Без слов и без слухов

Слухи приходят зловещим шепотком. Они проникают в сознание надеждой и страхами, даже если услышал всего пару слов, опасливых и ничем еще не подтвержденных. Цзиянь в который раз судорожно выдыхает, поворачивает голову, но желаемое получить не может. Его генерал… его бывший генерал, такой же неуловимый, как и до своей «смерти». Ребята из рейнджеров тоже что-то слышали и запаниковали. Цзиянь их успокаивает – нет смысла переживать, нет причин беспокоиться. Себя идеальным генералом он не считает, но выбор Цзюэ уважает и старается его оправдать, как может. Он знает, как все пройдет, догадывается о методах, даже о времени, и не может пока решить, радостно ему, страшно или досадно. Хотел бы он сказать, что способен отказаться, но честность не позволяет этого сделать, потому он предпочитает не думать вовсе. Однако задерживается на лишние несколько часов в походе, тщательно прочесывает местность – ничего подозрительного. А вернувшись, заливает кипятком листья чая, какой некогда любил пить прежний генерал. Что это, как не нечаянные ритуалы, которые говорят о желаниях куда больше конкретных слов? И все же к его возвращению Цзиянь оказывается не готов. Такой же прямой взгляд, но без жестокости, обусловленной повышенной ответственностью. Ее, впрочем, заменяет прожигающая насмешка. Цзиянь еще не знает, чего от него ждать, но пока всматривается в нарочито гордый профиль, в насмешливые глаза, пока наблюдает, как небрежно закидывает он огромный меч на плечо, по спине бегут мурашки. Он знает, что внимания Гэшу Линя ему не избежать, и догадывается о том, каким у этого внимания будет характер. В лагере, при ребятах, при Ровере, всего лишь обмен парой фраз, пусть и колких, пусть и острых, как оружие каждого из них. Но ведь их общение и раньше выходило за грани того, что можно показать друзьям и подчиненным. Просто это было… не на виду. За опущенным пологом палатки. Ровер, впрочем, замечает что-то и потому задает осторожные вопросы. – Все хорошо? Он не навредит тебе? – Нет, конечно, – голос нарочито беспечный, – некогда мы были близки и очень хорошо друг друга знали. А Ровер хмурится, словно что-то уже понимает и догадывается, и потому вопросов дополнительных больше не задает. И хорошо. – Значит, так проводит свои ночи генерал Цзиянь, – его голос он слышит в своей палатке в первую же ночь. Не стал ни ждать, ни давать время привыкнуть. Как же похоже на него. Усилием воли Цзиянь расправляет плечи. Оборачивается, смотрит точно так же, как он, прямо, но без насмешки. Она у него никогда не получалась хотя бы жесткой. – Тебе ведь выделили палатку, – беззвучно вздыхает он. – Да. Пойду туда, как только ты меня утомишь. – Тебе было недостаточно сегодняшнего боя? – хмуро спрашивает Цзиянь. – Это такие мелочи. Просто будни Полуночных рейнджеров, разве не так? Тут не согласиться трудно. Цзиянь опускает голову. Палатка делается вдруг удручающе тесной, а уже разобранная ко сну постель – беспощадно огромной. Стыдно делается за свои эмоции прямо сейчас, за мысли, воспоминания, а главное – за сравнения. Прошло уже столько времени… он что, ничуть не изменился? – Неужели ни капли не скучал? – выдает Гэшу Линь то единственное, что ломает сразу несколько преград между ними. И Цзиянь решает быть честным. – Этот же вопрос я могу задать и тебе. Его руку тут же накрывает тяжелая ладонь. Он непозволительно близко, и сердце начинает колотиться, словно он все еще тот мальчишка, каким был некогда – открытый, в чем-то несдержанный. – Это я в твоей палатке, а не наоборот. Так к чему вопросы? И вопроса оказывается достаточно. За поцелуем Цзиянь тянется сам. Накрывает его губы своими, рука поднимается обнять, вплети пальцы в волосы, оценить, такие же они мягкие, как и раньше? Губы его тут же ответно сминают, в рот вторгается язык, и от такого напора внутри очень быстро зажигается огонь. «Как и раньше. Все, как и раньше». Как в полузабытых снах, где они снова вместе, и Цзиянь не позволяет себе скорбеть, ведь его долг – сделать жизнь в Цзиньчжоу безопаснее, насколько это возможно. К тому же, скорбеть всегда есть по кому. Как в короткие особенно темные ночи, когда дышать было трудно, а