Венчающая север Арата

      — Только… — Чимин отчаянно опускает голову вниз, не в силах вынести взгляда Юнги, так и кричащего о том, насколько он выглядит жалко. — …можно наедине?              — С какой стати? У тебя есть секреты от правителя? — сухо бросает Тэхён, неспособный не замечать в юноше черты лица ненавистного властителя.              — Тэхён, — Мин давит на него голосом, тут же вперив в него недовольный взгляд, — позволь нам остаться вдвоем.              Правитель с минуту вглядывается в осунувшегося Чимина, ковыряющего раскрасневшиеся оледенелые ладони, но выполняет просьбу и выходит за пределы гостиной. Так и подмывает остаться у проема и подслушать, но он заставляет себя подняться к себе и принять настойку от головной боли, не проходящей уже несколько дней. Голова не только пульсирует, но и полнится туманом, заполняющим полностью и чересчур. Странное предчувствие копошится в районе солнечного сплетения уже почти неделю, но Тэхён списывает все это на перманентную бессонницу и усталость.              Юнги скован и несколько ошеломлен тем, что Чимин сейчас ерзает на кресле напротив, ведь за прошедшие недели Мин даже свыкся с тем, что юноша больше не появляется в Тестано. Первые несколько дней после праздничной ночи, когда открылось его родство с Намджуном, Юнги гнал все это прочь. Ему совсем не хотелось верить в их кровную связь, не хотелось даже допускать мысль о том, что такой чистый и невинный юноша может хоть как-то быть связан с таким отродьем как властитель. Но через время Юнги остыл, принял это и понял, что несмотря на это, не может относиться к Чимину иначе. Не может видеть в нем зло и испытывать к нему отвращение, густо смешанное с ненавистью, подобной той, что живет в груди его брата. Он свято уверует в то, что племянник разительно отличается от своего дяди, и ни единой мерзкой черты, находясь рядом столько лет, не перенял.              Юнги лишь сочувствует Чимину. И даже думать не хочет о том, что тому приходится сносить все эти годы.              Но сейчас, видя страшную картину так близко, он с ужасом понимает, что конкретно происходит за закрытыми дверями дагриханского замка, и от этого гнев расползается по венам, вспенивая кровь.              — Дядя сделал это с тобой?              Мин знает ответ на свой вопрос, но все же задаёт, прикрывая глаза в защите.              — Господин Мин, — Чимин за прошедшие недели явно позабыл о том, что может обращаться более свободно по имени, — не обращайте на это… внимания. Выслушайте и я уйду.              От того, насколько голос юноши хрипит и как тяжело даются слова, у Юнги все нутро холодеет. Не обращать внимания? Это невозможно.              — Ответь.              Пак молчит, хочет поджать губы, чтобы сдержать тем самым положительный ответ, но рваные раны на нижней саднят и при попытке сжать их, корочка лопается. Чимин ощущает привкус соли во рту.              Юнги не выносит затяжных ответов, но сейчас готов ждать сколько угодно. Он осторожно, будто боясь спугнуть кролика в рассветном лесу, опускается на колени рядом и удобнее усаживается на обе ноги перед юношей. Пугливо, будто теперь кролик — он сам, тянет обе ладони к чужим и видит, как Чимин от этого лёгкого касания вздрагивает. Но не отталкивает, принимает, не поднимая глаз. Мин гладит каждую костяшку, радуясь тому, что хотя бы ладони его чисты и нетронуты. Но стоит всего на сантиметр ближе потянуть ладони к себе, чтобы удобнее взять в свои целиком, обнажаются кисти, и Юнги снова обуревает гнев.              Синяки, словно оковы на нежности тонких запястий, бросаются в глаза и воспламеняют сознание.              Юнги страшно представить, что творится под одеждой.              — Давно это продолжается?              — Слишком…              Чимин не успевает понять, как ответ слетает с его рта и хочет заткнуть себя руками, дергает их на себя, но Юнги держит цепко.              — Пожалуйста, не бойся быть честным. Я хочу, чтобы ты, — Мин сам звучит сипло, не понимая, почему ему так важно то, о чем он просит, — доверял мне.              — Господин Мин, боюсь, что вам что-то угрожает, — уводит разговор в важное русло Пак, сбрасывая внимание со своего разбитого состояния. — Вчера…              Сглатывает колючий сухой ком, морщась и беспокоя этим Юнги. Он поднимается и наливает в стакан воды из графина, стоящего на столике у камина. Протягивает юноше и помогает держать стакан в руках, потому как видит, что Чимину и эта обыденная вещь дается крайне сложно. Насколько же он обессилен, что такое привычное становится в тягость?              — Вчера у нас появился… Ваш смотритель. Они…              Он умолкает, все еще не решаясь открываться до конца, потому как если дядя узнает о том, кто обличил их связь с Сокджином, он скинет его с вершины горы прямо в Тхеусал, на моргнув и глазом. Юнги ощущает эту нерешительность и неимоверный страх буквально кожей, вглядываясь в опущенные дрожащие веки юноши, и потому помогает почувствовать себя увереннее. Показывает, что тот — в безопасности.              Со всей бережностью и скромностью касается плеч и тянет к себе. В объятие. Не касается толком чужой узкой спины, лишь еле-еле, чтобы не причинить боль, не давить на синяки под тканями, которые, он уверен, там есть. Половинчатое объятие, невесомое и неуловимое, словно бабочка, опутывает их, заставляя Чимина почувствовать себя не вещью, а человеком, которого могут обнять просто так. Могут пожалеть и дать тепло.              Глаза щиплет, грудь давит.       Но он отускает последние канаты недоверия, утопая в недозволенной близости и понимая, что готов все этому мужчине отдать и вверить.              — Все, что ты мне скажешь, не выйдет за пределы этого замка, — шепчет Юнги, обдавая нежную ушную раковину Пака теплым дыханием. — И он не накажет тебя больше.              Чимин ощущает, как щеки трогает горячий румянец и вынужденно отрывается, возвращаясь в прежнее положение. Только сейчас понимает, что почти и не дышал в этих робких руках, которые сейчас Юнги стыдливо укладывает на свои колени.              — Они состоят в отношениях… Как долго — не знаю, но дядя… Он хочет отомстить за то, что вы… правитель…              Мин снова касается сжатого кулачка, накрывая его сверху своей крупной ладонью.              — Я понял, не утруждайся так. Ещё воды?              Пак отрицательно мотает головой, чувствуя, как горит его рука, укутанная чужой.              — Он сказал, что отнимет что-то ценное, что есть у вашего брата. Я думаю, что речь… шла о вас.              Юнги хмурится, крепко задумываясь. Да, он — то единственное, отняв которое можно сделать больно Тэхёну, ранить глубоко и надолго, но почему-то в голову сейчас лезет картинка той ночи. Мин помнит, как стоя перед Намджуном, он заметил этот нездоровый блеск в безумных глазах, направленных на Чонгука за своей спиной. Тогда Юнги не совсем придал этому значения, потому как был уверен в том, что властитель понятия не имеет о том, что может связывать Тэхёна и мальчишку. Но теперь, когда стало известно о его отношениях с Сокджином, все встает на свои места: тот однозначно распространялся о том, что видит, а то, что особые отношения между его братом и Чонгуком можно заметить довольно запросто — не сомневается.              И мишень Намджуна — не Юнги.       Чонгук.              Но озвучивать сейчас свои предположения он не станет. О том, что у правителя есть ещё слабости, знать никому не нужно. Чимину это доверить можно, но у него сейчас и так не лучший период, отягощать ему голову ненужными мыслями, Юнги не должен. У него сейчас иная задача.              