Венчающая север Арата

      — Мам, да тепло я одет, — кричит Чонгук матери, стоя уже за пределами родительского шатра и плотнее наматывая шарф на шею. — Мы с Аратой сходим к реке ненадолго.              Он пытается как можно скорее незамеченным улизнуть из поселения, потому что скучавшая по нему детвора до сих пор не упускает случая прилипнуть намертво и завалить расспросами о Тестано. Каждому ребенку загадочное и далекое ущелье кажется чем-то сказочным и прекрасным, таким, каким в былинах их бабушки описывают лучшие места на Земле. И только Чонгуку известно, что ничего прекрасного в столичном ущелье нет. Наоборот.              Только почему так тянет назад то?              Прошло немногим больше месяца, а мальчишка не проводит ни дня без дум о правителе, по которому безбожно тоскует. Да, сознался себе в этом, пусть и со скрипом, но чего от реальности убегать? Нет нужной скорости, нет воли удирать. Поэтому Чонгук сдался и принял. Скучает, чертовски. И грудь так сильно сжимает, стоит только вспомнить образ Его Величества хотя бы на несчастное мгновение. Нутро тяжелеет, голова тут же плывет, а сердце? Оно грохочет нещадно, норовя пробить клетку, в которой ему приказано молчать в глупой надежде на то, что совсем скоро все сойдет на нет и забудется.              Вот опять. Опять он думает и думает, не перестает мучить и без того уставшее сознание, что по ночам толком и не отдыхает, гоняя одного и того же человека в памяти по спирали. Морщится, хлопая себя по лбу, будто так можно выбить из черепной коробки холод чужих глаз.              — Арата! — смещает фокус внимания на свою волчицу, уже скачущую вдаль слишком быстро. Впереди небольшой редкий пролесок, за которым бурная река, несущаяся с гор, поэтому белому бесенку лучше держаться поближе к хозяину.              Арата довольно скоро замедляется и топчется на месте, ожидая, пока Чонгук нагонит ее. А после снова убегает вперед, но в какой-то момент замирает почти у входа в узкий коридор леса, а после разворачивается и несется совершенно в другую сторону. Чонгук опешивает, но тут же резво дергается следом и пытается догнать, хотя ноги жутко тонут в высоких сугробах, тем самым прилично замедляя.              — Арата! — кричит он громко, срывая на морозе мелодичный голос. — Стой же! Арата!              Шарф соскальзывает с тонкой шеи и теряется где-то в снежных кучах, пока Чонгук выбивается из сил и уже почти что теряет волчицу из вида, гневаясь на судьбу за то, что она снова вытворяет с ним такое. Забавно, если сейчас его опять кто-то перехватит.              Только вот не до смеха становится, когда впереди, у густого леса, обозначающего начало другого селения, Чонгук замечает нескольких наездников, гонящих к нему своих лошадей.              — Да вы издеваетесь, — выдыхает последнее мальчишка, уже будто бы не удивляясь. Но внутри все же вибрирующим роем копошится страх.              — Вот ты и попался, — скалится крупный и угрюмый мужчина лет сорока, слезающий с лошади дюже быстро и ловко. — Минхо, связывай, — отдает команду напарнику, уже соскочившему с шоколадного жеребца.              Чонгук ерепенится и безуспешно старается вырваться из сильных цепких лап, что держат мертвой хваткой за плечи, пока другая пара рук мотает грубую бечевку вокруг нежных запястий.              — Кто вы такие? Отпустите! — бесполезно.              — Какая разница? Главное то, куда мы тебя доставим, сопляк, — фыркает главный, помогая подкинуть мальчишку на соседнюю лошадь к молчаливому верзиле. — Мешок на него накиньте и трогаемся.              О том, куда уже успела умчаться Арата, Чонгук думает всю дорогу, совершенно наплевав на самого себя. Он уже давно понял, что с тех пор, как нога его в свое время ступила на территорию Тестано, как бы он не пытался вернуться к прежней жизни в Уване, ее больше ему не видать.              Арата, куда же ты?       

