Венчающая север Арата

      Дорога до Увана тянется дольше, чем Чонгук мог себе представить, хотя не раз слышал о том, что возвращаться домой — быстрее в разы. Но только не ощущает он той самой эйфории, что у обычных людей съедает время и расстояние, делая долгожданный путь к дому скорее и легче. Внутри, наоборот, тяжесть пережитого давит на грудную клетку изнутри, распирая. Мальчишка изредка дотрагивается до области сердца, легонько надавливает, чтобы заткнуть непонятное копошение, надеясь, что Юнги, сидящий сзади, не заметит его терзаний, обретающих физическую форму.              Но Мин отмечает про себя все: каждый поворот головы, каждый рваный выдох, каждый взгляд в сторону. Пытается тщательнее прислушаться к мальчишке, чтобы понять, нужно ли себя корить за то, что ослушался брата и позволил ещё совсем юному Чонгуку видеть кровь и боль чужого человека, снизошедшие на него по воле Тэхёна.              Всего пару раз Юнги делает попытки разговорить Чонгука, но тот отвечает односложными «Да» и «Нет», давая тем самым понять, что сейчас на диалог он не настроен.              Когда глаза его время от времени устают таращиться в одну точку под собой, мальчишка на время переводит взгляд в сторону, блекло любуется захватывающими дух видами заснеженных горных макушек, но волей-неволей тут же в голову лезет воспоминание о моменте на верхушке холма. Вспоминается то самое еле ощутимое объятие у самого края под всполохами северного сияния. Тепло чужих рук, волнение частого дыхания и глубина мягкого голоса. И собственная душа, что в теле тут же себе места не находила.              Виды тут же с поля зрения исчезают, потому что смотреть и вспоминать — неприятно.              Чонгук снова глазами блуждает по светло-коричневой коже Пляски, которая едва перекатывается по сильному лошадиному телу на каждом шагу. Мальчишка поглаживает тугую шею, желая куда-то уже, наконец, деть подрагивающие не от холода ладони. И даже не замечает, как лошадь останавливается, когда Юнги несильно тянет на себя поводья и сильнее сжимает бедрами седло.              — Вот мы и в Уване, — произносит он с придыханием, слезая с животного и протягивая руку Чонгуку. Но тот отказывается и вполне ловко соскакивает с Пляски, оглядываясь.              Ощущение, что его здесь не было… Вечность. Всё вроде бы абсолютно такое же, как и с полмесяца назад, но и в то же время совсем иное.              Чонгуку будто бы ставшее чужим.              — Благодарю за сопровождение и за…              Мальчишка запинается, не до конца осознавая, за что еще жаждет сказать «Спасибо». Просто ощущает, что этот мужчина — по душе ему. И в других условиях они могли бы, вероятно, сблизиться и подружиться, но никак не теперь.              — Это тебе спасибо, — Мин обеими ладонями сжимает поникшие плечи Чонгука, ощущая себя на мгновение старшим братом и ему.              — А мне то за что?              — Поверь, есть причины, — и больше не продолжает, молча протягивая руки к небольшому жесткому мешочку, держащему форму. Осторожно вынимает Арату, проспавшую всю дорогу домой и передает мальчишке, что с ноги на ногу переминается, чувствуя себя не своим здесь, в крошечном поселении, что моментально душит.              — Хочешь, я провожу тебя до твоего шатра? Лично матери передам, Тэхён же спросит с меня, — пытается улыбнуться Мин, но знает, что выглядит это не совсем естественно, а потому Чонгук в ответ не одаривает его улыбкой.              — Не нужно, спасибо. Не хочу задерживать вас ещё больше.              И Юнги больше нечего сказать. Он в целом довольно молчалив, а с этим мальчишкой и вовсе не знает, как лучше себя повести, что сказать, чтобы не напороться ни на безразличие, ни на колкость. Поэтому, видя его подавленное состояние, просто кивает и вновь седлает лошадь.              — Знаю, что вряд ли мои слова тебе пригодятся, но все же помни, что Тестано всегда открыто для тебя. Что бы ни было.              — Лучше бы было иначе, — все же криво улыбается Чонгук, поглаживая Арату у груди.              Как только Мин отправляется из Увана и очень быстро превращается в крошечное пятно, несущееся прочь без оглядки, мальчишка делает глубокий вдох и направляется в ту сторону поселения, где находится старенький, но довольно большой шатер его родителей.              