Дотопритон

Поцелуй. С языком. Смачный ещё такой: раз Вуэко сквозь мат в дотном лобби услышала. Чат встрепенулся: «что это» «кто это» «че за звук» поплыло слева. — Вы о чем, чат? — буркнула она, ерзая на месте. После стрима надо бы на полу полежать, поясницей хрустнуть. — Хз че за звук, я из-за этих хуесосов, — подняла она голос, — себя не слышу нихера. Тиммейт поржал и шутканул что-то, Вуэко не слушала. Те кто надо, ее фразу услышали. За гринскрином зашевелились. Вуэко вытянула из себя улыбку, водя глазами за персонажами. Не дай бог кто-то сейчас жрать пойдет и в кадр влезет — сразу минус деньги! По легенде она, рыжая девочка в красной толстовке и кошачьими ушками на хэдсете, жила одна в розовой комнате. Сидела стримила, играла в доту и прочий шлак, неиронично орала матом и аннигилировала вебку. Девочка с розовым фоном и криком страуса, рассуждает о заговорах евреев под фонк и поминание матерей тиммейтов… что может быть донатнее? У нее не должно быть мужчин в радиусе километра. Вот только делила она однуху с двумя парнями и с ними же планировала свалить заграницу. Парни трахались и до ее приезда, будут трахаться, если она съедет. Хоть что-то вечно под луной. А чат не унимался. Да и Вуэко раздала дамага, нахмурив нос. Может она завидовала — сидеть в углу на матрасике и лапать кого под пледом. И все же нет. Вазукян — их типо домовой и генератор приколов — дико слюнявил и лез языком в глотку. Белаф — человек с нормальной работой — пирсой языка цеплялся за все что не надо во рту. Вуэко пробовала, ей не понравилось. Так поняла, что больше по девушкам, благо ее не трогали. Стелили отдельно, прилично отворачивались, когда она в трусах на кухню шла. Причём, в трусах они обычно сидели втроём. Ещё пара каток прошли без проблем. Разве что под конец, во время прощания за гринскрином — за ее спиной — раздался стон. Тихий, случайный, скорее от боли. Чат, притихший, вновь взорвался. — Ребят, вы о чем? — хлопать ресницами Вуэко умела. И вырубила стрим: типо ростелеком чебурнет подключил. Затем замолчала, подышала пару секунд, развернула кресло и кинула в гринскрин плюшика. Оттуда ответили: — Ну как? — Заебали, меня так забанят! От кресла до края стримерской кабины было шага два, не больше. Вуэко с силой дернула полог и глянула за угол. Зрелище привычное: У Вазукяна шея уже цвела от засосов. Красные пятна на тёмной коже не сильно выделялись. А Вуэко по опыту знала: через пару часов шея соседа будет напоминать леопардову шкуру. — Кьерес? — с довольной ухмылкой тот, как в меме с собачкой, подал ей раскуренную трубку. По-испански то слово читалось не так, но по-испански он умел только в стыд. В их углу сквозил такой странный чайный душок. Будто пьёшь крепкую такую заварку на отдыхе, — в парке или промзоне — а неподалёку костёр жгут. А вот в трубке дымился совсем не пуэр. — Не, спасибо. — Вуэко махнула ладонью. Пару тяг она бы дунула, чисто вдохнуть после стрима для спокойствия. Но после тех стонов трубка бы полетела одному из них в жопу, а не ей в рот. Белаф же вцепился в шею парня, оттягивая ворот майки. Так и хотелось сказать: «не тронет никто твоего бомжа! Его даже менты игнорят!» Но Вазукян гладил его по плечу и взял трубку в зубы: не хочешь — твоё дело. Вуэко так и не поняла, в чем прикол расписывать чужую шею. Был у Белафа пунктик на засосы на видных местах. При этом, выходил Вазукян раз в сутки: в четыре утра за пиццей после того как вечер и ночь читал гороскопы или смотрел всякую жуть ютуба. Кстати, хорошая мысль. — Я подышать ушла. — Вуэко наклонилась вбок, растягивая спину. Потом повернулась к коридору и пошлепала за кедами. — Эй, — Вазукян вынул трубку изо рта, — ты на сколько? Беспокоился не зря. Весной темнело позже, и этот плюс накрывался жирным минусом. Алконавты иной раз вообще не собирались по домам. Так и бухтели до утра под пузырь и пение горлиц. Вуэко в жизни, честно, лет деления хаты с отчимом хватило. — На час, не больше, — пожала она плечами и вдела ноги в венсы с рынка. Разбитые в хлам уже. — Понял. Обычно Вазукян заканчивал фразы многозначным «балдеееж». Тут же присмирел. Вуэко хихикнула и натянула куртку, потом открыла дверь. — Вам за глаза хватит. — она сунула ключи в карман и салютнула двумя пальцами. В ответ ей показали «ок» из