Венчающая север Арата

      Чонгук всё ещё жутко дрожит.       Мерзлота давно отступила, он вполне согрет, ведь правитель укутал мальчишку в свою белоснежную мантию, а после помог взобраться на своего коня. У Чонгука даже не было сил, чтобы сопротивляться против такого жеста, он молча принял королевское одеяние и смирно сел на крепкое животное.              И спустя час молчаливой дороги он по-прежнему трясётся в ознобе, потому как внутри всё попросту беленится. Он злится. Ужасно злится на Тэхёна, который так бездумно пожертвовал самой главной ценностью северных земель — своими стаями. И для чего? Не для, а ради. Ради него. Ради обычного мальчишки, оборванца с далёкого селения, в котором ничего особенного то и нет. Жизнь сотни умных, сильных существ, поддерживающих жизнь Тестано по всем фронтам против его — ничем не примечательной, не несущей пользы. Нелогично, глупо. Чонгук сжимает сильнее челюсти и, кажется, будто этот раздражённый скрип слышится даже сквозь заунывный ветер, бьющий в лицо.              И самое забавное, что спустя мгновение мальчишка вполне понимает правителя. Он готов был сделать что угодно, лишь бы Тэхён не соглашался на условия этого мерзкого дагриханца. Готов был остаться в том, ставшем вражеским, ущелье навечно, лишь бы правитель не шёл на поводу у Намджуна. Готов был с жизнью попрощаться, лишь бы Тэхёна самого важного не лишать. Предполагает, что правитель думает точно так же. Чувствует к нему то же самое, потому пожертвовал без раздумий. От этого передёргивает. Как только Чонгук всё это осознаёт, в груди снова болезненно толкается и буквально просит о том, кто сзади бережно придерживает, на давая свалиться на быстром ходу.              Он прикрывает глаза, слезящиеся от колких снежинок и безжалостного ветра, поднявшегося будто бы с самых вершин. Мальчишка даже уже и забыл о том, что почти сутки провёл в нечеловеческом холоде: его по приезде сразу же сунули в какой-то покосившийся уродливый амбар, раньше служивший для хранения зерна, но уже давно опустевший и не использующийся. Никто не задумался о том, что пленник дюже легко одет в тонкую рубаху, а накидка его потерялась где-то в дороге. Всем было абсолютно наплевать на то, что Чонгук дрожал как осиновый лист, что пальцы его онемели, а голая шея продувалась со всех сторон. Возможно, это было им даже на руку: совсем измучить мальчишку, ничего при этом, в общем то, и не делая. Хай мёрзнет, будет выглядеть более жалко, а значит это может помочь перетянуть чашу весов в нужную им сторону.              Намджун всего раз заглянул к Чонгуку.              Вошёл внутрь хозяином, передвигая ноги медленно, чем уже жутко раздражал.              — Хоть рассмотрю тебя поближе, — тягучим голосом проговорил властитель, едко улыбаясь. — Надо же мне понять, что он в тебе нашёл, — ухмылка отразилась на приблизившемся к Чонгуку лице.              Намджун цепко схватил юные щёки и повертел из стороны в стороны, внимательно вглядываясь в каждую нежную чёрточку, подёрнутую морозом и отвращением.              — Смазливый слишком, — фыркнул дагриханец, но глаза его не таили в себе какого-либо презрения, они были пусты. — Но в целом хороший, да. Только сомневаюсь, что наш правитель падок на внешность. Что же в тебе такого, что ты смог стать его слабым местом?              Чонгук совсем не понимал, о чём говорил этот премерзкий мужчина перед ним, он лишь хмурил брови, нехотя впитывая смысл сказанного.              Слабым местом?       Насколько слабым?       Видимо, очень даже, раз они выкрали его для того, чтобы манипулировать.              Чонгука пронзило этой мыслью словно копьём. Он хотел прикрыть глаза, лишь бы ненадолго перевести дыхание, но слабости собственной показывать не хотел, а потому продолжал нагло глядеть в ответ, видя перед собой только беспроглядную тьму и бесчеловечность.              Но сердце за рёбрами билось так быстро и живо, надеясь лишь на то, что Намджун ошибается, и для Тэхёна он — никто. Хотелось верить в то, что правитель не примчится за ним сюда и что ему не придётся жертвовать чем-либо, чтобы вызволить его.              