Он, ведомый неизвестной силой, позволяет себе коснуться нежного подбородка в том крошечном месте, где кожа не пестреет фиолетовым и поднимает голову Чимина выше. К себе ближе. Чтобы в глаза, наконец, заглянуть, ведь как бы Юнги не отрицал — тосковал.              Проваливаясь в эти невинные, тронутые болью, радужки, Мин еле собирает себя в кучу и твердо, но достаточно негромко проговаривает:              — Ты не вернёшься в Дагрихан.              Сразу же видит, как в глазах напротив загорается яркая вспышка дикого страха.              — Нет, я должен вернуться, — противится Чимин, желая отвернуться, но Юнги не пускает, давя своим тяжелым взглядом и не давая права на отказ.              — Чтобы тебя совсем изувечили? Не позволю этого… — Юнги пугается собственных слов, но глаз не отводит.              — Он придет за мной, — Пак неосознанно начинает ерзать на кресле, будто Намджун уже стоит за спиной и тянет к нему свои безжалостные руки изувера. — Придет, отберет… придет…              — Не отберет, — режет Юнги острым голосом. — Ты — не вещь, чтобы тебя отнимать. Ты — человек. И так с тобой обращаться не имеет права никто. Чимин, прошу, — в глазах мужчины неподдельное переживание, в которое юноша верит безоговорочно, — не сопротивляйся. Дай помочь тебе.              — Я… Нет, господин Мин, умоляю, не ставьте меня в такое положение, — превозмогая резь в горле, тараторит Чимин, бегая глазами из стороны в сторону.              — Твое положение ясно: тебе помогаю я. И думать о последствиях должно мне. Так что очень тебя прошу, не бойся… Я сумею защитить тебя. Даю слово.              — Будет война, — кажется, у Чимина начинается горячка, но Юнги не слушает его больше, видя жуткое состояние. Он громко зовёт Енхи и просит подготовить горячий чай из сонных трав, а также начать готовить наваристый суп, который Чимин должен будет съесть, как проснется. Юноша уже не слышит всего того, о чем просит служанку Мин, таращась в одну точку и не ощущая сердца в груди.              — Сейчас же все принесу, — охает женщина.              — В мою спальню, пожалуйста, Енхи, — распоряжается Юнги, а сам уже аккуратно берет Чимина под руку и прижимает к себе, чтобы тому было легче идти.              Поднимаются на второй этаж, доходят до знакомых Чимину дверей, и тут разум его просветляется, забиваясь дурацкой неловкостью.              — Помню, что тебе больше понравилась моя комната, — пытается мягко улыбнуться Юнги, открывая дверь. — Так что пусть она будет твоей. И не вздумай, — пресекает сопротивление, вздымая в воздух раскрытую ладонь, — отказываться. Я буду рядом, в соседней комнате. Как и тогда, чтобы ты смог в любой момент обратиться ко мне. Вижу, что прислуги ты так же постесняешься, поэтому у тебя есть я за стенкой. Хорошо?              Чимин стоит посреди спальни, образ которой он в прошлый раз так усердно запоминал, боясь больше не оказаться здесь. Но он даже не оглядывается, помня каждую деталь, что спустя месяц осталась неизменной. Юнги стоит прямо напротив, ожидая ответа, но у юноши ком в горле и всего одно желание.              Он несмело шагает вперед и, оставляя дрожащие руки висеть вдоль тела, несильно, зверем, сбежавшим из клетки, жмется к груди Юнги. Несмело кладет голову на чужое крепкое плечо и шепчет короткое болезненное «Спасибо».              Мин вдыхает аромат чужих волос, прикрывает глаза и борется с диким желанием коснуться тонкого силуэта, чтобы прижать к себе и согреть. Его руки так же висят вдоль тела, кончики пальцев пощипывает от жажды прикосновения, но Юнги делает над собой усилие и первым отходит назад. Кивает скованно и покидает спальню, оставляя Чимина одного.              Сам же облокачивается на дверь и часто-часто дышит, пытаясь понять, в какой же момент от этого юноши сердце начало биться так сильно и живо?              