среднего и большого пальцев. А уже на лестнице раздалось привычное «я закрою». В Белафе после работы просыпался чёрт. Вуэко достаточно протусила с их армянским домовым на кухне, чтобы знать как и что у кого в штанах шипит. Так вот, Белаф по жизни смирный. С его терпением можно исповеди слушать или в детсаду преподавать. Но после шести — восьми часов на жопе на созвонах и часе оргии в метро — Белаф валился на матрас. Казалось бы, всё. Потом, спустя минут двадцать, его тело принимало судьбу, испускало дух. А в башке загоралась лампочка с крупными буквами «ТРАХАТЬ». Уже на качелях, глядя на рыжий закат на белой панельке, Вуэко сжала кулак, типо нажми F, только ей послышался стон из знакомой форточки. Последний рыжий луч скользнул по крыше, качель скрипела, с детского кремля забрали последнего ребенка. Так кайфовала Вуэко. Еще бы раздельную мусорку вывезли наконец — воняла — а так мед... Медище. Ветер стих, машины пропали. Будто мир нарочно оставил только ее, качели и черемуху над головой. Только вот час так сидеть… С непривычки трудно. Вуэко сунула пальцы в карман, нащупывая пачку и зажигалку. Нашла только пару чеков и медную пластинку: выбила на выставке по чеканке. Сиги она специально выложила, еще и Белафа подбила. Мол, все бросаем табак! Про траву не уточнялось. Так вот, с непривычки трудно! Отсюда и все шутки про «выйди погулять, у нас свидание» от общажников. Вуэко в общаге не жила, но мудрость и дзен состояния «подождать» знала. Час качаешься на качелях под Аллегрову, может полчаса плюс поход до ларька с мороженым — всё! На час плюс минута ломишься домой и «кто голый я не виновата». И как это бесило! Представь, живёшь ты одним днём, соседи твои друг другу в штаны ползут. А ты хотел поспать-поесть-покакать. Или сидишь в стрелялке зарабатываешь, орешь и делаешь безумный вид. А соседи твои уже и грамм раскурили, и жизнь обсудили, и тебя под бан ведут! Качаясь, Вуэко пнула землю. Туманчик испачкал ей носок. Зато галька под ногами — миллиметр не больше — полетела дальше. Туда, где днём ходили люди. До их двора реновация ползла кальмаром. С детского кремля колупали краску, лавочки белили жильцы, качели мазал кто попало. Иначе скрип стоял, как при слэме электроников. На горизонте промаячила пара. Подростки-нефоры после кружков или гулянок по гостям искали открытую крышу. С двором не угадали. Но Вуэко все же достала наушники и вставила в разъем. Вчерашняя шкила, она стремалась старшеклассников. Те путали ее всегда, принимали за свою и норовили доебаться. А так вроде в наушниках. Качалась она уже долго. Даже без музыки хорошо сидеть. На экране сверху висел увед: зая прислала стикер. Вуэко чуть в лужу не расплылась. Под «заей» у нее в контактах числилась Пакоян. Интернет-девушка из этого же города, видео-блогерка. Вечно в розовом и с ноготками снимала распаковки духов и ПОВы. И как же соседи наслушались плача Вуэко о том, что они никогда не будут вместе, и вообще «она Пако не достойна!». Белаф вытащил из рук телефон, напечатал ей «привет, давай дружить», с тех пор они встречаются. — Пако-о-о! — слезы в голосе изобразить так же просто, как и глупость. Пакоян на звонки отвечала сразу. — Мышка моя, что случилось?! — она поставила телефон на панель мазды. Звонком Вуэко поймала ее на парковке. Жила Пако в мраморной малоэтажке на Крестовском: родители подарили. Как и машину. — Мне соседи стримить мешают! — снизу Вуэко смотрелась всрато. Это добавляло веса к слезам. — Пуся! Возможно, в глазах Пакоян всегда было столько шока. И за все время их свиданок Вуэко подметила: так девушка смотрит на нее и раненых котят. — Пуся моя! — Пако ткнула раз ноготком с бледным камнем по корпусу телефона. Она будто погладила сквозь экран и не спешила останавливаться — постучала еще пару раз. — Я же предлагала переехать! Квартира на Крестовском значила свободу. Тишину, еду и Пако. А еще прокурорскую родню: недаром ведь у Пако в двадцать лет была квартира на Крестовском. — Я знаю-ю-ю! — Вуэко даже остановилась на качелях. Квартира на Крестовском и Пако значили «надо найти работу». Значили «брось игрушки компьютерные и скрывай любовь с Пако на виду». Вуэко нарочито хмыкнула носом. И всё же однушку ноль на полтора она любила больше. Поэтому спросила: — Хочешь, сиськи кину?