Только свет и никакого покоя

И всё не по мне, так как не нравится, нагл и хмур,

И в то же время нравится чересчур.

Кавех всегда врывался в его жизнь стремительно, ярко, вихрем снося всё, что было «до». Исчезал — обязательно со скандалом, обязательно яркой вспышкой эмоций, будто специально заставляя не забывать. Но возвращался. Всегда. Что-то приятно-постоянное было в их встречах, в их разговорах, которые сквозили искрами споров, да не нарочно причиненной обидой. Что-то хорошее, горячее, нежное, и вместе с тем терпкое, жгучее разливается внутри, когда аль-Хайтам теперь видит его каждый день. Разным, красочным, ожившим. Превратившимся из того, чьим именем называют штормы где-то в Фонтейне, в того, кто рано утром на кухне сидит потухший, молчаливый. Не выспавшийся и разочарованный в своем существовании. Из того, к которому приближаться было нельзя под страхом сгореть заживо, к тому, к которому приближаться нужно. Потому что Кавеху нужны прикосновения, Кавеху нужны лёгкие поглаживания по плечу, в попытке привлечь внимание. Ему всегда нужно смотреть в глаза, всегда стоять преступно близко, так, как сам бы аль-Хайтам никогда бы не встал. Но Кавех обезоруживает своей нуждой, своей искренностью, и притрагиваться к нему хочется. Прямо, как сейчас, когда он так независимо и гордо выглядит, прихорашиваясь у зеркала. Где-то у кровати валяется сумка, в комнате странный и непривычный для глаз порядок. Не обычный творческий хаос, с пятнами чернил и осколками месяц назад разбитой чашки, валяющимися в углу, нет. Заправленная постель, чистый стол, политые в коем-то веке вовремя цветы. Даже не чаем. — Сколько собираешься пробыть там? — голос будто незаинтересованный, отстраненный. Аль-Хайтам старается не показывать насколько на самом деле напряжен, насколько тяжело дается ему так невзначай прислониться плечом к дверному проёму. Насколько хочется отвернуться, чтобы не видеть Кавеха таким. Воодушевленным, радостным. Уезжающим. — А тебе какое дело? — фыркает возмущённо Кавех, изящно доставая из ящика в столе масло для губ. Аль-Хайтам знает наизусть, где оно лежит и как выглядит, а ещё — как оглушающе пахнет сумерской розой, и насколько хочется прикоснуться к блестящим губам, кривящимся в усмешке. Желательно тоже губами. Вместе с тонкими пальцами провести по изгибам, слизать каждую чёртову каплю масла, в отместку тому, что оно мешает сосредоточиться, притягивает взгляд туда, куда смотреть не разрешено. Ни коллегам по проекту, ни врагам, ни соседям, ни друзьям. На вопрос он не отвечает, ждёт того, что последует дальше. Рассказа о планах в Фонтейне, куда он и собирается, о том, как увидит свою маму, об архитектуре или том, как лучше провезти Мехрак через границу. Что удивительно, Кавех тоже молчит. Нервно, выжидающе, уже третий раз проводя подушечкой пальца по нижней губе. Будто ждёт чего-то ещё, может насмешки или скандала, но они оба сегодня не похожи на себя. Аль-Хайтам — от странного для себя чувства тоски, а Кавех... Хотя кто может знать, почему он смотрит так напряжённо? В итоге он не выдерживает, на грани пошлости причмокивает губами, распределяя масло, и поворачивается резко, даже агрессивно. — А что, кого-то ещё собрался подселить, пока меня не будет? Ругаться не хочется. Обнять, может поцеловать, или хотя бы пригладить сбившиеся пряди непослушных волос, но не слушать крики или стараться отвечать, как всегда холодно, будто не режет ничего за пазухой. — Буду ждать, — непривычно мягко говорит аль-Хайтам, тут же ругает себя за несдержанность, и... Уходит. Запирается в своей комнате, не захотев наблюдать отъезд, не отзывается на: «даже не проводишь?». Уши и шея горят от стыда, а в книге уже третий абзац остаётся лишь бессмысленным скоплением символов. Слышит обиженное сопение, хлопанье двери, и остаётся один. Можно было сказать «наконец-то», и может так он и будет чуть насмехаясь говорить Сайно и Тигнари, если вдруг они заходят собраться, и тем самым нагло соврет. Аль-Хайтам следит за датами только из-за того, что их надо писать в отчётах. Без этого дни утекают расплывшимися буквами и однообразными вечерами. Нет ни слабого алкоголя в компании Кавеха, с его эмоциональными рассказами, ни ночного желания после этого наконец-то все сказать, признаться в тех жадных мыслях, что иногда — постоянно, на самом деле постоянно — селятся внутри. Поэтому он даже не следит за временем, пока не приходит послание от Тигнари с предложением собраться. Это немного даже удивляет. Аль-Хайтам никогда не думал, что они как-либо совместимы по-отдельности, не всем составом, потому что характеры слишком разные, и уравновешивались только вместе. Но предложение всё же не отклоняет, приходит точно в назначенное время, соглашается на партию в Священный призыв семерых. Однако весь тайный смысл вечери угадывается сразу, как только имя Кавеха слетает с губ Тигнари. — ...