тело действующего на тот момент генерала казалось таким тяжелым. – Все-таки скучал, – в голосе Гэшу Линя сквозит одобрение, словно в этом еще есть смысл. Впрочем… есть. Цзиянь понимает это, когда с него, не церемонясь, снимают одежду – стягивают штаны, расстегивают ремни, задирают футболку, а потом испытывающий взгляд проходится по распростертому на походной постели телу, осматривая как забугрившиеся мускулы, так и новые шрамы. Цзиянь наблюдает за ним сквозь полуопущенные веки и невольно охает, когда ладонь с шероховатыми мозолями проходится по его коже, а потом бессовестно опускается ниже пупка. По телу пробегает горячая волна, когда ладонь его жадно обхватывает член, пока еще довольно вялый. Цзиянь втягивает носом воздух, пальцы сжимают ткань покрывала, на котором он лежит, а Гэшу Линь и не думает останавливаться. – Никаких звуков, генерал Цзиянь? Привык молча терпеть? Последнее слово неожиданно сильно бьет, как тупое оружие. Терпеть? Это нельзя было назвать так даже в том далеком прошлом, когда это происходило в первые разы. – Тогда бы я тебе ничего не позволил. По взгляду видит – такого ответа от него и ждали. Снова его проверки, которые он всегда случайно проходил. Цзиянь почти зол, но сложно злиться на того, кто активно и увлеченно двигает рукой на твоем члене. Мысли начинают путаться, становиться неважными, кроме одной – как же не хватало ему раньше этих рук, этого испытывающего откровенного взгляда. Воздух в груди делается таким же горячим, какой кажется эта влажная ладонь. Острое удовольствие накатывает ускоряющимися волнами. – Неужели так и кончишь, не дождавшись, пока я возьму тебя? – хмыкает Гэшу Линь. Краем глаза Цзиянь успевает заметить, как тот расстегивает собственную ширинку. Когда Гэшу Линь убирает руку, приходится, приподнявшись, помогать себе самому, но его довольно быстро прижимают собой обратно к постели. Внимательные глаза смотрят в самую душу. Он почти никогда не целует. По крайней мере, так было раньше. Но сейчас, словно насмотревшись вдоволь, прижимается к губам снова – теперь сам, жарко, требовательно, так, что насытиться невозможно. А вот касания губ к мочке уха заставляют задрожать всем телом, а поцелуи-укусы в шею – стиснуть зубы. И когда он резко входит, удерживая его ногу под коленом, перед этим совсем немного времени потратив на подготовку давно уже непривычного к таким ласкам телу, мир сперва темнеет, но очень быстро раскаляется докрасна. – Так и будешь молчать? – почти разочаровано спрашивает он, склоняясь над ним, ритмично вбиваясь в покорное тело. Длинные волосы серебрятся в ночном свете и холодят кожу, а руки такие крепкие, что невольно ощущаешь себя жертвой. И это тоже нравится, стыдливо признает Цзиянь, выгибается навстречу, но… тихо, без звуков, снова демонстрируя отменный самоконтроль. – Все такой же превосходный рейнджер с невероятной выдержкой, – усмехается Гэшу Линь. И непонятно – то ли осуждает, то ли любуется. Замечать что-либо, а уж тем более соображать, вообще становится сложно. И Цзиянь цепляется за него, впивается пальцами в плечи, двигается с ним вместе, а потом откидывается на спину в исступлении, больше не в силах себя контролировать. Сдержанность его лопается и вспыхивает давно утерянным огнем. И только когда рот его резко зажимает крепкая ладонь, Цзиянь осознает, как громко он мог бы застонать. – Какой хороший… Кончает он следом за Цзиянем. А потом они просто лежат рядом на тесной походной постели, два разгоряченных тела, и тысячи слов, которые можно сказать, которые были важными еще несколько часов назад, теряют весь смысл. Щека вжата в подушку, длинные волосы перемешались – темное и серебряное – а тяжелая рука все еще на его талии, и знакомое тепло успокаивает. Наверное, поэтому Цзиянь допускает слабость – еще не пришел в себя. – Я рад, что ты вернулся, генерал Гэшу. И только после легкого смешка осознает, что допустил ошибку.   – Генерал теперь ты, Цзиянь. Мне можешь оставить должность твоего любовника. И снова тихо и хрипловато смеется, вызывая то ли смущение, то ли новую волну мурашек по коже. Однако от мысли, что он не просто дразнится, становится очень хорошо. Хорошо и непривычно свободно.