Так странно. Они в одной стране, на одной земле. Под одним правителем. Но почему-то Намджун позволил себе подобную мерзость, выкрав своего же земляка. Это приравнивается к действию против государства, и Чонгук не сомневается в том, что Тэхён оставит это так. Ни за что. Он видел, что было сделано с Сокджином, когда он покусился на святое. Только это животные, а здесь на кону жизнь человека, а потому — дело ещё хуже. И Намджун довольно умён, чтобы этого не понимать, только его не остановили последствия, которые непременно будут. Значит ли это, что у него слишком продуманный план? Союзники? От мыслей кружилась голова, а чужие пальцы оставляли синяки на гладкой коже, до сих пор безжалостно сжимая.              — Что? Гадаешь, придёт ли за тобой наш драгоценный правитель? Не сомневайся, — усмехнулся властитель. — Придёт так скоро, как сможет. Не успеешь до конца окоченеть. Так что, ответишь мне?              — О чём вы? — мрачно спросил Чонгук, когда, наконец, его лицо оставили в покое.              — Чем ты смог в душу нашего ледяного правителя попасть?              — Понятия не имею, о чём вы, — мальчишке стало совсем неприятно: так мерзок был тон Намджуна.              — Надо быть слепым, чтобы не замечать того, как он на тебя смотрит, — уже без тени улыбки произнёс дагриханец, вставая. — Не знаю, говорил ли он тебе уже это, но мне, в целом, плевать, я скажу.              Чонгук не хотел ничего слышать, поэтому отвернулся и закрыл уши руками, выглядя ребёнком, но ему было совершенно безразлично. Слушать речи этого подонка — невозможно.              — Уверен, что он не только волков, но и Фусхию поставить сможет, если ты снова будешь в беде.              Властитель бросил последний равнодушный взгляд на мальчишку, а после вышел и больше ни разу не приходил к нему.              И эта крайняя фраза, брошенная Намджуном, даже сквозь ладони проникла в черепную коробку. Прозвучала так громко, что Чонгук вздрогнул, страшась того, что это правда. Не может того быть. И даже, если так — он не хочет быть той самой больной точкой, нажав на которую, можно будет из правителя вить верёвки. Кто он такой? Дикарёныш из Увана. Девятнадцатилетний мальчишка, который априори не может завладеть сердцем Тэхёна. Тогда о чём вообще толкает речи дагриханец?              Чонгук слышит позади себя размеренное дыхание правителя, немного отяжелевшее от скачки и ветра, раздражающего слизистые. И это так успокаивает, что даже пугает. Как только он увидел Тэхёна, стоящего меж неказистых скамеек, но глядящего так уверенно, стало чересчур спокойно, что даже оледеневшее тело перестало трястись. Словно теплом обдало. А сейчас, сидя в кольце его рук, держащих поводья, на сердце и вовсе унимается буря. Всё стихает и замирает, будто ничего и не было. Ощущение абсолютной безопасности слегка кружит, потому что даже дома мальчишка себя так никогда не чувствовал.              Ново. Непонятно. Волнительно.              Из размышлений его в реальность вынимает развилка, на которой Тэхён умело уводит лошадь в сторону Тестано, оставляя поворот к Увану позади.              Но Чонгук не задаёт вопросов. Он даже не особо удивляется. Отчего-то так и думал, что правитель его больше не вернёт домой.              — Нужно сообщить моим родителям, что со мной всё в порядке, — глухо произносит мальчишка, крепко держась за лошадиную шею, чтобы хотя бы так унять эмоции.              — Обязательно, — довольно сухо отвечает правитель. — Как только вернёмся, отдам приказ, чтобы отправились к твоей матери.              Чонгук кивает, больше диалог не продолжается. Каждый утопает в собственных мыслях и переживаниях, каждый не способен сейчас решиться на личную беседу о них самих. И эта недосказанность давит на плечи ощутимой тяжестью, пригвождая к седлу сильнее.              Когда они добираются до ущелья, что теперь Чонгуку кажется несколько приветливым и даже чуточку родным, уже занимается рассвет, а снегопад утихает. Проезжая главную площадь, Тэхён ощущает, как сердце внутри сильнее сжимают тиски, норовя совсем раздавить орган. По мере того, как они приближаются к Лазу, дыхание сбивается, и правитель уже предвкушает привычную головную боль, но она почему-то не приходит.              Чонгук рядом, а значит недуги не тронут.              