🪬🪬🪬

                    Головная боль ещё не отступила, а брат подбрасывает причины для новой пульсирующей трели, стоя перед Тэхёном.              — Что ты сказал? — голос не его вовсе, совсем иссох от услышанного.              — Чимин предполагает, что Намджун собирается совершить покушение на меня. Но я поразмыслил над его словами более детально и понял кое-что.              Правитель прикрывает глаза и отходит к окну, распахивает ненадолго, впуская свежий воздух, надеясь на то, что он поможет от головокружения.              — Цитирую «Он хочет отнять кое-что очень ценное». И это явно не волки, тогда бы он забрал их силой раньше. И это не я, Тэхён… — Юнги пристально смотрит брату в спину, отмечая, как его фигура тут же едва заметно дергается. — Я все ещё помню его нездоровый взгляд на Чонгука. И думаю, что его цель — он.              От громкости хлопка по подоконнику в ушах тут же шумит, но Мин держится ровно, предполагая такую несдержанную реакцию. Он ведь давно все понял, знает своего брата как никто-другой. И заметить, что тот уже глубоко вязнет в чувствах, труда не составляет.              — Сейчас же отправь в Уван первый отряд для тайного наблюдения и защиты, — обманчивым ровным голосом приказывает Тэхён, пытаясь дышать спокойнее. — Ни на минуту пусть из поля зрения его не выпускают.              — Сделаю тут же, как выйду отсюда, — подчиняется Мин, умолчав о том, что он уже сделал это и несколько военных первого отряда уже отправились в поселение. — Я должен сказать ещё кое-что. Чимин останется здесь. Ему нельзя возвращаться в Дагрихан.              — Нет, ты совсем рехнулся, — роняет смешок правитель, упираясь обеими руками в подоконник и щурясь от белоснежных покровов за окном. — Ты тем самым подливаешь масла в огонь, Юнги, ты ведь знаешь, да?              — Я не могу иначе, ты видел его? Это чудовище избивает его ежедневно, — от злости голос старшего брата скрипит словно свежевыпавший слой снега под ботинками ранним утром.              — Кто знает, что он ещё с ним вытворяет.              Мин совершенно в эту сторону не думал, и сейчас, предполагая подобную мерзость, нутро совсем дерет, а он уже не отгоняет мысль о том, что это не просто сострадание.              — Ты видел Намджуна в Иахифис? Он, кажется, помешан на своем племяннике. Приперся за ним, как за дитём малым, а когда увидел его, взгляд совершенно иной стал, — Тэхён жмет пальцами стучащие виски и ходит неторопливо из стороны в сторону. — Он сегодня же ночью сюда заявится за ним, как ты планируешь избавиться от него, не отдавая Чимина?              Юнги молчит, потому как ещё даже не задумывался об этом. Важнее всего ему было обеспечить безопасность молодого человека, а что за этим последует — не волнует. Но сейчас вопрос острый и актуальный, правильный, как и все вопросы младшего брата, поэтому Мин начинает стремительно размышлять.              — Тэхён, я не все тебе сказал, — он нащупывает опасную ниточку, но для ее использования он должен нанести неприятный удар, который хотел скрыть, чтобы не бередить ещё не затянутую рану в виде предателя.              — Где Хосок? Хочу попросить яда, — шумно выдыхает правитель, готовясь к очередной предполагаемой плохой новости. — Ну, что там?              — Сокджин и Намджун — любовники. И сейчас Джин в Дагрихане.              Тэхён прикусывает изнутри щеку, взвинчивая взгляд к потолку и пытаясь дышать хотя бы как-то. Мало ему предательства, но теперь зато сомнений не остается: отравления — замысел Намджуна. Как только доказать это? Без доказательств не может позволить себе совершить суд над властителем и привлечь к ответственности.              — Мне кажется, что насколько я удивлен, настолько же и нет, — правитель находит опору, когда усаживается на край своей постели. — Нам это может как-то быть на руку?              — Не могу знать наверняка, но предполагаю, что их отношения довольно близки, исходя из того, что рассказал Чимин. Можно было бы шантажировать Джином.              — Что предлагаешь?              Юнги морщится, потому как не привык действовать столь грязно и недостойно его, но выбора иного пока не видит.              — Сегодня вечером пошлем лучшего головореза из тех, что ты всегда прячешь. Как только Намджун соберется отплыть к нам, наш человек проникнет в замок…              — Понял, не продолжай, — задумчиво прерывает его Тэхён, неспособный уже на диалог из-за адской головной боли. — Нет времени придумывать иное, я распоряжусь, чтобы через пару часов Хаюн появился в здании твоих отрядов.              — Благодарю, — низкий поклон.              — Чего мне с твоей благодарности? Я уже предчувствую начало бедствия, и все из-за твоего упрямства и желания помочь этому несчастному… Кстати, не объяснишь, с чего вдруг?              — Мне пора идти, — пытается ретироваться Юнги, уже дергая за дверную ручку.              — Не думай, что я забуду и не спрошу снова.              — Тебе нужно отдохнуть, я пошлю за Хосоком.              — Не нужно, я сам спущусь, подышу немного.              Старший брат покидает спальню, и Тэхён, наконец, с облегчением выдыхает, хотя разумом ясно осознает, что легкости больше нет и не будет, ведь все обостряется слишком стремительно. Он обязательно выстоит, уверен в этом, хотя ещё пару месяцев назад не мог так сказать. Отчего сейчас в груди все залито сталью и верой в самого себя? Понять не может, да и не хочет, потому как голова полнится иным: брат меняется на глазах, а он словно упускает этот момент, не обращая внимания. Тэхён будто стоит без дела, просто наблюдая, пока Юнги становится иным, пытаясь помочь этому дагриханцу. Да, брат всегда старается помочь тем, у кого есть нужда в чем бы то ни было, но сейчас он плюет как на собственную безопасность, так и спокойствие целого ущелья.              Неужто влюбился?              Стоит только предположить это на мгновение, как у Тэхёна зудит сердце, ведь он понимает что Юнги в таком случае вдвойне тяжелее. Обет давит на него, сковывает целиком и полностью, а желания ведь никуда не деваются. Чувства не могут улетучиться по щелчку пальцев, тогда как им существовать внутри сдержанного Юнги, если сверху каменной плитой к земле прижимает проклятый обет?              Он обязан быть с ним помягче, думает правитель с ноющим за брата сердцем и покидает замок.              