прислал письмо из Фонтейна, экспрессом. Никто из вас больше не получал? — зелёно-коричневые глаза поглядывают в сторону аль-Хайтама. Хочется подтолкнуть Тигнари к продолжению, спросить о содержании, но таким образом он лишь признается, что никаких писем не получал. Поэтому молчит, тасуя в руке карты — сегодня досталась не самая плохая начальная колода. Видя напускную незаинтересованность аль-Хайтама, остальные двое переглядываются, а Тигнари со вздохом продолжает: — Рассказывает, конечно, про архитектуру, про дворец Мермония, и этот их... Оперный театр. Уже придумал сногсшибательный проект, по его словам. Про ткани и моду Фонтейна, о матери немного, — перечисляет спокойно Тигнари, но потом запинается, на пару секунд останавливается, будто ему неловко говорить то, что последует за этим, — о свиданиях, на которые ходит... С каким-то парнем. За столом воцаряется тишина, но последние слова зацикливаются в голове аль-Хайтама. Свидание. С парнем. В Фонтейне. Внутренности сжигает необъяснимой волной ревности, а горло внезапно и неожиданно начинает печь. Почему Кавех не писал ему? Почему начал с кем-то ходить на свидания? Почему аль-Хайтам до этого так боялся, хотя вот он самый настоящий ужас: слова, впивающиеся в грудину осколками стекла. Разве сказать те слова страшнее, чем теперь думать о Кавехе, флиртующем не с ним, улыбающемся не ему? С другой стороны, возможно признание не остановило бы его, ведь осталось бы без ответа, потому что Кавех был таким. Он бы жалел аль-Хайтама, никогда бы не сказал чего-то насмешливого, корил бы себя, что не может полюбить, но упорхнул бы к кому-то другому как птица. Чтобы принимать тепло из добрых рук, а не из тех холодных, которые имеет аль-Хайтам. Восхищался бы девушками, целовался бы пьяным с парнями. Зачем ему бросать в костер свою личную жизнь ради аль-Хайтама? Карточки почти гнутся в побелевших пальцах, и только воспоминание о том, что это любимая колода Сайно, заставляет их разжать. Естественные рефлексы: сбежать из грохота и людности таверны, сжаться комком в тишине кровати, напиться. Именно последнее он воплощает в жизнь под молчаливые взгляды друзей. Партия заканчивается, а дальше он только пьет. Возможно говорит неестественно для себя что-то гневное Тигнари, возможно чуть не начинает драку с Сайно, возможно его дотаскивают до дома в четыре руки, и последнее, что он помнит: «Может не стоило?» «Ты подожди, увидишь...» Просыпается аль-Хайтам с головной болью, и твердой уверенностью: с чем бы Кавех не приехал, с новой ли любовью, или с разбитым сердцем, он скажет. После — может его покинут, оставят одного в доме, даже не из-за ненависти, а из-за неловкости и жалости. Будет больно не видеть, не касаться, молчать на людях, как уже было, но эта жертва достаточная. Морально он готовит себя, всё больше потухая, уже отказываясь от встреч с друзьями, ожидая приезда Кавеха будто смертельно больной, которому уже огласили оставшийся срок. День этот настает необычно резко, неожиданно. Конечно, он не знал даты приезда, не знал сколько там Кавех пробудет, и щелчок в замке другой парой ключей застаёт словно гром среди ясного неба. Кавех не изменяет себе — он громкий, радостный, эмоциональный. Болтает бесконечно, на что-то и кого-то сердится, бросает сумку прямо на пороге. Впервые за много дней аль-Хайтам позволяет себе улыбнуться кончиком рта, прикоснуться к плечу, поприветствовать... И растеряться, когда теплые руки обхватывают талию, а нос утыкается в плечо и щекочет воздухом шею. — Я скучал, — бурчит Кавех почти неслышно, и верить в происходящее становится все труднее. Аль-Хайтам впадает в ступор, не двигается, и Кавех пытается смущённо отстраниться, но тут же притягивается обратно, сжимается в ответных объятиях. Они стоят молча, дышат через раз, но сердце покалывает игла, после тех слов регулярно напоминающая о себе. — Надеюсь твой... Парень не будет против, — через силу произносит аль-Хайтам, почти насильно убеждая себя прервать эти минуты теплого спокойствия, но натыкается на удивлённо-возмущённый взгляд. — Парень? — Кавех почти задыхается, отодвигается от чужого тела толчком. — Я всё это время пытаюсь привлечь твоё внимание, а ты думаешь, что у меня есть парень?! — Ты... Что? Руки аль-Хайтама складываются на груди, в жесте защиты. Знаки внимания, которые ему подавали? — Все эти прикосновения, и слова, и вообще я с тобой живу, и...! — Кавех сбавляет обороты, выдыхает, успокаивается, — Парень? — Тигнари сказал, что в Фонтейне ты нашел кого-то. — Но я ничего такого ему не писал! Требуется всего пара секунд для осознания, а потом — синхронного смеха. Требуется всего несколько минут, чтобы сказать то, что свербило горло и грудь годами, всего один вечер, чтобы перевернуть с ног на голову весь мир, чтобы сделать верный выбор. Всего ничего: одна фраза, сказанная с нескрываемой нежностью («путешествие было бы лучше, если бы ты был рядом») и всего одно признание («твои губы приятно пахнут»). Чтобы дальше покоя не было, нет, конечно не было. Но был бы свет, и счастье, и любовь.