Но присутствие судьбоносного мальчишки не может усмирить жалящую душевную боль, когда перед ним открывается мрачная картина: стаи уже выводятся на улицу. Непонимающие животные глазами бегают по белоснежной улице, непривыкшие выходить на свет так рано. У них стабильный режим дня, и все особи уже давно привыкли к тому распорядку, какой был у них всю жизнь.              От того, как его питомцы предчувствуют что-то неладное и нервничают, у Тэхёна заходится сердце. Он слезет с коня, Чонгук следом, делая это не так ловко.              Правитель, забирая мальчишку из Дагрихана, тут же отдал приказ отряду торопиться в Тестано, чтобы подготовить волков и не затягивать с отправкой. Но истинная причина такого скорого решения в том, что он не хотел наблюдать всё это лично. Пока он добирался до своего ущелья, надеялся, что ни одного волка уже не останется, наивно полагая, что так ему будет на сотую легче. Но не вышло.              Он видит.       Видит, как забирают самое ценное и святое. По его же воле.              Сжимая челюсти до характерного скрипа, Тэхён на негнущихся ногах подходит ко всё понимающему Галиелю и заглядывает питомцу в глаза, еле сдерживая гнев на самого себя и подступающую влагу.              — Это ненадолго, мой верный, — шепчет болезненно правитель, касаясь лбом прохладного влажного носа. — Совсем скоро я верну вас обратно, клянусь.              И отрывается от вожака так быстро, что даже несколько пугает стоящих рядом военных из отряда, которые вот-вот уведут прочь всех до единого. Машет ладонью, приказывая не медлить и начинать уходить, держась ровно и нерушимо, хотя внутри всё клокочет и вот-вот разорвётся.              Тэхён переводит взгляд правее, чувствуя, как его прожигают родные глаза, и поджимает губы.              Юнги молча смотрит на брата, а в глазах мечутся тени упрёка и досады. Но вслух ничего подобного он не произносит, переводя обманчиво спокойные глаза к Чонгуку, поникшему за спиной правителя.              Другого исхода и быть не могло, Мин понимает, а потому сохраняет молчание, упрямо глядя в глаза. Пытается прочесть в радужках брата ответы, но там стена.              Тэхён отворачивается первым, подталкивает мальчишку к Тафу, взбирается следом, а после гонит лошадь по тропе вверх, к замку, ни разу не оглядываясь на волчью вереницу, что постепенно скрывается за деревьями.              Чонгук безропотно поднимается за правителем по лестнице, не задавая ни единого вопроса. Ступает за ним по тёмному длинному коридору, в котором ни души — слуг предупредили о том, что сейчас лучше на глаза не попадаться, а потому все заранее спустились на первый этаж и занялись бытовыми делами.       

Maxence Cyrin — The Frenchman

      Тэхён открывает самую последнюю дверь в конце коридора и пропускает мальчишку внутрь. Как только он закрывает за собой дверь, больше не может сдерживаться — тут же за плечи Чонгука осторожно берёт и прижимает к груди так крепко, что из того вырывается надрывный выдох.              С минуту они так и стоят, но правитель позволяет себе больше и смещает ладони с плеч дальше, полностью обнимая Чонгука кольцом рук. Вжимается носом во влажную от снега макушку, жмурясь и тяжело дыша, пока сердце внутри неистово бьётся от подобной близости. Запах мальчишки выбивает из-под ног землю, а он и не сопротивляется. Больше не может отрицать то, что совсем от него голову потерял. Не может больше отмахиваться от того, что какой-то несносный Чонгук неведомым образом проник так глубоко, что уже не выдрать. Как? Уже совсем неважно. Важно то, что он не хочет ни на мгновение отпускать. Боится остаться без него ещё хотя бы раз.              — Я так переживал за тебя, — искренне, ломающимся голосом произносит Тэхён едва слышно. — Ужасно боялся.              Чонгук проваливается куда-то за пределы севера, когда слышит это. Внутри всё затухает, словно свечу задули, а после вспыхивает ещё сильнее, ярче, жарче. К глазам подступают слёзы. Только сейчас он может позволить скопившимся эмоциям выйти наружу влагой, потому как натянутые нервы, наконец, отпускают, давая потоку прорваться. Мальчишка жадно обеими руками обхватывает правителя за талию и льнёт ближе, желая быть почти что задушенным этими сильными руками, что защищают.              