      🪬🪬🪬

                    — Сколько раз в день я наказывал принимать настойку? — с укором интересуется лекарь, массируя затылок правителя, сидящего на шкуре.              — Три.              — Ты принимал?              — Один. И через день.              Протяжный досадный выдох шипучим маслом разносится по шатру, а Хосок отходит к рабочему столу и выискивает какой-то невзрачный пузырек.              —Прими это сейчас и потом перед сном обязательно. Чайную ложку и глоток воды, не больше.              — Хорошо, — Тэхен хочет сунуть сосуд в потайной карман белой мантии, но лекарь тащит его руку обратно.              — Ты слышал меня? Один раз сейчас. При мне.              Правитель фыркает, но слушается, потому как в нужные моменты Хосок умеет надавить одним лишь тоном сурового голоса и не терпящим возражений взглядом. Тэхён принимает стакан с небольшим количеством воды на дне и макает ложку в сухой порошок, набирает полную, сует в рот и морщится — горько. Глотает, запивает водой, продолжая кривиться.              — Нельзя раздельно так надолго.              Тэхён озадаченно оборачивается, думая, что ему послышалось.              — Что? Ты о чем?              — Ты ведь понял меня, мальчик мой. Видишь, в разлуке как тебе хуже становится.              — Хосок-хён, — раздражение выдохом рвется наружу, как только он смекает, о чем речь, — я ведь просил больше не говорить об этом.              — Я бы и дальше молчал, если бы твое состояние не ухудшалось. Но это происходит исключительно по этой причине. Ты не понимаешь, но вы связаны по всем линиям. И по ментально-физической тоже.              — Зря я сюда пришел, — тут же вскипает правитель, задетый напоминанием о том, что и без того из головы не выходит.              — Порошок, — напоминает лекарь, протягивая обратно пузырек. Тэхён довольно резко принимает его и, сверкая озлобленным взглядом, выходит из шатра с гудящим сердцем.              Тепло доброго провидца остается позади, а правителя тут же окунает в ледяной морозный воздух, кусающий тут же за щеки, но так лучше — он трезвеет и через несколько минут утихает. Головная боль довольно быстро отпускает, но вот внутри что?              Внутри ноет сильнее и сильнее.              