      🪬🪬🪬

             — Ты ведь отправил первый отряд в Уван?              Тэхён задаёт этот вопрос уже в пятнадцатый раз, Юнги после третьего начал считать. И сейчас, когда это впервые звучит так бесцветно, но вместе с тем так, будто за пределами этого голоса вот-вот разверзнется небо, у Юнги пересыхает в горле.              — Да. Тэхён, да. Я отправил его туда буквально за час до нашей с тобой беседы, — признается Мин, таращась в спину брата. — Знал, что прикажешь, потому опередил, чтобы защита точно поспела вовремя.              Правитель опирается на стол провидца, стоя к обоим мужчинам спиной с поникшей головой. Он пришел к Хосоку за очередным пузырьком с лекарством, но не успел и горстки в рот протолкнуть, как в шатер тут же ворвался старший брат и сообщил последние вести от Хаюна. Тот вернулся после полуночи и сразу же оповестил Юнги о том, что произошло в замке Намджуна. Мин поначалу не поверил, ведь он сделал все настолько быстро, как только смог, но хитрость дагриханца оказалась быстрее, пусть это и казалось невозможным. То ли первый отряд не успел добраться до Увана, то ли ему помешали это сделать. С этим ещё предстоит разобраться.              И теперь, когда Юнги стоит за спиной брата, ставшего белее снега, ощущает себя виноватым в том, что сделал все недостаточно хорошо. Ему нужно было лично отправляться в Уван. Так бы он точно был уверен в безопасности Чонгука.              — Тогда… — Тэхён неторопливо выпрямляет спину и запрокидывает голову назад, тяжело выдыхая, — …какого дьявола ты сейчас говоришь мне это?              Тон ледяной, куда более пронизывающий, чем непогода за шатром. Юнги сам весь стынет, хотя он вовсе не такого склада характера, чтобы от одного лишь укора и гнева в голосе листом дрожать.              Но такого Тэхёна он не слышал никогда. Потому слишком волнительно и жутко.              — Вероятно, Намджун продумал это похищение гораздо раньше, чем прознал Чимин. И потому мы не успели совсем немного, — Мин оправдывается, хотя он и без того сделал все настолько быстро, насколько смог, понимает это, но тем не менее, все еще ощущает безумную тяжесть вины. Своей, в первую очередь.              — Не успели, — усмехается Тэхён, выглядя немного безумно. — Совсем немного, — нет, он кажется много безумным, когда оборачивается к брату и лекарю, молчавшему всё это время.              — Тэхён, — вмешивается Хосок, видя этот нездоровый блеск в озлобленном взгляде, — прими это для начала.              Он протягивает правителю крошечный корешок успокоительного цветка, рядом с которым на ладони лежит пара лепестков карамельного оттенка, но Тэхён рьяно хлещет по чужой руке, откидывая ее в сторону от себя. Все разлетается, Хосок кажется совсем невозмутимым, но потом, когда правитель покинет его шатер, сознается себе в том, что не на шутку испугался. В отношении лекаря правитель никогда не позволял себе ничего подобного, оттого и в горле пересыхает.              — Ублюдок, — шипит Тэхён, даже не удосуживаясь извиниться за свой всплеск. — Намджун, выродок, уничтожу, — твердит сам себе, глядя куда-то мимо брата и Хосока.              Больше не задерживается внутри, все еще терпя невозможную головную боль, от которой в глазах часто темнеет. Не слышит того, как позади него что-то выкрикивает Юнги, пытаясь догнать. Почти что бежит к конюшне, чтобы оседлать свою черную, как висящую над головой ночь, лошадь и помчаться тут же в Дагрихан, где сейчас его нежное создание может подвергаться невесть чему.              — Стой же ты! — догоняет таки Юнги у самой конюшни и дергает на себя. — Ты в таком состоянии не можешь туда отправляться.              — Ты себя слышишь? — Тэхён болезненно вырывает собственное запястье из ладони брата, пыша злостью. — У него Чонгук. Чонгук там, у этого монстра.              Он вторит и вторит уже такое обожаемое имя, боясь даже на короткий миг задуматься о том, что сейчас с мальчишкой в мерзком ущелье.              — Я прекрасно помню лицо Чимина, а ты, Юнги? Уверен, что да. Он и бровью не поведет, если то же самое сотворит с Чонгуком, — напирает правитель, давя на больное и зная об этом. — Ни минуты не могу оставаться здесь, пока понятия не имею, что с ним.              — И когда ты успел так увлечься? — Мин не сводит широко распахнутых глаз с младшего брата, говоря мягко. — Поверить не могу, что какой-то мальчишка так по сердцу твоему прошелся.              Он прикусывает изнутри одну щеку, сдерживая тем самым печальную улыбку. В это мгновение Тэхёну становится на сотую легче, потому что он ощущает себя понятым. Знает, что даже такое личное, спрятанное от брата, но достаточно уже явное, он может ему доверить. И не будет никогда осмеян или осужден за это.              — Я верну его, ты присмотри здесь за всем, — просит без приказного тона Тэхён.              — Смешной ты, — усмехается Юнги, обходя его и отпирая конюшню. — Не позволю тебе соваться туда одному.              — Со мной будет отряд защиты, — закатывает глаза правитель, ступая следом за братом в темноту помещения, разбавляемую лишь блеклым отсветом масляных фонарей и редким ржанием неспящих гнедых.              — Мне неспокойно даже когда с тобой рядом отряд, — тяжело вздыхает Мин, выводя из предпоследнего загона свою пятнистую Пляску.              — Ты не рассматриваешь тот вариант, что это может быть специально? Намджун знает, как мы привязаны друг к другу, может предположить, что ты отправишься со мной.              — И несмотря на многочисленную защиту, он сможет прорваться в замок?              — Не нужно недооценивать его, как бы это мерзко не звучало, — Тэхён выводит своего черного жеребца, Тафа, поглаживая по мягчайшим прядям вдоль натянутой шеи. — Если он настолько помешан на Чимине, как мы думаем, то он сделает все, чтобы вернуть его. И в замок проникнет, если потребуется.              И Юнги осознает, что в этот момент его растягивает в разные стороны. Ему нужно ехать вместе с братом, это однозначно. Но и вместе с тем, ему необходимо быть здесь, потому что в ином случае Чимин останется совсем один. У него ни одного близкого человека, ни одной души, которой он сможет доверить даже самую простую просьбу в виде стакана воды или сменной одежды, в то время как Тэхён — правитель Фусхии, отправляющийся с усиленным отрядом в одно из своих же владений с огромной вероятностью будет в безопасности.              Решение не заставляет себя долго ждать.              — Умоляю, будь осторожен, — старший возвращает Пляску в стойло, хотя сердце его скрипит. — Не иди на поводу у эмоций.              — Когда я так делал?              — В том то и дело, что никогда, Тэхён, — Юнги приближается и с беспокойством всматривается в родное лицо. — Но сейчас все иначе. И ты даже не можешь предположить, как тебя заставит повести твое собственное сердце.              — Юнги, я не влюбленный ребенок, — но он именно таковым себя и ощущает. — И уж чувствами я буду руководствоваться в последнюю очередь, какие бы решения там не пришлось принимать.              — Очень на это надеюсь. Что ж, удачной дороги, возвращайся скорее.              — А ты сбереги Тестано, пока меня нет.              Вечная фраза Юнги, которая всегда обращена к младшему брату, сейчас звучит в его сторону особенно остро, но Мин сдержанно кивает, давая этим жестом негласное обещание и покидает конюшню первым, чтобы отдать приказ третьему защитному отряду собираться для отправления в Дагрихан.       