Вокруг него проживают еще несколько семей, поэтому, когда Чонгук приближается к знакомым огромным тканевым домишкам, его в мгновение облепляет детская орава, с которой мальчишка проводил почти каждое свое утро. Он выводил Арату на улицу, и пока она разминала затекшие ото сна лапки, к Чонгуку стремились малыши, видевшие в нем старшего брата и авторитет. Он часто отвечал на их вопросы о том, о сём, рассказывал притчи предков и изредка играл в снежки.              Услышав несмолкающий детский вой, сросшийся воедино из многих воскликов и звонкого смеха, мать Чонгука тут же выныривает из шатра с неугасающей все это время надеждой на то, что ее ребенок вернулся.              И глазам не верит, когда видит его в двух шагах от себя, стоя на пороге шатра в выцветшем платье и растрепанными от уборки волосами.              — Чонгук! — госпожа Нари тут же смахивает внезапные горячие слёзы и тянет дрожащие руки к сыну. — Мальчик мой!              Мальчишка ловко выпутывается из детских оков и сгребает худощавую маленькую женщину в объятие, укрывая от разыгравшегося ветра и летящих ей в лицо хлопьев снега.              — Я не верю… не верю, — всхлипывает женщина, сжимая меховую накидку на груди Чонгука так сильно, что та отрывисто трещит. — Я думала, что тебя загрызли животные или…              — Мамочка, — мальчишка, на фоне крошечной и слабой матери кажущийся мужчиной, поднимает ее заплаканное лицо и смотрит на женщину с улыбкой, — перестань. Я здесь, живой и невредимый. Прости, что настолько задержался.              Нари несмело касается родных щек, словно боится спугнуть и развеять дымку, поглаживает так мягко, как умеет только она. Как же Чонгуку этого не хватало, понимает он только сейчас, когда ластится и прикрывает уставшие от белизны вокруг глаза.              Он дома. И на душе ненадолго затихает.              — Где же ты был все это время, родной мой? — спрашивает женщина, пока мальчишка утирает ей слёзы большим пальцем.              — Пойдем внутрь, холодно здесь.              — Конечно, конечно! — тут же суетится в руках сына Нари, перехватывает его руку и ведет внутрь. — Боже, я все ещё не могу поверить, что мой сын дома.              Она тут же помогает Чонгуку раздеться, носится вокруг вернувшегося ребенка, боясь даже на мгновение упустить из виду — вдруг снова пропадёт бесследно. Ставит греться воду для чая, облепленная дрожью и не соображающая, что необходимо делать. Только сейчас замечает и волчицу, вьющуюся вокруг ее ног и, в надежде на ласку, поднимающую черные бусины к женщине.              — Арата, моя ты золотая, я и по тебе очень скучала, — Нари поднимает волчицу и сжимает так сильно, что та издает короткий писк, но хвостом вилять не перестает. Лижет женщине нос несколько раз, а после просится на пол, желая обнюхать знакомые места.              — Мама, не суетись так, это всего лишь я, — посмеивается Чонгук, когда видит мать, пытающуюся достать чашки с одной полки и чайные свертки с другой одновременно. — Хочешь, я? Так соскучился по дому, хочу сам заварить маме травяного чая. Давай, сядь, отдохни.              Нари похлопывает мальчишку по ладони и послушно усаживается на скамейку, обтянутую стареньким кроличьим мехом. Пытается сдержать новую порцию слез, когда наблюдает за Чонгуком, что так ловко управляется с чайными листьями, чашками, водой. Он даже достает из нижнего ящика старенькой тумбы сахарные трубочки, помня, что они всегда там есть, свежие, печеные рано утром.              — Ну что ты? — замечает он влагу на глазах матери и садится рядом, передавая чашку с напитком.              — Мы с отцом места себе не находили, — Нари прячет взгляд в чае, а голос ее ломается сухо. — Не спали ночами, гадая, где же ты можешь быть. Что с тобой… жив ли…              Она всхлипывает, но отрицательно машет головой, когда Чонгук пытается отобрать чашку и обнять.              — Все уже в порядке, ты ведь дома, мой хороший, — мать поднимает раскрасневшиеся глаза к своему чаду и улыбается сквозь слёзы. — Как же отец будет счастлив. Он скоро вернется с охоты. Так где ты был, Чонгук? Как жил все эти дни?              «Отвратительно».              — Неплохо, мам, — лжет мальчишка, изначально зная, что обмолвится лишь парой общих фраз. — Я был в Тестано.              — Ого, — охает мать при упоминании столицы, что столь далека. — Как ты там оказался?              — Арата убежала в тот день, когда я пропал, вы в это время с отцом пошли на реку за водой. И когда я нашел ее за пределами поселения, неподалеку были кочевники, от которых меня и спас военный отряд Тестано.              — Тебя ранили? — пугается мать, когда слышит о кочевниках, что время от времени нападают на совсем мелкие поселения.              — Нет, но я был слаб какое-то время, поэтому лекарями ущелья было принято решение оставить меня ненадолго там, чтобы я смог встать на ноги. Только и всего.              — Но тебя не было не несколько дней, сынок… — мать чувствует подвох. — Тебя точно никто не ранил?              — Нет же, — мальчишка легонько смеется, зная, что его смех всегда действует на маму успокаивающе. — Ещё какое-то время я изучал лекарское дело, меня немного затянуло и я решил воспользоваться моментом, скажем так.              — Мой смышленный ребенок, — улыбается Нари, снова поглаживая его по плечу. — Надеюсь, твои знания нам пригодятся.              — Не очень хотелось бы, но теперь не только наш лекарь может избавить от головной боли, имей в виду.              Мать глухо хохочет, отпивает из чашки чая, не сводя с сына глаз. Что-то в нем определенно изменилось, ее материнское сердце чувствует это. Да и глаза уже не те у Чонгука.              — Тебя что-то тревожит?              Умеет она менять свой голос настолько, что у мальчишки в мгновение щемит сердце от проницательности собственной матери. Он облизывает губы, но поведать всего не готов абсолютно. Потому лжет:              — Нет, мамочка. Все отлично. Я очень счастлив, что снова дома. Разве могу быть чем-то встревожен?              — Глаза твои сияют иначе, милый мой, — Нари пристально в его бегающие смотрит, но давить не хочет, зная, как сын не любит подобного копошения в своей душе. — Но если душу ничто не дергает, то я спокойна. Иного мне и не нужно.              А душу не то, что дёргает. Ее во все стороны тянет, желая разорвать. И Чонгук отчаянно надеется лишь на то, что вдали и со временем его совсем отпустит это неизвестное, съедающее изнутри чувство.       

      🪬🪬🪬

             Уже прошло три недели с ночи Иахифиса, и за все это время Чимин ни разу не плавал в Тестано. Ему каждую выматывающую до оголенных нервов ночь снится тот взгляд Юнги, обросший презрением в момент, когда он узнал о его родстве с Намджуном. И сколько бы Пак не пытался убедить себя в том, что он ещё не настолько хорошо знает Юнги, чтобы понимать каждый полувзгляд, но он уверен, что некое разочарование в радужках плескалось однозначно.              Стыдно.              Как же стыдно и мерзко быть племянником этого мерзавца. И оттого в соседнем ущелье появляться совершенно не хочется. Совсем нет желания снова испытывать на себе тот цепляющий взгляд, от которого Чимин ощущает себя выпачканным в самой густой слизи презрения.              Дяде Чимин безбожно врет каждый вечер, когда возвращается якобы из Тестано, ведь он все еще обязан сближаться с Юнги. Ежедневно юноша плавает куда угодно, но только не в ущелье. Намджун перед сном обязательно интересуется, как развиваются их отношения, и Чимину опять приходится врать, говоря, что они становятся ближе, опуская несуществующие подробности в виду плохого умения лгать. После следует обязательный интимный контакт, по окончанию которого Пак, пряча слёзы, покидает спальню дяди и засыпает в своей, увлажняя подушку болью.              Сегодняшний день ничем не отличается от прошлых, серых и ничем не наполненных, поэтому Чимин входит в замок, стряхивает с обуви липкий грязный снег и ожидает привычного вопроса «Как там дела?» от Намджуна, поджидающего гиеной в коридоре. Но в прихожей пусто, даже прислуги нет. Юноша настораживается, зная нелюбовь дяди к тому, чтобы менять привычный уклад и распорядок в доме. Не раздеваясь, он медленно и бесшумно проходит в гостиную, но и там никого не обнаруживает, поэтому идёт дальше, заглядывает на кухню и в столовую, а после поднимается на второй этаж и теперь уже слышит какой-то приглушенный гул, напоминающий жужжащий улей, накрытый тряпкой. Женские голоса, перебивающие друг друга наперебой доносятся из небольшой подсобной комнаты, куда Чимин осторожно заглядывает неприметным гостем и прислушивается.              — Какой кошмар, я в жизни ничего хуже не видела, — встревоженно бубнит пожилая низкая женщина, отвечающая за чистоту текстиля в доме.              — Я на рынке ещё с несколько дней назад слышала, как торгаши обсуждали вопиющий случай в Тестано, думаю, это связано…              — Просим прощения, господин Пак! — тут же низко кланяется молодая девчонка, стоящая с белоснежными тряпками в руках, за ней повторяют и остальные, замечая просунутое в их маленькое царство мужское лицо.              — Что вы тут обсуждаете так бурно? — Чимин смотрит равнодушно, не собираясь отчитывать ни одну из них: ему неважно, что прислуга обсуждает между собой все происходящее в доме.              — Полчаса назад на пороге появился мужчина… — девчонка запинается. — Он сейчас в комнате господина Кима. Выглядит… ужасно.              Пак лишь кивает и покидает подсобную, пока женщины в недоумении переглядываются и продолжают работу. Чимин замирает ненадолго у комнаты дяди и прислушивается, только слышно очень плохо, потому как за дверью говорят очень тихо.              Властитель стоит напротив постели и невидящим взглядом прожигает в полу дыру. Сидящий напротив Сокджин не смотрит ему в лицо, все еще ужасно задетый тем, что мужчина, которого он так горячо любит, не пришел на помощь. И тем не менее он все равно приполз к нему верной псиной, как только почувствовал в себе силы отправиться в Дагрихан, находящийся не так уж и близко, а для него, такого ослабленного — чересчур далеко.              Как только публичная порка кончилась и кисть была отрублена, как и полагается по закону, Сокджина приняли лекари. Отвели в лечебное здание, обработали разодранную на лоскуты спину, напоминающую месиво, обработали культю необходимыми мазями, которые помогут справиться с быстрым заживлением такой обширной раны в месте среза. И оставили его на несколько дней для наблюдения.              Сокджин все время спал исключительно на животе, ужасно мучаясь этим, потому как спать на спине ему было привычнее. Он иногда пытался хотя бы немного менять позу, старался улечься осторожно на бок, но и это тут же давалось с болью по всему телу, а потому приходилось снова возвращаться на живот и выть от безысходности. Замотанная туго рука адски болела, иногда дергала так резко и внезапно, что Джин вскрикивал даже во сне. Он пожаловался на это лекарям и они стали чаще давать обезболивающие настойки. К концу шестого дня ему сообщили, что глубокие раны на спине постепенно затягиваются и уже даже можно покинуть Лечебную, но приходить каждый вечер на перевязку и обработку швов. С культей ситуация была такой же, поэтому ему позволили отправиться домой.              На следующий же день Сокджин отправился в Дагрихан, даже не удосужившись собрать какие-то свои вещи, но зная точно — он больше сюда не вернется.              И сейчас он ощущает, как от долгой ходьбы пешком, от чересчур напряженных мышц, что расслабились за все это время, раны снова дают о себе знать. Жгут под бинтами, а рука, всю дорогу висящая вдоль тела, и вовсе отекла до пугающих размеров.              — Я не знаю, как смогу вымолить у тебя прощение, — тихо выговаривает Намджун.              — Ты обещал, что позаботишься обо всем…              Голос Сокджина громко трескается словно сухая земля под палящим солнцем, но он продолжает:              — Обещал, что я не пострадаю… А теперь… Хочешь увидеть, что сделали со мной твои безразличие и ложь?              — Не говори так, — раздражается властитель, хотя где-то глубоко внутри ощущает свою вину. Крошечную ее часть, возможно, лишь жалкое подобие, но царапающее довольно ощутимо.              — Я не буду говорить. Только покажу.              Сокджин неуклюже приподнимается с края идеально застеленной кровати и, поднимая глаза к Намджуну, поджимает губы, пока его подбородок предательски дрожит. Левой рукой он тянется к завязкам на мантии и тянет, развязывая, в то время как правая рука жалко висит вдоль тела. Слабые пальцы неуклюже распахивают полы одеяния, стаскивают сначала с одного плеча, затем с другого, а после ткани скользят вниз и стелятся у ног Джина. Намджун хочет помочь, потому как остается ещё один тонкий слой одежды, который необходимо потянуть за завязки на спине, но бывший смотритель останавливает его агрессивным взглядом:              — Мне больше не нужна твоя помощь. Я сам.              