      🪬🪬🪬

                    Намджун уже в третий раз интересуется у прислуги, появился ли дома Чимин, и слыша отрицательный ответ в третий раз, злость внутри разрастается колючими путами. Уже слишком поздно, время переваливает за десять вечера, а в такое время племянник всегда находится в своей спальне. Властитель знает, потому что приходит немногим позже и задерживается почти до утра.              — Что такое? У тебя лицо от гнева сводит, — замечает Сокджин, скукоженный на широкой постели Намджуна. Он уже может лежать на боку, но недолго, и когда на животе уже невозможно, он несчастных пять-семь минут проводит на боку.              — Племянника до сих пор нет, — бросает властитель, а после сжимает челюсти. — Я знаю, что он там. Но он позабыл, видимо, что должен возвращаться каждую ночь домой.              — Это потому что тебе нужно каждую ночью быть кем-то занятым?              Намджун резко оборачивается, сверкая в полумраке комнаты радужками тайпана, готового к выбросу яда.              — Ты что такое несешь?              — Что, думал, я совсем слепой? Или глупый? Я не сплю, как тебе кажется, когда ты уходишь. И жду, когда ты вернешься. А тебя нет почти всю ночь.              — И ты сделал такой дебильный вывод?              — Что я должен думать? — Сокджин уводит взгляд в сторону, подминая под себя сильнее маленькую подушку. Голос его дрожит от одной мысли, что властитель может изменять ему. Сердце и вовсе не бьется.              — Я не могу пока дать тебе того, что нужно, не могу приласкать… — такая явная вина. — Вот ты и ищешь это на стороне. Только тут далеко ходить не нужно.              Намджуну до страшного хочется сейчас грубо заткнуть Джина, но он задворками разума понимает: тот прав и до ужаса проницателен. И его нужно переубедить, чтобы он больше не смел подозревать его. Этого ему ещё не хватало.              — Послушай, — он все же берет себя в руки, унимая внутренний гнев и делая голос мягче. — Я все понимаю. Это ведь я виноват во всем, поэтому я не смею тебя упрекать этим. И смиренно жду, когда все-все твои раны затянутся. Даже те, что здесь, — он тычет указательным пальцем в область груди, заглядывая прямо в глаза.              Сокджин тупит взгляд, внутренне коря себя за то, что посмел подумать так о своем возлюбленном. Все же, он верит ему. Всегда. Легко и просто, что бы Намджун не сказал.              — Прости меня, — шепчет он. — Прости, что смел думать о тебе так.              — Ну, ну, — видит скопившиеся слёзы в уголках и тут же утирает их. — Все хорошо. Просто доверяй мне.              Закрепляя свою фальшь, Намджун целует Сокджина в лоб, но это уже делая вполне искренне, а затем помогает снова улечься на живот и намеревается выйти.              — Я все же отправлюсь в Тестано, вдруг что-то стряслось с этим недоумком, — произносит уже стоя спиной и бросая слова за спину.              И только он делает шаг за порог, как слышит чужой голос, отскакиввющий от стен глубоким эхом:              — Стоять.              На мгновение его парализует, ведь он четко понимает, что это не Сокджин. Властитель медленно разворачивается и наблюдает диковатую картину: крепкий мужчина, одетый в просторные брюки и верхнюю накидку без плаща сидит на краю постели и у горла Сокджина держит заточенный продолговатый клинок. Лицо скрыто капюшоном, тело довольно расслабленно, а уверенная поза тут же доводит до бешенства.              По спокойствию чужака и ровному дыханию можно уяснить: движение будет всего одно. И оно тут же убьет.              — Ты никуда не отправишься.              — Это ещё с какой такой стати? — Намджун осторожно делает шаг вперед. — Убери нож от его горла.              — Дай слово властителя, что не поплывешь в Тестано, — незнакомец говорит твердо, а в голосе отчетливо улавливаются нахальные ноты. — Тогда уберу.              Сокджин несколько удивляется, когда спиной слышит раскатистый смех Намджуна.              — Ах вот оно что, — хохот утихает. — То есть Чимин решил остаться там? Попросил укрытия?              — Не растягивай время и не подвергай калеку опасности, — чеканит незнакомец, едва наклоняясь вперед и довольно лениво надавливая сильнее сталью на нежность кожи.              Намджун обводит темную фигуру наглым взглядом, попутно облизывая уголки губ и приближаясь. Мужчина не двигается, продолжая плотно давить на шею, в то время как Сокджин от испуга и вовсе не двигается, ожидая конца этого внезапного безумия.              — Что ж, — Намджун довольно близко к незнакомцу, нависает над ним, но под капюшон не стремится заглядывать, — я не отправлюсь за Чимином. Более того, даже не стану этого делать в ближайшее время. Но при одном условии.              — Ну?              — По возвращению в Тестано обязательно спроси у Его Величества, — оскал искажает лицо Намджуна, говорящего так ехидно и мерзко, — знает ли он о том, где сейчас свет очей его? Спроси своего правителя: «Где Чонгук»?