И все твои печали под чёрною водой

      Про работу никто и не думал забывать, каждый учитель считал своим долгом дать детям контрольную или тест, кто-то проводил устные опросы, кто-то задавал проекты. Не обошлось, конечно, без проверочной по истории. Большая часть класса справилась с ней довольно успешно: многочисленный материал, излагаемый Айсбергом на уроках, запоминался легко, так как не требовалось запоминать конкретные даты, достаточно было знать век. Однако не может такого быть, чтоб все справились на отлично, и, конечно, среди написавших была одна неудовлетворительная оценка. Ученик не ответил ни на один из вопросов, хотя не знал пока, что его ждёт.       Большинство его одноклассников не сомневались в том, что методы нового учителя будут сходны с методами адской троицы, и переживали за своего неуча-собрата. А тот мог только сидеть и молиться.       Дело наконец дошло до объявления оценок. Назвав имя двоечника, Мистер Айсберг нашёл его глазами среди остальных учащихся, и произнёс: — Ты знаешь правила. И я тоже.       Он дал ученику фору достаточную, чтоб тот выбежал из класса и отдалился от дверей на метров десять, но это беднягу не спасло. Через пару секунд его голову уже размазал по стене с хлюпающим ударом кастет, который сам по размерам оказался не меньше черепа ученика. Одним точным ударом умертвив нерадивого, профессор достал черный платок и вытер им окровавленную руку, после чего вернулся в кабинет, где царила гробовая тишина. Профессор оглядел всех, и тоном, будто ничего только что не произошло, попросил снова открыть тетради и записать тему.             Ученики, привыкшие к таким инцидентам в школе, взяли себя в руки и стали писать, но по кривому, прыгающему почерку было заметно, что смерть товарища их не оставила равнодушными.       В этот же день назначено было приготовление к корпоративу, и под конец уроков Мистер Айсберг, в необъяснимо лёгком для такого мороза пальто, дожидался на крыльце школы Мисс Тавель, с которой они должны забрать из пунктов выдачи одноразовую посуду, украшения и стулья для того, чтоб обставить его дом к празднику.       Наконец она показалась у выхода из школы, и Айсберг прямо-таки с джентельменской вежливостью донёс её сумку до своего автомобиля, придержал ей дверь и помог забраться на высокую подножку. Мисс была удивлена выбором автомобиля: небогато одетый Мистер Айсберг ездил в школу на гелентвагене, причём довольно новом, но расспросы о таких деталях она отложила на потом. Зато водитель не собирался прятать  вопросы в долгий ящик и, как только зарычал мотор, поинтересовался: — Почему же вы вызвались мне помогать? Неужели я выгляжу так, будто сам не справлюсь? Не из одного же доброго сердца вы решили возиться со всей этой мишурой. — Вам по-честному ответить? — Я всё равно бы докопался до правды). — Из интереса, одного только интереса. Вы живёте на Северной улице, элитный район с частными домами, никогда там не была. Вот поглядеть захотелось. — За поглядеть денег не берут, так что пожалуйста, смотрите сколько пожелаете. Сейчас пробки чудовищные, ехать нам ещё долго, так что если ещё что-то интересует, спрашивайте. — Хм... Что бы такого... А, вот. Вас такой вопрос обидеть не должен, вы не женщина, так что сколько вам лет? — Ахахах, странно, а сколько мне по-вашему? — По манерам вам лет сорок, по лицу - двадцать, а разговор ведёте будто вам за шестьдесят.       На такие слова Айсберг расхохотался так, что закачалась вся огромная машина. Просмеявшись, он ответил: — А мне ведь двацать восемь. Неужели я уже такой старик? — Но у вас даже часть волос седая. Как так вышло? — Многое видел. Многое делал. Вот и седой.       Тут какой-то, не побоюсь этого слова, баран на серой хонде, ехавший правее них, совершил маневр, создавший аварийную ситуацию, и гелентваген чуть ли не влетел в него, протаранив бампер. — Ах ты гребень, я тебя ща в кругосветку блять!       После такой фразы, оставившей Тавель в недоумении, профессор выскочил из автомобиля и направился к водителю хонды, и, выбив ему окно, ударил в морду. Как это происходило, Тавель не смогла разглядеть, так как было уже темно и отсвечивали в глаза разнообразные огни шоссе.       Когда Айсберг вернулся на своё место, он объехал оставшуюся стоять посреди дороги хонду, и, как ни в чём не бывало, продолжил путь, наскоро вытерев о куртку запачканый кастет. — Вы говорите по-русски? Вот уж не ожидала. Не могли бы объяснить то, что сказали? Я тоже этот язык изучала, и могу понять все эти слова по отдельности, но эта фраза... Она будто бы просто набор слов, они не сочетаются. — Правила приличия не позволяют мне сказать вам, что это значит. Очень, кхм, нецензурная вещь. Неудивительно, что вы не разобрали, это - тюремный жаргон. Те же самые слова в нём могут значить совсем другое. — Если б вы и вправду сидели в тюрьме, в школу бы вас не приняли. Откуда тогда диалект заключенных знаете? — Вращался в определенных кругах. Не в самом благополучном месте прошло моё детство. Я ж тогда и не мечтал, что вот так вот на гелике буду гонять, да и что дом добротный будет - это даже во снах не видел. Но вот, постарался и получил. — Хм... Почему именно учитель истории? И чем вы раньше зарабатывали на жизнь? — Начну с конца. Раньше много где батрачил, было и на стройках, и вышибалой в клубах, и по миру катался, в последний раз выполнял...кхм...