      🪬🪬🪬

             Чимин не может сомкнуть глаз, потому как отоспался днем. Выйти из комнаты Юнги он не осмеливается, более того — боится шорох лишний издать, чтобы не привлечь внимания слуг, патрулирующих за дверью на случай, если гостю что-либо понадобится даже ночью. Пак ворочается в постели с одного бока на другой, но когда обе стороны уже почти что немеют от долгого нахождения в кровати, юноша приподнимается и выбирается из нежных одеял. Ноги почему-то сами несут к шкафу с одеждой, а руки снова выуживают тот самый мягкий шарф, которым Чимин уже когда-то пытался задохнуться.              Запах не изменился. Не добавилось нового, не наслоился ещё какой-то. Все так же. Юнги его не надевал. И Чимину от этого даже спокойнее — надеется, что тот уже позабыл о том, что Пак его касался без спроса. До сих пор стыдно.              Юноша с неким безумием под прикрытыми веками подносит тряпицу к носу и шумно вдыхает, долго и затяжно. Чувствует, как под ребрами распускаются гигантские цветы, нежностью полупрозрачных лепестков щекоча лёгкие. Все цветет, стоит лишь аромат этот уловить. А когда он такой насыщенный и плотный, когда его можно вот так запросто отыскать в слоях шарфа, все вокруг становится таким неважным и незначимым.              — Чимин?              Пак вздрагивает, а сердце проваливается в пятки, оставляя хозяина глупо стоять застывшей статуей посреди спальни, залитой лунным светом. Ему бы откинуть чужой предмет гардероба, как-то оправдаться, хотя бы покраснеть, но он настолько опешивает от того, что его застигают врасплох, что не может ничего из этого.              Лишь хлопает глазами, глядя на Юнги, стоящего на пороге собственной комнаты.              — Господин Мин, — язык еле ворочается. — Извините, я…              — Не утруждай себя, — тон Юнги теплый, понимающий.              Он видит, как округлены глаза юноши, как все же кровь к щекам приливает, и на долю секунды ему кажется, что он через расстояние слышит, как бешено стучит чужое сердце. Не хочет смущать ещё сильнее. Чимин сейчас как лань посреди заснеженной поляны в гуще леса, увидевшая охотника — вот-вот сиганет в темноту слипшихся деревьев.              — Тебе не спится? — игнорирует свой шарф в чужих руках Мин и не говорит об этом, делая вид, что не замечает. — Что-то беспокоит?              — Нет, — Чимин пользуется тем, что Юнги нарочито отворачивается, якобы открывая дверь в смежную спальню, и наспех сует тряпицу обратно в шкаф. — Переспал днем, теперь не могу ничем себя занять. Да и мыслей слишком много, тревожат голову.              Мин зажигает свечи в своей комнате, а после возвращается к юноше, подбирая слова в уставшей голове.              — Поделишься?              Догадывается, что нет.              — При всем уважении к вам, господ…              — Юнги, — он осторожно подходит ближе и садится рядом на край своей же постели, что теперь ему не принадлежит. — Мы же, вроде как, обусловились, что ты можешь так обращаться ко мне. Что изменилось?              «Я. Вы. Мы». Все ведь переменилось.              Но Чимин даже не знает, как точнее выразить все, что сейчас на сердце грузом лежит. После того, как была обличена его кровная связь с Намджуном, он ощущает, будто в ту же ночь лишился права быть к Юнги ближе. И даже звать по имени.              — Чимин, — Мин сам не ведает, отчего так сильно дрожит, сидя рядом с хрупким юношей, глядящим в сложенные на коленях ладони. — Я догадываюсь, о чем ты думаешь. Но поверь, мне нет никакого дела до того, с кем ты в родстве.              Как? Как он так запросто читает его? Как лезет в голову и глубже? Пак ошарашенно хлопает густыми ресницами, роняя выдох на свои короткие пальцы.              — Он — не ты. И ты — не он. Да, звучит до смешного просто и может глупо, но если вы — родственники, это не говорит ни о чем. Я вижу кардинальную разницу меж вами, и это главное. Ты — чистейшее создание, светлое и не способное на хитрость, на гадость и что-либо хуже.              Сердце кровью обливается, а сам Чимин, кажется, лишается рассудка, когда слышит слова, подымаемые со дна утихшее ненадолго чувство вины за то, что ему ещё предстоит сделать. Он сближается с Юнги ненамеренно, ничего для этого не делая целенаправленно, чтобы выполнить приказ дяди, но они становятся ближе сами по себе. И от того, насколько это легко и непринужденно происходит, Чимину особенно больно.              Будь они в других обстоятельствах, будь лично он в других… Был бы безмерно счастлив. Но сейчас всю радость близости портит нависающая над головой задача. Пак изредка забывает о ней, но ненадолго. И сейчас, слыша о себе подобные теплые речи, он не может не вспомнить. Не может не отрицать сказанное Юнги, не может не ощущать себя ублюдком.              — И я хочу помогать, пока ты нуждаешься в этом, — продолжает Мин, выдержав некоторую паузу. — Хочу знать, что ты где-то рядом и с тобой все в порядке. Мне большего и не нужно.              Как такие весомые слова сходят с губ так просто? Юнги сам не знает, сам себя не узнает абсолютно, но звучит ровно и уверенно. Так, будто когда-либо уже изрекал подобное. Но ведь никогда.              Чимин — первый. И зная Юнги — единственный, кому он за всю жизнь скажет подобное. Несмотря на то, что ему своим же обещанием запрещено чувствовать что-либо к кому бы то ни было, он уже довольно сильно увяз и чтобы прекратить ощущать себя влюбленным — нужно сердце выдрать. Это уже становится сильнее обета, о котором Мин одновременно и помнит, и так часто забывает, когда оказывается рядом с хрупким нежным юношей.              — Со мной все в порядке, когда… — Пак смелеет и поворачивает голову к мужчине, от которого сердце замирает, — …смотрю на вас. Когда слышу ваш голос, — Чимин закрывает глаза от собственной нарочитой честности. — Когда ощущаю вас кожей, не прикасаясь. Когда вы рядом…              И он неожиданно тянется вперед первым. Неспособный больше сопротивляться сердцу, что в груди скачет собачонкой на поводке, норовя сорваться и броситься в ноги другого хозяина. Чимин приникает к раскрытым от удивления губам Юнги, ощущая в груди нарастающую боль от частых сильных толчков. Боится, что оттолкнут, отвергнут.              Но Мин разве может?       Нет.              Как привороженный подается вперед всей грудью, желая соприкоснуться. И когда Чимин сам едва заметно придвигается на сантиметр ближе, то Мин понимает, что может. Он нерешительно, страшась сделать что-то не так, укладывает руку на тонкую талию, отчего юноша тут же вздрагивает, но через мгновение расслабляется, позволяя. Пак не решается провести губами ещё раз по чужим, а потому так и продолжает только прижиматься до момента, пока Юнги не совершает первое движение губами сам. Он прихватывает пухлую нижнюю губу, которая на вкус оказывается очень приятной и нежной, пусть она местами все еще покрыта корочками. Отмечает, как под ладонью чужое хрустальное тело словно обмякает, подаваясь вперед ещё сильнее, и от мысли, что этот робкий юноша сам к нему льнет, у Юнги кружится голова.              От запаха утреннего леса, исходящего от Чимина, от дрожи чужого тела под пальцами, от податливости и невозможно чувственных губ, так правильно скользящих по его.              От происходящего Юнги совсем теряет рассудок. Он никогда и не подозревал о том, насколько первый поцелуй может быть волшебным и невероятным.              Чимин же никогда не мог подумать, что после всего того, что творил с ним дядя за закрытыми дверьми его спальни, он вообще захочет к кому-то прикасаться и уж тем более позволять поцелуи.              Но вот оно. И это — его по-настоящему первая близость, сокровенная и столь ценная, что в уголках слез юноши от наслаждения и эйфории скапливаются прозрачные капли.              Юнги отстраняется первым, чувствуя, как низ живота тяжелеет, а дыхание учащается, потому следует остановиться. Он прекрасно понимает, что означают эти ощущения, но давать им дальнейшего хода не имеет права.              — Я делаю что-то… не так? — застенчиво спрашивает Чимин, ощущая, как сильная рука на его талии ослабляет хватку и уже почти что не касается, а поцелуй на губах остывает как сходящая на нет капель.              — Ну что ты, — Юнги различает в сияющих радужках едва приметную тревогу и пытается успокоить. — Наоборот, слишком так. Но я не…              И что он скажет дальше? Чимин ведь понятия не имеет о том, каким проклятьем связан Юнги, как ему поведать? Мин ощущает горький спазм в районе солнечного сплетения.              — Наверное, мне стоит извиниться, — голос Пака пронизан растерянностью и удивлением собственным поступком. — Я не смог удержаться, прошу про…              — Не вздумай, — прерывает его Мин, приподнимая подбородок кончиком указательного пальца, чтобы заглянуть ещё раз в эти глаза, что уже столь дороги. — Я буду хранить этот поцелуй в памяти всю оставшуюся жизнь, Чимин.              Потому что других больше не будет.       Юнги обязан держать себя в узде и не позволить повторения случившегося. Даже если юноша ещё раз решится поцеловать его первым, даже если попросит. Даже если он сам этого захочет.              Нельзя. Он связан по рукам и ногам, нельзя.              — Я оставлю тебя, время очень позднее, тебе нужно отдыхать, — Мин очень хочет коснуться губами лба напротив, но быстро остужает это желание и, кивнув, покидает Чимина.              Пак вглядывается в уже запертую дверь смежной комнаты, ощущая, как снова пекут его губы и хранят тлеющее тепло Юнги. Он подносит кончики пальцев к огню и гладит, улыбаясь нелепой влюбленностью, что и воодушевляет и безумно ранит.       