И он кое-как дотягивается до тонких нитей, тянет и с трудом может избавиться от последней материи. В проветренной недавно спальне властителя довольно свежо, поэтому кожа Сокджина довольно быстро покрывается мурашками, но он трясется вовсе не от холода.              От жалости к самому себе. От ненависти к себе за то, что несмотря на все случившееся, все еще готов за этого подонка отдать все оставшиеся части тела, если будет нужно.              Чимина распирает от желания приоткрыть дверь чуточку шире и увидеть все, что сейчас явит его дяде Джин, но тем самым он выдаст себя, поэтому так и продолжает подслушивать, затаив дыхание и обливаясь жаром.              Сокджин разворачивается к властителю спиной и, наконец, может не прятать эмоции — сильно жмурится от собственной наготы и ущербности. Он пытается аккуратно избавить торс от марлевых повязок, пропитанных лекарством, но не выходит: за время они немного прилипли ко влажным местам и корочкам, поэтому приходится тянуть в некоторых местах, а левой рукой это совершенно неудобно.              Он вздрагивает, когда ощущает на плечах силу и тепло родных рук. Намджун прекращает любые попытки двигаться, держа Сокджина и оставляя на макушке легкий поцелуй.              — Не отвергай мою помощь, — шепчет он, опуская руки к повязке.              Бережно, боясь сделать больно, отлепляет в некоторых местах, сразу же дуя на запекшиеся места. Только слои повязки кончаются, Намджун отходит на шаг назад и вглядывается в спину, по которой гуляет лишь отблеск луны, заглядывающей в окно.              То, что он видит — отвратно. Спина, что столько раз была покрыта поцелуями и легкими укусами, теперь изрыта, исполосована и раскурочена. Да, раны подзатянулись, но времени прошло ещё слишком мало, а потому все выглядит довольно свежим. Намджун прикрывает глаза, ощущая, как внутри все воспламеняется ненавистью и злобой.              До этого момента он и не подозревал о том, насколько ему дорог этот мужчина. Сейчас, видя весь этот ужас на чужой спине, властитель корит себя за то, что оставил Сокджина один на один с этой промашкой. Которую он допустил осознанно.              Он ведь изначально и не собирался помогать. Знал, что не сможет. Не сможет остановить правителя всей Фусхии, если тот решит казнить какого-то смотрителя. И Джина убедил в том, что защитит только для того, чтобы тот не боялся идти против Тэхёна. Сейчас понимает, что вполне мог хотя бы попытаться выкрасть Сокджина в ночь перед наказанием, сделать хотя бы что-то, но не сделал.              И теперь ему не выпросить прощения. От этой мысли в голове неприятно пульсирует.              Бесправно, но все же тянется грубой ладонью к коркам на длинных полосах. Коснуться боится, вдруг сделает больно. Только Сокджину больно в любом случае — внутри все не прекращает выть зверем. Он стоит неподвижно и почти не дышит, ощущая оголенной кожей фантомные движения пальцев властителя, очерчивающих каждую рану в воздухе.              Намджун оставляет затяжной поцелуй на выпирающей косточке шеи, носом касаясь коротких прядей.              — Я их всех уничтожу за это.              Сокджин усмехается, с горечью осознавая, что больше не хочет верить ни единому слову. Сердце то глупое, оно ещё может купиться на это, но отрезвленный реальностью разум больше не должен так глупо сдаваться. Сможет ли?              Намджун позволяет себе ещё некоторую наглость, когда пальцами несмело ведет вниз и берет чужую руку немного выше запястья, за которым больше ничего нет. Поглаживает многочисленные слои повязок на обрубке и пытается дышать ровно.              — Клянусь, я искуплю вину за то, что нарушил свое слово и подверг тебя этому, — стальным голосом чеканит Намджун, заматывая аккуратно спину повязкой.              — Мы оба знаем, что пока у тебя нет никакой возможности сделать это, Джун, — негромко отзывается Джин, позволяя одеть себя.              — Для начала я отберу у него кое-что ценное. И после смогу просить все, что угодно, — с безумным проблеском в радужках отвечает властитель, улыбаясь в полумраке спальни. — И тогда то Тэхён обязательно пожалеет о том, что сделал с тобой. Я исправлю всё, поверь только в это.              Чимин слышит едва уловимые звуки поцелуев, обозначающих снова упавшую на пол гордость Сокджина, и почти что отскакивает от двери, чувствуя себя мерзко и… Напугано. Он знает своего дядю — тот действительно способен на то, о чем говорит. Только что он имел в виду под «чем-то ценным»? Насколько Паку известно, единственное дорогое и близкое, что есть у правителя — его брат.              Юнги явно в опасности.              Юношу пробирает ощутимой волной ледяной дрожи, и он спешит в свою спальню, по пути суматошно обдумывая дальнейшие свои действия. Ему абсолютно плевать, что спустя столько времени он совершенно случайно узнает о тайном любовнике дяди, так может быть и лучше: вдруг со временем Намджун совсем оставит племянника в покое и займется Сокджином? На него Чимину тоже наплевать, потому что он считает наказание заслуженным.              Да и волнует его только один человек.              Чимин решает с утра обязательно отплыть в Тестано и найти Юнги. Совсем теперь не важно, как он будет выглядеть перед ним, как мужчина воспримет его и станет ли вообще слушать. Даже если не станет, Пак обязательно найдет человека, которому сообщит о готовящемся похищении. Если нужно — пойдет к правителю лично. С этими мыслями он возится очень долго, но все же через какое-то время ему удается провалиться в сон. Только недолгий.              В реальность вырывают холодные ладони, что скользят по его телу под ночной сорочкой. Чимин тут же распахивает глаза, покрываясь неприятными мурашками и кутаясь в животный страх: в отблеске стоящей на тумбе свечи Пак различает Намджуна, сидящего на его постели.              — Что, моя милая снежинка, думал я оставлю тебя сегодня?              Нет. Нет. Нет.              Пак отчаянно надеялся на то, что с появлением Джина в их доме, дядя станет меньше уделять ему времени и в ближайшее время удастся хотя бы одну ночь провести одному, без изуверства.              — Не прикасайся ко мне, — шипит в отвращении Чимин, сам удивляясь собственной смелости.              — Ого, как мы умеем кусаться, — хохочет властитель, подбираясь ближе и перекидывая ногу через бедра племянника. Вес крупной фигуры давит, а шанса вывернуться совсем не остается, отчего Пак закусывает нижнюю губу, дабы не дать вскрику сорваться наружу.              Ему хочется кричать от безысходности, но даже это ему недоступно, ведь он знает, чем чреват даже скулеж.              — Мне показалось, что у тебя есть новая игрушка для ночных утех, почему бы тебе…              Пощечина хлестко режет щеку, раскраивая жжением. Чимин тут же хватается за саднящую кожу и ощущает, как глаза горят от подступающих слез.              — Мелкий гаденыш, — плюет Намджун, свирепея от одного лишь упоминания Сокджина в подобном контексте. Этой ночью для него все изменилось, и теперь он иначе воспринимает смотрителя, а сказанное Чимином даже задевает.              — И давно вы имеете в своем арсенале не одну куклу?              Ещё одна, более резкая и тяжелая, пощечина ложится на ту же щеку, делая в разы больнее.              — Одного понять не могу, где ты такой храбрости наелся? Знаешь ведь, что я могу не остановиться, — глаза Намджуна в безумной пляске бегают по чужому лицу, в то время как тело все еще отчаянно желает этого юношу.              Чимин приподнимается, чтобы оказаться ближе и с нескрываемой ненавистью в голосе отвечает:              — Так не останавливайся. Избей уже до смерти.              Властитель ухмыляется и хватает за тонкую шею, нежность которой сейчас же будет стерта следами зубов и кровоподтеками. Сжимает тяжелые пальцы, придушивая и не отрывая сумасшедшего взгляда, а когда видит, как лицо племянника меняет здоровые оттенки на синеватые, впечатывает его голову в металлическую спинку кровати.              — Если бы не твое превосходное тело, давно бы в земле гнил, — шершаво произносит Намджун и снова лепит звонкий шлепок на другой щеке, а после одним точным движением рвет тонкую полупрозрачную ткань на худом теле. — Готовься отвечать за свой дряной язык.       