некоторую наёмную работу. Благодаря ей получил дом. В подробности вдаваться не хочется, муторное было дело. А учитель истории - потому что предмет такой, как бы сказать... Вот проживаем мы жизнь, и даже если она насыщенная, даже если успешная, а всё равно так коротка. То ли дело истории империй, народов - столько событий за столько лет. Меньше ощущается трата времени впустую, когда рассказываешь об этом. — Вот как. Интересный вы, однако человек. Скоро уже подъедем к складу, надо будет забирать всё для обстановки. Последний вопрос: зачем вы так резко с тем водителем на дороге? До этого так хладнокровно себя вели, да и он не слишком там накосячил, а вы его сразу пустили в расход. — Знаете, жизнь скучна. Я изо всех сил двигаюсь по ней вперед, но и так иногда накатывают периоды стагнации, и становится тоскливо. Поэтому периодически я совершаю очень импульсивные действия, особо не задумываясь, зачем мне это нужно, нужно ли вообще. — И вы так уверены, что не будет последствий? — Я так уверен, что смогу с любыми последствиями разобраться.       Они вышли из машины и стали перетаскивать в багажник мешки с одноразовой посудой, мишурой, столовыми полотенцами и прочим, после чего направились уже к самому дому, в котором пройдёт мероприятие.       У Тавель чуть челюсть не пробила землю насквозь: здание, к которому они подъехали, показывали год назад в новостях, рассказывая о жившем там криминальном авторитете. — Погодите, здесь же жил один из главарей наркокартеля.. — Ну, теперь не живет. Вы подождите удивляться, внутри он ещё эффектней, чем снаружи. Я не стал менять обстановку, только пару своих трофеев расставил по комнатам. Но дом всё же большой, некоторые комнаты не использую за ненадобностью.       Взяв из багажника всё, что можно было за раз унести в руках, они направились к массивной железной двери. Айберг открыл её, и за ней оказалась ещё одна - деревянная, но уже не с двумя, а с тремя замками. Повозившись с ней, наконец он открыл дом, и пустил Тавель вперёд себя. Она прошла несколько метров, и поставила коробки в небольшую нишу в стене. Айсберг включил свет в коридоре, по длинному проходу пронес свою часть коробок в его конец, и пинком отворил уже третью дверь, которая вела в большой зал. Жестом пригласив свою помощницу проследовать туда, сам он вернулся и запер вход.       Челюсть учительницы иностранных языков уже надо было привязывать чем-то к голове, она не переставала поражаться имуществу историка: зал, в котором она стояла, был огромен. У стены напротив стоял камин из темных камней с блестящей металлической решёткой в виде заостренных железных прутьев, по обе стороны комнаты находились две лестницы темного дерева, пол был устлан коврами, напоминающими звериные шкуры. Или это правда они и были? На стенах висели охотничьи трофеи: головы оленей, волков, а в углу стояло чучело огромного медведя. "Хм, а медведь-то почти с Сёркл ростом" - отметила учительница про себя. Перед камином стоял дубовый стол, ножки которого походили больше на колонны, и рядом с ним располагалось кожанное кресло, способное вместить в себя по меньшей мере троих. — Так, сейчас быстро вытаскиваем ещё пару столов, установим их рядом с этим, потом раскидаем посуду и далее по списку.       Оба поднялись по лестнице и Айсберг пошёл по коридору, минуя запертые комнаты, видимо те, которыми не пользовался. В самой дальней была кладовка, где стояли два раскладных стола, один из которых они достали и потащили назад. Стол громко трескал створками, сопротивляясь нарушению его многолетнего покоя, но сопротивление таким людям, способным с пинка разнести мебель в щепки, было бесполезно. Установив стол и проделав все те же махинации со вторым, они расставили посуду. Дальше - украшения. С тем чтоб развесить мишуру по перилам лестниц не было проблем, но оставалась ещё пара лент, которые необходимо было каким-то образом поместить на люстру, представлявшую собой что-то похожее на клубму, но вместо цветов она была усыпана лампами в форме свечей. — Так... Становитесь-ка мне на плечи. Айсберг стал на колени и пригнулся, чтоб Тавель смогла забраться на него. Придерживая её за ноги, чтоб их "башенка" не грохнулась на пол, он встал, и вся эта живая конструкция, еле удерживая равновесие, встала ещё и на стол. Только тогда учительница смогла достать до люстры, и повесить на неё наконец эти чертовы ленты, из-за которых возникло столько мороки.       С осторожностью ювелира профессор спустился со стола и "башенка" разобралась. Спускаясь с его плеч, Тавель чуть не упала, но он ловко схватил ее одной рукой за талию, другой за руку. Её это несколько смутило, но профессор, казалось, был совершенно к произодешему равнодушен. — Кажется, это всё. Подвезти вас до дома? — Буду благодарна.       И снова в пахнущем бензином салоне гелентвагена они преодолели путь сквозь весь город до девятиэтажки, в которой находилась квартира Тавель. Автомобиль подкатил к самому подъезду и, прощаясь у двери, Айсберг галантно поклонился и к неожиданности учительницы, поцеловал ей руку. — Au revoir!       Она стояла ошеломленная, глядя, как черная машина скрывается в глубине двора. "Может, просто воспитание такое? Это обычная вежливость. Я что-то себя накручиваю" - Тавель пыталась вернуть себе здравомыслие, но получалось плохо. На ватных ногах поднялась она на свой этаж, и долго не могла заснуть, прогоняя в голове раз за разом события сегодняшнего вечера.