      🪬🪬🪬

             Тэхён щурит глаза от ледяного, выедающего слизистую ветра, бросающемуся прямо в лицо, и подгоняет черного жеребца под собой. Вихры снега взвинчиваются в ночной, обоженный морозом воздух, слышится хлопанье тяжелой мантии, разлетающейся от быстрого хода лошади. Позади шуршит третий защитный отряд из десятка подготовленных воинов, но правитель в этом бешеном пути слышит лишь собственное сердце, что скачет куда быстрее Тафа.              Перед глазами пестреющее синяками и кровоподтеками лицо Чимина, пришедшего к ним глубокой ночью. И на это измученное лицо почти сразу же наслаивается другое, такое уже сердцу необходимое, сливается, перенимая на себя все ссадины и чернеющие пятна. Уродующие нежность юного облика, пачкающие то, что Тэхён не уберег.              Стоит на короткий миг в голове представить то, что может с мальчишкой сделать этот изувер, как пальцы неестественно сильно начинают сжимать поводья, а глаза наливаются тяжестью, в которой различаются вкрапления гнева и ненависти.              Даже сквозь мрак кончающегося спящего леса Тэхён своим острым глазом уже различает входную линию в Дагрихан, а потому подгоняет Тафа, набирая грудью больше кислорода. От не смолкающих тревожных мыслей кружится голова, в которой боль как не проходила, так и не проходит. Наоборот, усиливается, да настолько, что терпеть уже возможно только через стиснутые до скрипа зубы.              Правитель ураганом проносит себя и свой отряд по главной улице Дагрихана, вздымая огромные копны залежавшегося снега, и довольно быстро добирается до мрачного, непривлекательного замка, который уже давно пора бы перестроить. Стража сразу же узнает правителя, оба тучных мужчины в обмундировании склоняют голову в уважении и приветствии, как только Тэхён соскакивает с жеребца и, приведя в порядок дыхание, подходит к массивным, но местами потрескавшимся от времени ступеням.              — Светлой ночи, Ваше Величество, — опускают головы чуть ли не до земли двое стражников, подбираются и продолжают. — Властитель предупреждал о Вашем приезде и просил передать, что ожидает Вас на главной площади.              Тэхён на это лишь усмехается, кривя губы в ухмылке. Чертов Намджун, ведет себя так, будто он на сто голов выше и имеет право приказывать правителю, куда ему направляться, чтобы с ним встречи сыскать. Как же чешутся руки, как же под кожей все трещит от ярости, но мужчина сдерживает эмоции и остается с ледяной непроницаемой маской на лице, когда седлает своего коня и ведет отряд к площади. Она предназначена для увеселительных мероприятий и празднеств, которые здесь уже почти не проводятся, а потому площадь довольно запустившаяся и непривлекательная.              Она не очень то и большая, намного меньше той, что в Тестано, по периметру прямоугольника из мощеных камней кривой кладки торчат ели, создавая эффект обособленности от остальной части ущелья. По всей территории расставлены факелы, а половина площади занята почти рассохшимися длинными скамейками.              Тэхён сразу же замечает в самом конце у помоста Намджуна, сидящего на высоком деревянном подобии трона, похожего на его, предназначеннного для уличных мероприятий, но более простого. Нужно отдать ему должное — новый, видно, что сколочен совсем недавно. В этом весь дагриханец: себе — все, а народу и обветшалые деревяшки вместо скамей подойдут. Правитель цокает языком и оставляет жеребца у самого входа на площадь. Военные отряда тоже слезают с гнедых и остаются послушно стоять за скамьями, пока Тэхён уверенной неторопливой походкой движется между рядов, сужая глаза.              — Приятно знать, что ты ждал меня, — язвит правитель, замирая у первого ряда скамеек и повышая голос, чтобы Намджун, стоящий в десятке метров расслышал.              — Мне вдвойне приятно, что Вы почтили меня своим присутствием, Ваше Величество, — скалится Намджун, даже не удосуживаясь встать и поклониться Тэхёну.              