Спасённым зверьком цепляется за одежду на спине Тэхёна, сминая до заломов и подтягиваясь на носочках немного выше, чтобы лицом к лицу.              Глаза в глаза.              Нутро вспарывает от этого контакта, искрящегося неподдельным переживанием друг за друга и тем самым чувством, что оба принимать не хотели. Чонгук не моргает, чтобы капли не погнать вниз, а Тэхён будто и не может моргнуть, боясь, что мальчишка тут же испарится.              — Я… — прозвучит нелепо, Чонгук это знает, но так хочет сказать, — …ждал вас. Так ждал, Ваше Величество. Готов был там замёрзнуть до смерти, но вас напоследок увидеть…              — Не случится такого, — прерывает правитель, обхватывая юное лицо ладонями. — Больше никто не посмеет тебя тронуть. Никто.              И Чонгук верит. Знает, уверен. Доверяет всецело. Но слышать это до боли в груди радостно, он едва уловимо улыбается сквозь слёзы, что всё-таки бегут по щекам.              — Зачем вы так? — мальчишка прикрывает глаза, когда ощущает, как большие пальцы утирают соль. — Вы не должны были делать такой выбор. Не в мою пользу, — дрожащий шёпот бьёт по новой ране правителя.              — Отныне только в твою пользу. Всегда тебя выберу.              С этого момента слова Намджуна не кажутся Чонгуку бредом, и оттого становится… жутко. Опять. Снова это пугает. Он не хочет быть слабым местом правителя.              — Нельзя так, — мальчишка облизывает пересохшие губы, а за рёбрами всё сжимается. — Вы не должны ставить меня превыше чего-то или кого-то.              — Назови хотя бы одну убедительную причину, — с нотой отчаяния просит Тэхён, поглаживая высохшие щёки пальцами.              — Я того не стою. И вы можете потерять слишком многое из-за меня одного. Уже потеряли.              — То, что потерял — верну вскоре, не сомневайся, — от мягкой уверенности в голосе Чонгук не сомневается. — А ты больше не смей говорить и думать так, — тон приобретает ноты раздражения. — Ты стоишь куда больше, чем можешь себе представить. Для меня — больше всего, что я имею.              — Этим я делаю вас слабым, — снова хочется заплакать, но мальчишка держится, потому как ласковые касания правителя селят в его душе умиротворение.              — Какой же ты… — усмехается Тэхён, но сердце его ужасно тает от такого Чонгука. —Не желаю больше этого слышать. Запомни одну простую вещь: сильнее, чем рядом с тобой, мне никогда больше не быть.              — Но…              — Чонгук, льдинка моя, — впервые обращается так нежно Тэхён, не понимая, откуда это вырывается. — Скажи мне что-нибудь ещё. Что-то, что заставит меня забыть о том, что сейчас все мои дикие животные отправляются на каторгу…              Он меняет тему, подставляя более ранящую, но уже зная, что только так он может сместить внимание Чонгука с самобичевания и мыслей о том, что правильно, а что нет.              — Скажи что угодно, но успокой меня.              Мольба, не просьба. Тэхён на какую-то долю секунды меняется с мальчишкой местами, осознавая, что только с ним может себе такое позволить: стать почти что ребёнком, нуждающимся в утешении и ласке.              А Чонгук становится взрослым, мудрым в какой-то степени, хоть и думает, что ему нечего сказать. Ему кажется, что любое его слово будет нелепым, любое ни на долю не сможет унять буйство болевых ощущений внутри правителя. Потому выдыхает лишь то, что ощущает всем своим естеством:              — Я так… Скучал по вам… — робко, пряча глаза. — Порой до дрожи в коленях хотел сорваться и через все эти сугробы помчаться к вам, чтобы хотя бы раз увидеть…              — Так чего же ни разу не прибежал?              — Боялся, что снова прогоните…              Тэхён не отвечает, потому как услышанная в звонком голосе толика неподдельного страха заставляет сердце забиться быстрее. Неужели он смог бы прогнать? Ни за что.              Он снова обнимает мальчишку и ощущает, как тот в ответ крепче сжимает ткани на его спине, а после ладонями хаотично по ней бродит. Так скоро, так обрывисто, будто ему крайне мало того, что сейчас имеет, будто ему нужно больше.              