себя преданной и уходит в ванную, громко хлопая дверью. Лейтенант почти идёт за ней, как Сара мотает головой. Домработница Сара, старушка, что в два раза меньше его самого. Почти родная бабушка для Ивлин. — Пусть побудет одна, — говорит Сара. — У неё… — Нет-нет, — перебивает Сара и махает рукой, — её бывший молодой человек был футболистом. Никогда мне не нравился, но я мирилась, раз уж её сердце никак его отпустить не могло. — Изменил? — предполагает Гоуст. — Хуже, — вздыхает Сара, — солгал о любви. В её спальне Сара раскладывает на кровати твидовый костюм из юбки и пиджака, готовит ювелирные украшения для выхода в свет. Тяжёлая работа — быть дочерью министра. Всегда и при всех нужно выглядеть хорошо, разве что в число «всех» не входит телохранитель. Лейтенант садится на кровать, опуская предплечья на бёдра, и ждёт, пока Ивлин успокоится. Да, он подонок. Это безоговорочный факт. Видит её чувства к нему, но молчит о себе, о задании. Не врёт, просто… недоговаривает. Ивлин проходит мимо, даже взглядом не одаривает — не достоин. Разозлил бы сильнее, встретил бы бестию. А пока так, ведьма, что нещадно топит лёд на его сердце. — Это всего лишь один ужин, — начинает Гоуст, — ты не обязана за него выходить замуж. — Я знаю, — отвечает Ивлин и садится за туалетный столик, включает подсветку на зеркале. — Почему ты так спокоен? — Потому что он тебе не понравится? — И ты в этом уверен? — Разве я ошибаюсь? — Нет, лейтенант, — Ивлин нехотя соглашается с ним, — не ошибаетесь, — она поправляет мокрые после душа волосы и откручивает крышечку крема. — Ладно, всего лишь один вечер потерпеть какого-то Альвара Диаза. — Его так зовут? — Представь, — хмыкает Ивлин. — Лин, милая, — Сара кладёт ей на столик футляр с украшениями, — ты смотрела вчерашние новости? — О массовой стрельбе в Неваде? — Ивлин наносит крем на руки, массируя пальцы. — Передай Маргарет, чтобы принесла соболезнования от моего лица. — Твой отец уже всё сделал, — неловко улыбается Сара. — Он и это за меня решает теперь?! — гневается Ивлин. — Сколько можно? Мне не шестнадцать, — она закатывает глаза и отворачивается к зеркалу. Гоуст проверяет оружие и магазин, берёт с собой ещё один, пока Ивлин красится и одевается. Он привык видеть её в домашнем, без макияжа и укладки — её естественная красота пробуждала в нём иной уровень чувств, как когда-то он с отрядом проходил колонной мимо ранчо в американской глубинке, а там такая же рыжеволосая девчонка расчёсывала лошадь и пряталась, завидев мужчин в форме. Прямой нос, а не вздёрнутый, тонкие черты лица и выраженные губы, но не пухлые. Обычная, самая обычная, и в том крылся секрет. Самая обычная Ивлин стоит перед ним, придерживая сумочку на уровне живота, и ищет в его глазах что-то похожее на одобрение, но Саймон любуется и безмолвно прощается с её улыбкой, смехом и глазами, в которых плещется нежность к нему одному. Он бы остался. Но не сейчас. — Надень каблуки ниже, — просит он. На лице Ивлин сомнение, она пытается отшутиться: — Ты сегодня странный. Он открывает ей заднюю дверь чёрного авто, а сам садится за руль. Чарли остаётся под присмотром Сары, что зареклась кормить и развлекать любимца семьи Иэн. Яркие огни вывесок отражаются на мокром асфальте, в узких окнах потихоньку включается свет, небо серо-синее нависает над столицей. Ивлин сидит на заднем сидении, правая рука Гоуста переключает рычаг на коробке передач, левая расслабленно держит руль. Вены проступают узорами на предплечьях, он спокоен до ужаса, ведёт машину плавно. За окном проезжает красный двухэтажный автобус, рекламные баннеры светят ярко, словно заменяют жителям солнце. — Лучше бы мы в паб поехали, — вздыхает Ивлин, навалившись на дверцу. — Не нравятся рестораны? — Слишком официально, — отвечает она, — больше походит на деловую встречу, а их мне на работе хватило. — Свидание