Как же мерзко. Тошнотворная кислота расползается по ротовой полости, стоит только голос властителя услышать, Тэхён сглатывает скользкое ощущение, тем самым проталкивая раздражение вглубь себя. Оно теперь плещется в желудке, а голову сжимает тисками, но времени перебороть собственную физиологию нет.              — Не могу поверить, что ты осмелился на подобную мерзость, — плюет правитель, больше не притворяясь и не выбирая слова. — Ты ведь понимаешь, какие последствия тебя будут ждать за содеянное?              Дагриханец опускает хищный взгляд победителя, улыбаясь. Сжимает гладкие подлокотники, отвечая:              — А что я сделал то?              Тэхён прикрывает веки, безуспешно пытаясь обуздать очередную волну гнева, жгущую грудь. Понимает, что должен быть сдержан, ведь это животное так легко раззадорить мельчайшей толикой злобы и воспламенить тут все вокруг.              — Не будем ломать комедию. И в идиотов играть тоже, — сухо молвит правитель, пряча в полах мантии сжатые до побелевших костяшек кулаки. Знает, что в ход их ни за что не пустит — не подобает ему — но хотя бы так удерживает агрессию меж сжатых пальцев.              — Я лишь ответил тебе тем же. Ты тронул мое, я твое. Все честно, не так?              — Твое, как ты выразился, — Тэхён кривится, — посягнуло на принадлежащую всей Фусхии святыню — стаи. И за это полагается наказание. Ты же совершил нелепую, но крупную ошибку, когда тронул мальчишку. Это разное.              — А ты не допускал мысли, что это — лишь уловка? И что твой юный оборванец не у меня вовсе?              Широкая улыбка расползается шершавым плющем на остром лице правителя, а после перерастает в колючий, как мороз, смех. Изо рта вырываются клубы пара, а хохот постепенно смолкает, но отголоски его упрямо раздражают нутро дагриханца, уже хмуро уставившегося на человека, так открыто над ним насмехающегося.              — Ты слишком хитер, чтобы довольствоваться таким жалким обманом. А я слишком умен, чтобы попасться на такое, поэтому я знаю, что ты не лжешь.              Намджун обдумывает ответ, потому как застилающая глаза злость и жажда как можно скорее избавиться насовсем от лица правителя, мешают нормально соображать. Пауза затягивается, но терпение Тэхёна трещит по швам ощутимо и хлестко, поэтому он сталью бросает в воздух:              — Верни мальчишку.              — Выслушаешь условия? — вскидывает ехидно одну бровь Намджун, закидывая ногу на ногу, отчего тяжелая меховая мантия приподнимается и пушит горсть рыхлого снега.              — Конечно, — кивает правитель, а сам челюсти сжимает так сильно, что в районе висков все почти лопается, укладываясь на головную боль. — Все жду, когда же ты заикнешься о том, что тебе нужно.              — Что ж, — начинает властитель, но Тэхён перебивает, бесцеремонно взмахивая ладонью в воздухе.              — Прежде, приведи его сюда. Чтобы я видел, что с ним всё в порядке.              — Не волнуйся ты так за свое сокровище, — гортанно смеется, издеваясь, Намджун, но машет парой пальцев куда-то в сторону елей справа от себя. — И пальцем его никто не трогал.              «Только посмели бы», мелькает в воспаленном от волнения мозгу правителя, но он резко переводит взгляд на темные еловые своды, откуда несколько крупных стражников выводят под руки Чонгука.              Да, Намджун не солгал — он не тронут и чист, ни единого синяка или царапины, следов побоев не обнаруживается на осунувшемся, расстроенном лице, но…              Но он почти что раздет.       Худой торс обтягивает влажная от липнущего снегопада белая рубашка. И даже издали видно, как он дрожит от колкости мороза, от нещадного севера и жалости к самому себе.              Из Тэхёна последнее выбивает этим зрелищем, от которого в груди все сводит ужасными тисками, и он вперивается взглядом в самодовольное лицо дагриханца.              — Видишь? Не тронут.              — Условие, — цедит сквозь зубы Тэхён, а у самого выдержка слабеет, и ноги не могут держать на месте, когда так хочется сорваться и поскорее вырвать свое обожаемое из чужих грязных лап.              — Все просто, — наигранно равнодушно выдыхает Намджун, закатывая глаза, — волки.              — Что? — очень тихо роняет Чонгук, поднимая глаза к дагриханцу, но Тэхён отчетливо слышит его слабый голос, находясь довольно далеко. — Нет, — чуть громче добавляет мальчишка, дергаясь в сильных оковах, что сжимают до синяков на плечах.              — Не знал, что в тебе столько опрометчивой глупости, Намджун, — издает очевидный смешок Тэхён, на секунду надеясь, что это шутка. Но видя мрачное, уже успевшее стать даже угрожающим выражение лица властителя, понимает, что тот крайне серьезен.              И душа спускается куда-то в пятки, а то и глубже, ныряя под снежные покровы.              Он должен отдать самое ценное, чтобы вернуть Чонгука?              Невозможно.              — Да, Ваше Величество, — приподнимается лениво Намджун, отряхивает полы мантии и поднимает голову. — Все до единого. Должны стать моими. К утру.              — Нет! Ваше Величество, не делайте этого! — Чонгук отчаянно рвется на свободу, будто выпутавшись сможет повлиять на решение правителя. Голос его хриплый из-за отсутствия тепла, конечности давно онемели, но ему плевать — в этот миг он не думает об этом. Он видит, как Тэхён крепко задумывается, и он обязан не дать совершить ему эту ошибку, но стража сильна: одним грубым рывком возвращает на место и более того, пихает под колени. Чонгук падает на них, больно ударяясь о твердую поверхность, которую снег не смягчает, вскрикивает, и этого хватает, чтобы Тэхён больше не сомневался.              — Принимается.              — Нет! — Чонгук ощущает жжение в глазах, обозначающее подступающие слёзы, но не позволяет им пролиться, а лишь смотрит в упор на правителя, по которому до сумасшествия соскучился, но которого теперь хочет разорвать на куски.              За дебильное, неверное решение. За не те приоритеты.              — Что? Я не расслышал, — измывается Намджун, не упуская такой прекрасной возможности.              — Волков доставят к утру, — твердо произносит Тэхён, смотря дагриханцу прямо в глаза сквозь полумрак и расстояние. — Мальчишку отпустить.              Властитель кивает хмурым стражникам, непонятно для чего тут находящимся — для столь хрупкого Чонгука хватило бы и одного. Они разжимают цепи собственных рук, и мальчишка какое-то время таращится на Тэхёна.              Он неотрывно смотрит в ответ, чувствуя, как непрекращающаяся пульсация в черепной коробке стихает, и буквально физически ощущает, как загораются его глаза, когда он замечает поднимающегося на ноги Чонгука.              Тэхён медленно, словно во сне, бессознательно приподнимает широкую полу своей роскошной белоснежной мантии и держит так до тех пор, пока мальчишка быстро, почти что бегом, несется в его сторону. Он подлетает вихрем и впивается в чужой стан так резво и цепко, что у правителя земля уходит из-под ног. Дыхание сбивается, но на душе становится настолько спокойно, что остальное его больше не волнует.              Чонгук обвивает правителя обеими руками и тычется влажным от слез носом в чужую ключицу, спрятанную под одеяниями, часто-часто дыша от переживаний и неистовой радости. Он так счастлив снова ощущать этот запах, так скучал, глупый, что даже не корит себя сейчас за то, что прилюдно позволяет себе наглость в виде откровенной близости.              Тэхён заботливо, по-хозяйски укрывает его мантией, словно птенца огромным крылом и за плечо прижимает к себе сильнее, вжимаясь губами в мокрые пряди, но не сводя безумных от гнева глаз с Намджуна.              Пока его сердце бьется так быстро от ощущения чужих пальцев на своем теле, головная боль совсем исчезает. Правитель последний раз сверкает отвращением на дне чернильных зрачков и мысленно обещает уничтожить этого выродка, так нагло стоящего перед ним и ощущающего себя победителем.              Это ненадолго.