И Тэхён ощущает то же самое: ему так сложно держать себя в руках и не думать о том, как велико желание впервые поцеловать Чонгука. А оно безумно велико. Настолько, что его удерживать в узде не выходит.              Правитель отстраняется на считанные сантиметры, чтобы лицом к лицу снова оказаться. И только он смещает уже подёрнутый дымкой взгляд на приоткрытые губы, как мальчишка, к своему же удивлению, первым тянется вперёд и припадает к губам Тэхёна как к последнему пристанищу. А он отвечает, может ли быть иначе? Мягкие движения губ по чужим, чуть сухим и шершавым, но таким необходимым. Мужчина не переходит грань, боясь сделать что-то не так, ведь догадывается о том, что это — Чонгука первый. Плавно, неторопливо он ласкает своими юные губы, что так отчаянно жмутся ближе, сильнее, пока руки прекращают спутанные движения по спине и замирают, прихватив меж пальцев мягкость одеяния. Тэхён даже слышит, как юное сердце в чужой груди тарабанит, отдаваясь в его собственной грудной клетке беглецом, пытающимся к другому органу сбежать.              Чонгук, не знающий как правильно, но столь жаждущий и несдержанный, прижимается всем дрожащим телом ближе и первый раз скользит языком внутрь чужого рта. И от этой открытой ласки правителя тут же ведёт. Голова идёт сумасшедшим кругом, но он отвечает, сталкиваясь языком с чужим, гуляющим внутри довольно умело. А вдруг он не так невинен, как кажется? Тэхёну плевать на всё это. Мальчишка отныне его, и по-другому не будет. Тогда какая разница?              Но это и вправду первая взрослая ласка, Чонгук до этого дня ни к кому не прикасался, как и к нему тоже. Он чист во всех смыслах, нетронут ни разу, не целован.              И потому этот трепетный поцелуй с человеком, к которому он впервые испытывает чувства, настолько ошеломляющий, что у мальчишки в какой-то момент попросту замирает сердце. Он задыхается от желания, которое непривычным тягучим плющом затягивает всё его естество и туманит разум. То, что Чонгук сейчас испытывает — по-особенному, будоражаще. Он словно натянутый нерв, которого коснись — погибнешь.              — Льдинка моя, — и вновь это чувственное обращение заставляет мальчишку дрожать во стократ сильнее. — Уж не думал, что ты такой…              — Какой? — севшим от нахлынувших эмоций голосом интересуется Чонгук, боясь того, что сделал что-то не так. Глупец, полез с поцелуями.              — Пылкий, — усмешка Тэхёна теряется в чужих губах, когда он снова к ним приникает и утягивает в новый поцелуй, от которого у мальчишки конечности вовсе отнимаются.              Правитель знает, что дальше поцелуев не зайдёт. Он не позволит себе такой наглости, нет. Ему даже этих почти что невинных ласк слишком много. Чересчур. Стоит ли говорить о том, что он уже возбуждён и едва дышит. Но отпрянуть от этого подставляющегося мальчишки не может, силы воли не хватает. Мягко, аккуратно он ведёт его к собственной постели, не отрываясь от влажного поцелуя, бережно помогает присесть на край. И немного опешивает, когда ещё совсем недавно прячущий от красноречивых слов глаза Чонгук немного ёрзает на шёлковом покрывале, а после всё же не выдерживает и устраивается на его коленях.              Садится боком, обхватывает шею руками и преданно заглядывает в глаза правителя, часто-часто дыша и даже не пытаясь загасить румянец на щеках.              — Я не знаю, что со мной происходит, — будто оправдывается он, снова уводя глаза в сторону и кусая нижнюю губу. — Но моё тело не слушается меня. Оно само…              Тэхён с трудом сдерживает улыбку, готовую расползтись по всему лицу, кончиком указательного пальца касается подбородка, разворачивает к себе и влюблённым взглядом проникает в самую глубину юной души.              — Хочу, чтобы и это, — другой ладонью он почти неощутимо касается груди, ощущает кончиками пальцами скорое биение сердца, — ко мне так же тянулось. Чтобы тебя так же не слушалось, — он усмехается, а Чонгук намёк понимает и улыбается в ответ.              — Оно и не слушается больше. Столько раз просил его умолкнуть — ни в какую. Оно только к вам всё время сбежать норовит…              — Так не останавливай…              Мальчишка тонет в этом взгляде. Захлёбывается. Видит, что это — просьба на грани, что это — всё, что правителю нужно, и другой правды не существует. Ему действительно необходима только взаимность, и от этой мысли все последние колебания превращаются в прах.              