в пабе? — А что такого? — оскорбляется Ивлин. — Или я по-твоему чураюсь подобных мест? — И в мыслях не было. Бесконечно серый Лондон мрачнеет с приходом вечера. Гоуст останавливает машину у главного входа в ресторан, их уже ждут мужчины в пиджаках. Один открывает Ивлин дверь, второй сразу же поднимает зонт над её головой, чтобы она, бедная, не промокла, пройдя два метра. Лейтенант отдаёт ключи камердинеру и следом за Ивлин, цокающей каблуками, заходит в ресторан. Хостес отводит их на второй этаж, в отдельный зал с одним столиком на двоих. Темнокожий молодой человек тут же подрывается с места и радушно встречает мисс Иэн, что сразу меняется в лице, выпрямляет спину и вытягивается по струнке, вспоминая о манерах. — О, рад видеть тебя, — он протягивает ладонь, но поднимает глаза и тушуется, когда лейтенант Гоуст заходит в зал, как к себе домой, и встаёт за спиной Ивлин. — Без рук, — командует Гоуст, зная, что Ивлин и касаться его не хочет, но из-за заученной вежливости не может слова против сказать. — На свидание с телохранителем, Ивлин? — криво улыбается Альвар. — Мисс Иэн, — поправляет она и проходит к столу, — рада встрече, мистер Диаз. Лейтенант с насмешкой в глазах наблюдает, как жалко Альвар пытается помочь ей сесть на стул. Джентльмен чёртов. Интересно, сколько денег он предлагал отцу Ивлин ради этого вечера? Все покупаются, но достопочтенный Иэн готов платить за защиту, а не брать лишнее в карман, продавая свободу дочери. Ласвэлл пришлось постараться, чтобы устроить это поддельное свидание, не раскрывая всех карт непосредственным участникам торжества. — Здесь подают отменного петуха в вине по-французски, — говорит Альвар, — ты была во Франции? — Да, была, — без интереса отвечает Ивлин, читая названия блюд, — и я не ем мясо. — Ах, извини, — Альвар понимающе кивает, а Гоуст сжимает губы, чтобы не выдать наглую ложь Ивлин неуместным полувздохом. Его присутствие, как телохранителя, здесь и вовсе не должно ощущаться, но лейтенант то и дело ловит на себе настороженность Альвар — тот слишком громко глотает шампанское, в нём же пытается заглушить страх перед Гоустом и неловкость перед мисс Иэн. Последнюю Ивлин провоцирует сама, не реагируя на хвастовство Диаза футбольной карьерой так, как ему хотелось бы. Он, видимо, мечтал, что сейчас придёт и сразит её наповал рекордным количеством голов за матч в истории. Ивлин же не смотрит футбол, не следит за спортом, так что даже не отличит правду от лжи. Лейтенант держит при себе мысль, что сейчас петуха в вине ест петух по-мексикански. — Позвольте, — утомившись, Ивлин плавно встаёт со стула и берёт сумочку, — я отойду припудрить носик. — Да, конечно, mi corazón, — отвечает Альвар. — Gracias, — откликается она и выходит через дверь, которую Гоуст любезно открывает для неё. В холле Ивлин тяжело вздыхает и недовольно скрещивает руки на груди, предпочитая молча ненавидеть этот вечер. Отец ей зла не желает, но отчего-то отправляет на свидание с Альваром, кому мозги выбило мячом ещё в начале карьеры. На лицо-то красивый, телом сносный, но с такими мужчинами общаться только в берушах — смотреть и кивать. Ах, ещё не забывать улыбаться, чтобы вдруг не оскорбить его, мальчика с хрупким эго, которому нужно всегда и везде доказывать, что он лучший. Саймону доказывать не надо. По нему видно. — Не нравится? — спрашивает Гоуст. — Он слишком блаженный, — отмахивается Ивлин, — и зациклен на себе. — А он, походу, в восторге, что ты вся из себя закрытая и недоступная. Ивлин цыкает и начинает заходить в туалет, как замечает, что Гоуст намеревается пойти с ней. — Нет, — она выставляет ладонь, — ты ждёшь здесь. — Ты же только макияж поправить. — Это эвфемизм, Саймон! — шёпотом возмущается Ивлин, хмурится, мол, как такое не знать, и скрывается в уборной. Ах, эвфемизм. Но как же горячо на её устах звучит «Саймон», когда она раздражается. Он готов был слушать вечность, если бы его имели смелость отчитывать в таком тоне за бытовые промашки или во время секса, когда он переходит грань и делает больно — лишь слегка, терпимо, чтобы подлить масла в огонь. Как вечер кончится, Гоуст уже не услышит, как она стонет «Саймон» в перемешку с «лейтенант» и «сэр» соловьиным голоском, умоляющим и нуждающимся. Она была нужна ему не меньше. Умиротворение рядом с ней нужно было ему не меньше. Но на телефон приходит сообщение: «Всё готово». Ивлин заправляет прядь за ухо, выходя в холл, но Гоуст говорит: — Вернёшься сама, мне нужно идти. — Что? — она недоумевает. — Куда? — Долго объяснять, — хладнокровно отвечает лейтенант, отчего у Ивлин бегут недобрые мурашки по рукам. — Ты придёшь? — Да. Позже. Он оставляет её одну, встречается с мужчиной из персонала, тот ведёт его на крышу, где уже расположились бойцы со снаряжением, один со снайперской винтовкой сторожит главный вход, второй на углу. Лейтенант закрепляет разгрузочный жилет на груди, меняет балаклаву, маска в форме черепа ему привычнее; а держать автомат надёжнее, чем полагаться на один пистолет в кобуре. Он вешает на себя рацию, надевает наушники, жмёт кнопку и чуть склоняет голову набок: — Гоуст на связи. — О-о, какие люди, — сразу отзывается Соуп. — Ну как, скучал по мне, лейтенант? — Никак нет, Джонни, — отвечает Гоуст и подходит к краю крыши. — Доложи ситуацию. — Я у станции Найтсбридж с отрядом «Браво», готовым надрать зад ниаполитанским гандонам, — усмехается Соуп. — Мы до жопы вооружены. — «Хранитель-Один» на связи, — подключается Ласвэлл. — Гоуст, когда покажется угроза, выведешь мисс Иэн и передашь отряду «Бруно», они страхуют тебя у ресторана. — Что делать с Диазом? — Он не твоя забота, — отрезает Кейт, — наша главная цель Хусейн Рушди. — Так точно, — твёрдо соглашается лейтенант. — Где он сейчас? — На пути к… Повесив нос, Ивлин лениво плетётся обратно к Альвару Диазу — наискучнейшему парню на её памяти. Зачем приглашать девушек на свидание, если можешь поговорить с ними только о футболе? Да, Ивлин злилась. На Саймона в том числе. Заставил прийти сюда и бросил. Она встаёт у двери в зал, делает глубокий вдох и долгий выдох, возвращает лицу сдержанность, поправляет юбку и выпрямляет спину. — О, Ивлин, mi alma, я заждался, — улыбается Альвар. — Ты одна? — он вытягивает шею, заглядывая ей за шею, и выискивает Гоуста. — Sí, mi guardaespaldas tuvo que dejarnos, — отвечает Ивлин и не успевает сесть на стул, как жар вынуждает её зажмуриться и закрыться руками. Стекло с треском разлетается по обеденному залу, в ушах стоит звон от взрыва, перед глазами всё плывёт, голова кружится. В лёгких дым, пламя охватывает стол, сжирает скатерть и обои, шторы горят. Ивлин падает на копчик, безуспешно пытается собраться с мыслями, чтобы встать и пойти, но тело не слушается, ноги сковывает страх. Паника продирается к самому сердцу, дыхание учащается. Ивлин задыхается. Её хватают сзади — чужая рука держит крепко, надёжно, и рывком поднимает на ноги. Ивлин оборачивается, пугается сильнее при виде черепа, но в ту же секунду облегчённо выдыхает. — Саймон? С ним она в безопасности. Даже сейчас, когда в его глазах пляшут языки пламени, а красный огонь подсвечивает маску. — Ты ранена? — Нет, — она растерянно мотает головой. — За мной, — Гоуст кладёт ладонь на её спину, будто укрывая от дыма и огня, и заставляет идти к выходу. — А как же Диаз? — переживает Ивлин, торопливо перебирая ногами, чтобы поспеть за его широким шагом. — Не моё дело, — отвечает лейтенант, нажимает кнопку на рации. — «Бруно-Три», мисс Иэн со мной. Как понял? — Принято. Мы ждём у главного выхода, — говорят ему в наушники, — в здании чисто, снаружи колонна движется в сторону метро. — Соуп? — зовёт Гоуст. — Вижу ублюдков. Есть контакт! — отвечает