      🪬🪬🪬

             — Тэхён, с этим пора заканчивать, — ровным голосом прерывает размышления брата Юнги, сидя в его спальне. — Дахун не сознается уже почти месяц, мы не можем держать его до смерти пленным.              — Да понимаю я, — бесится Тэхён, стоя у окна и глядя на площадь безынтересным взглядом. — Преданная скотина. Хотел бы я знать, кому и почему так сильно.              — Мы организуем за ним слежку, когда выпустим из темницы. Наш десятый отряд умеет работать незаметно, ты же знаешь.              — Ты действительно думаешь, что он сразу же отправится туда, откуда пришел? Сомневаюсь, что он и тот, кому он служит — настолько идиоты.              — Ничего, главное не выпускать его из поля зрения. Рано или поздно он вынужден будет вернуться к себе.              — Может занять месяцы, — задумчиво тянет Тэхён.              — Мы куда-то торопимся? Главное — узнать, кто настолько смелый, чтобы совершать подобное.              — Дагриханец.              — Оохх, — вздыхает устало Юнги, приподнимаясь, — это было бы слишком очевидно.              — Он одержим лишь моими стаями и местом правителя, тонкая стратегия и хитрые планы — не его конек, — легкий смешок слетает с губ правителя, и он оборачивается к подошедшему брату.              — Ладно, пока оставь мысли об этом. Что на счет стай? Ты все еще намереваешься работать со шкурами?              — Да, — отрезает Тэхён, сужая глаза и готовясь к атаке, но Мин не продолжает, удивляя этим. Он просто решил оставить эту тему до лучших времен, ведь сейчас есть дела поважнее. Просто надеялся на то, что младший мог передумать.              — Ты мало спишь. Мало ешь, так нельзя, Тэхён, — вдруг заводит более личную тему Юнги, мягко касаясь братского плеча. — Что тебя волнует?              — Глупый вопрос, — фыркает правитель, уводя глаза в сторону. — Волки никак не отправятся, и я сомневаюсь, что это в принципе когда-то произойдет. Лекари уже изучили яд, который ты изъял у Сокджина, и все в один голос, даже Хосок, утверждают, что с отравленными особями в плане охоты и защиты покончено. Но я не могу… Смириться с этим.              Мин поджимает губы, набирая грудью воздух, потому как самому тоже тяжело от этого факта.              — И Галиель… Я смотрю на него, и не верю, что это мой вожак. Он — не он, Юнги.              От тоски, пронизывающей голос Тэхёна, бросает в жар.              — Хосок же сказал, что найдет средство, давай верить ему и смиренно ждать, — пытается успокоить брата Юнги. — Тем, что ты губишь себя без нормального питания и отдыха, ты не помогаешь никому. Я сейчас выйду, а ты поспи, хорошо? Попробуй хотя бы час.              Тэхён согласно кивает, зная наперед, что даже не будет пытаться. Потому как когда он закрывает глаза и проваливается в сонную негу хотя бы немного, то тут же ему видится несносный мальчишка, озорные и нахальные глаза которого не дают заснуть глубоко и надолго. Правитель из раза в раз пытается удержаться на плаву, чтобы подольше в это юное, прекрасное лицо посмотреть, чтобы потешить себя призрачным ощущением того, что Чонгук здесь, совсем рядом, лениво потянись — коснёшься. И стоит ему уснуть окончательно, в крепких сновидениях этот мальчишка уже настолько близко, что становится неприлично и тяжело, а потому с мутной головой правитель просыпается и уверенно принимает решение больше не засыпать.              Каждую ночь одно и то же.              — Господин Мин! — в дверном проеме показывается Ыну. — Срочно, вам нужно спуститься вниз.              Юнги непонимающе переглядывается с братом, но через минуту уже спускается по лестнице, слыша за спиной шаги брата. Они входят в гостиную, где Енхи с чайным набором уже суетится возле замёрзшего гостя. Он сидит, опустив голову и растирая собственные ладони, что мелко подрагивают в ознобе. Тэхён тут же недовольно закатывает глаза, ощущая в своем доме непереносимый запах Дагрихана.              — Чимин? — Юнги заставляет юношу обернуться на свой голос, а после его голову неприятно кружит от изувеченного лица, которое местами опухло, тут и там замаралось ссадинами поверх прошлых, а цвет кожи перестал быть естественным, став сине-фиолетовым почти по всему лицу.              — Мне нужно… — хрипло, с болью в глотке. — Предупредить вас.