Ему больше не в чём сомневаться. Он видит в глазах напротив куда больше, чем Тэхён ему говорит. А внутри у Чонгука — то же самое. Чёрт, то же самое.              Он понимает, что для громких слов о любви — рано, но в глубине души он уверен, что это она и есть. И этих словесных подтверждений ему не нужно. Правитель ему без слов всё доказал этой ночью. А он? Он ещё докажет в ответ, обязательно.              Чонгук накрывает ладонь Тэхёна своей и шепчет, не отводя глаз:              — Не остановлю.              И после снова тянется к желанным губам, до сих пор не понимая, откуда в нём столько решимости для подобного. Это он? Не узнаёт себя совершенно, но это не значит, что таким он себе не нравится. Он нравится себе любым, когда он рядом с Тэхёном. И это — единственное что нужно знать.              Правитель снова полнится возбуждением и понимает, что пора остановиться. Чонгук под действием сильных эмоций после пережитого за последние сутки. И если это всё будет эмоциональным порывом — он не хочет, чтобы мальчишка завтра пожалел. Тэхён мягко прикасается к плечам и отодвигает от себя раскрасневшегося от ласк мальчишку.              — Думаю, нужно остановиться…              Чонгук закусывает нижнюю губу и опускает взгляд, чувствую вину за свою напористость. Юный, необузданный, что с него взять.              — Простите меня, — выдавливает он, тут же убирая руки с чужой шеи и пытаясь соскочить с колен, но правитель не позволяет.              — Стой, стой, — глухо смеётся Тэхён, удерживая мальчишку, всё ещё пытающегося сбежать. — За что ты извиняешься?              Пока тот подбирает слова, правитель с обожанием разглядывает это задумчивое лицо, что немного хмурится, и убирает несколько упавших на лоб прядей.              — Я несдержан. За это прошу прощения. Я не должен вести себя так с вами…              — Мне ещё обязательно нужно будет провести с тобой беседу, — с улыбкой выдыхает Тэхён, умиляясь Чонгуку, который даже после почти что признаний пытается держать дистанцию с ним как с правителем. — Отучу обращаться ко мне на «Вы» и извиняться за свои эмоции. Ты просишь прощения за то, что хочешь целовать меня?              Формулировка вопроса нелепа, но мальчишка только сейчас понимает, что да, он просит прощения за что-то вполне естественное. Но его волнует нечто иное.              И Тэхён видит это в задумчивом лице.              — Или ты просишь прощения за разницу в нашем положении? Так ведь, Чонгук?              Ему ещё больше хочется сбежать, он дёргается, желая увернуться от правды, но правитель не выпускает, держа коршуном.              — В отношении меня ты можешь позволить себе всё, — тише произносит Тэхён, обнажаясь и давая полную волю. — Для тебя я не правитель. Для тебя я…              А кто?       Он бы спросил у Чонгука, но тот вряд ли сейчас ответит.              — Кто угодно, но не власть, которой ты должен бояться или перед которой должен дрожать. Только не это, — качает головой правитель. — Я равен тебе, а ты мне. Хорошо?              Мальчишка смотрит невидящим взглядом, принимая сказанное Тэхёном, соглашаясь кивает и больше не вырывается. Ощущает лёгкие поглаживания по спине и рукам, успокаивается моментально.              — Вот и отлично, — правителю тоже легчает. — Тебе нужно отдохнуть, слуги сейчас приготовят ванну, а после ты сможешь поспать. Ты голодный?              — Нет, Ваше… Тэхён.              Кончик языка саднит от непривычного дозволенного имени, но в то же время оно столь сладко оседает на губах, что Чонгук робко улыбается.              — Тогда ванна и сон, да? Только перед этим принесу кое-что?              Он бережно поднимает мальчишку и усаживает на постель, а сам проходит в смежную комнату, предназначенную для роскошных одеяний, а после выходит оттуда не один.              — Арата!              Чонгук так резко вскрикивает, что волчица вздрагивает, но тут же норовит вырваться из рук правителя и помчаться вперёд, к хозяину.              