Джон, доносятся первые выстрелы. Ивлин резко тормозит, выскальзывая из его руки. Гоуст вынужденно оборачивается, пока она разглядывает их ноги — берцы напротив испачканных туфель. — Ты знал, — тихо говорит Ивлин. — Ты всё знал. Почему ты не предупредил меня?! — она не на шутку напугана, гнев её разрастается от страха. Гоуст слышит в её голосе обиду. — Мы будем выяснять это сейчас? — серьёзно пресекает лейтенант, держа руку на автомате. — Я выведу тебя, — второй рукой он хватает её над локтем, силком толкает вперёд и обнимает за плечи, не давая споткнуться на лестнице. — Не бойся, — просит он, а на ней лица нет. — Ты мне доверяешь? — его попытки привести её в чувства не работают. — Лин? — Доверяю, — хмуро отвечает она. У неё нет иного выбора. Саймон — единственный, на кого она может полагаться сейчас, когда ресторан горит, а персонал и гостей эвакуируют вооружённые войска. Ивлин прячет глаза, прижимается к лейтенанту, боясь увидеть трупы на улицах Лондона. Ночь пахнет дождём и дымом, капли тут же впитываются в одежду, плотная ткань тяжелеет. Гоуст подходит к машине, где их ждут. — «Бруно-Три» принял мисс Иэн, — сообщает мужчина в рацию, улыбается и кивает Гоусту в знак приветствия. — Мы позаботимся о ней, лейтенант. — Глаз с неё не спускайте, — приказывает Гоуст и отпускает Ивлин, но она хватает его за рукав. — А ты? Он стряхивает с себя её руку, одаривает коротким взглядом и уходит к другому авто, где ему изнутри открывает дверь Гас. Ивлин не успевает понять, было ли в его глазах сожаление, как четыре руки настойчиво усаживают её в кузов, не давая даже посмотреть в ту сторону, куда уезжает Саймон. Она беспокойно теребит край юбки, когда машина, покачиваясь, удаляется от выстрелов и огня. Мог ведь сказать обо всём. Она впервые за весь день понимает, что его странное поведение было молчаливым прощанием. Эти прикосновения к её лицу, алкоголь среди ночи, разговоры ни о чём по дороге в ресторан. Не сказал, потому что не знает, встретятся ли они снова? Ивлин злится, хочет рвать и метать. Она боится, ладошки леденеют. Она переживает за него. По бокам военные, на жилетах нашивки с флагом Великобритании и аббревиатурой «SAS». Они держатся за потолочные ручки, над окнами, когда авто сворачивает на перекрёстке. Лейтенант стискивает челюсть до скрипа зубов, чтобы отбросить ненужные мысли. Хусейн Рушди устроил войну на улицах Лондона, его необходимо взять живым или мёртвым. Указательный палец ложится на курок автомата, Гоуст выходит из машины, встаёт за капот, прячась, и методично отстреливает ниаполитанских террористов в жёлто-зелёной военной форме с красными платками на головах. — «Браво», внимание. Запрашиваю подкрепление, — говорит Соуп, — на станции трёх полицейских взяли в заложники. — Сколько противников? — спрашивает Гоуст, продвигаясь ко входу в метро. — Десять… одиннадцать, — глухо сообщает сержант, — тринадцать. Спину прикрывают, лейтенант слышит шаги и направляет автомат, почти спускает курок, но замечает перепуганного паренька в кислотно-зелёной куртке и уступает ему дорогу. Такому не учат в полицейской академии? Или рисковать жизнью не хочется? Никому не хочется, но кто-то просто готов. Чем ниже, тем больше крови. Пара трупов валяются у стенки в предсмертной позе борьбы. Иногда кажется, что все они спят. Мирно и сладко спят, чтобы потом когда-нибудь проснуться и вернуться домой к семьям. Перестаёшь ощущать, что лишил кого-то жизни — единственного важного и незаменимого, что у нас есть. Гоуст встаёт за углом и поднимает руку, чтобы Гас и остальной отряд притормозили, в центре перехода Соуп с двумя бойцами сидит за баррикадами. Тринадцать чёртовых ниаполитанцев преградили путь в подземку и готовы пустить на воздух всё здесь. А Хусейна так и не видно. — Гоуст? Ты на связи? — Ласвэлл продолжает ждать от них ответ. — Вас не слышно.