Она тут же вьётся у родных ног, виляя хвостом быстро-быстро и подпрыгивая на месте. Мальчишка опускается к ней на колени и трепет за бока, приговаривая ласково. После приближается к плюшевой мордашке и целует в лоб, гладя нежные ушки.              — Моя Арата, я так беспокоился… — шепчет он, глядя в глаза преданному животному. — Куда же ты сбежала от меня?              — Сюда, — слышит выше голос Тэхёна, у которого душу от такой милой картины сводит. — Она появилась здесь немногим раньше, чем новость о твоём похищении.              Чонгук поднимает округлившиеся глаза к правителю и не понимает. Волчица будто предчувствовала беду и знала, что нужно бежать только в ущелье. Словно была уверена в том, что Тэхён при виде её всё поймёт.              — Когда Хосок привёл её мне, я удивился. Начал спрашивать про тебя, думал, что вы… вернулись, — голос правителя глохнет. — Но лекарь сказал, что она здесь одна. Я уже тогда почувствовал неладное. И буквально через пару часов Юнги сообщил мне о том, где ты. Предпочитаю думать, что она каким-то чудесным образом всё знала.              — Или просто хотела к вам как и я… — смотря снизу вверх на своего обожаемого правителя молвит Чонгук, продолжая гладить волчицу.              — Что ж, ванна…              В этот миг Тэхён впервые за последнее время сам тушуется и заставляет себя кое-как оставить Чонгука, чтобы дать ему время привести себя в порядок и отдохнуть. Ночь сильно вымотала его, изморозила и отняла все силы, ему нужен хороший крепкий сон.              — Простите, — зовёт правителя мальчишка, когда тот уже разворачивается, чтобы выйти, — я буду… в вашей спальне?              — А где хочешь?              — Не знаю… Но здесь не могу. Пока что, — добавляет спешно последнее Чонгук, видя, как на лице правителя вырисовывается недоумение. — Всё это слишком…              — Понимаю, — кивает Тэхён. — Есть много комнат на этаже, выбери ту, что тебе подходит. Пойдём, посмотришь?              Они гуляют по этажу, переходя из одной спальни в другую, но Чонгуку совсем без разницы, какую занять. Лишь бы не в одной.              Для него это пока чересчур. Ему бы переварить то, что между ними сегодня произошло. Красноречивые разговоры, слишком серьёзные слова, поцелуи, взгляды. От этого голова кругом до сих пор, а нахождение в одной спальне пока кажется чем-то неправильным. Быстрым и неуместным.              Поэтому мальчишка выбирает спальню бездумно, тыкая пальцем в случайную дверь. Его выбором оказывается тёмная комната в багряных тонах и с минимальным наличием мебели. Огромная кровать, платяной шкаф в углу, столик с креслом в другом углу и небольшой стеллаж, заполненный книгами и свитками. У Чонгука нет страсти к чтению, поэтому эта деталь спальни его мало интересует. Есть куда голову приложить — и хорошо.              — Останешься здесь? — интересуется Тэхён, стоя позади мальчишки, замершего на пороге.              — Да.              — Хороший выбор, я люблю эту комнату больше остальных. Иногда прихожу сюда, чтобы почитать. Теперь буду заглядывать почаще.              Чонгук оборачивается к правителю и скромно улыбается, пока Арата меж ними смирно сидит и переводит взгляд то на одного человека, то на другого.              — Спасибо. За всё.              — Отдыхай, — с этим Тэхён касается губами лба мальчишки, задерживаясь ненадолго и после уходит вниз, чтобы дать распоряжение прислуге.              Чонгук закрывает дверь, входя в уже свою спальню, неторопливо доходит до постели и устало опускается на её мягкость. Волчица, уже подросшая и окрепшая, ловко запрыгивает на неё и тычется носом в бок хозяина, по которому безумно истосковалась.              — Я так счастлив, что с тобой всё хорошо, — с облегчением выдыхает мальчишка, обнимая Арату и поглаживая по мягкому бочку. — Больше не убегай так.              Волчица глядит снизу вверх, сияя яркими бусинами. Чонгук ощущает адскую усталость, ему и правда нужно отдохнуть и выспаться. Он откидывается на спину, ещё достаточно остро ощущая жар чужих губ на своих, касается их кончиками пальцев и невольно улыбается.              В груди всё цветёт так сильно, что увитые белоснежными цветами ветви вот-вот проткнут ткани и вырвутся наружу, чтобы явить всему миру это разрастающееся внутри чувство.              Он безумно влюблён.       Бе-зум-но.