Венчающая север Арата

      Чонгук нервно дёргает ногой, стоя у окна и вглядываясь в торговую площадь в надежде увидеть возвращающегося правителя. Его нет всего сутки, а мальчишка уже безумно тоскует и считает минуты до трепетной встречи, что обязательно всколыхнёт снежных бабочек в груди.              Когда он ловит себя на этой мысли, то замирает на месте и невольно проваливается в собственное сознание. Он даже не помнит того самого момента, когда внезапно вспыхнувшее волнительное чувство овладело им целиком и полностью. А когда оно только-только посеяло в юном сердце крошечное зерно — и подавно.              В первую же ночь, проведённую Чонгуком в Тестано, он пропитался неприязнью к правителю с ног до головы, видя как тот суров, холоден и даже жесток. И всю полноту его немилосердия узрел на прилюдной порке Сокджина.              И что по итогу он смог сделать с тем, что постепенно видел и узнавал?              Влюбиться.              Он явно не из тех, кто предпочитает обращаться мотыльком, чтобы полететь на яркий свет, который обязательно убьёт. Нет, он не из такой категории юнош. Но тогда как так вышло?              Чонгук любит задавать вопросы. И ещё больше он обожает получать на них ответы. А так как на вопросы собственному сердцу ответов не следует, он несколько злится, усердно пытаясь понять самого себя. Он просто хочет быть уверен в том, что всё происходящее — нормально.              Нормально ли то, что он смог проникнуться человеком, чья душа напоминает айсберг, о который можно влегкую разбиться и погибнуть под толщей воды? Нормально ли то, что Тэхён видится ему более глубоким и наполненным, чем может показаться на первый взгляд? А что, если Чонгук заблуждается? Что, если он просто слеп из-за чувств, и правитель на самом деле отвратительный человек?              Сможет ли он отказаться от него, когда эйфория утихнет и глаза станут видеть яснее?              — Нет.              Он отвечает сам себе вслух, будто только так может подтвердить своё же намерение и пугается, когда ему сзади негромко отвечают.              — Не скучал? Очень жаль, — Тэхён сдерживает улыбку, пряча руки за спиной и стоя чинно на входе в собственную спальню.              — Ваше… — Чонгук прикусывает кончик языка, когда видит, как брови правителя ползут вверх от удивления. — Тэхён. Нет, извините, мне сложно так…              Мальчишка тут же вертит головой, поджимая губы — ему пока что неимоверно сложно звать мужчину просто по имени.              — Я буду ждать, пока ты не привыкнешь и не захочешь сам так обратиться ко мне. Всё хорошо.              Чонгук всю прошедшую ночь не спал, думая о том, как скоро вернётся правитель и о том, как велико желание увидеть его снова. Из-за бессонницы слонялся по замку, исследуя комнаты и представляя себе то, как Тэхён проводит время в каждой из них, как касается предметов интерьера, как смотрит в панорамные окна или сидит в роскошных креслах. И ближе к рассвету ноги сами привели его в спальню правителя. Мальчишке сразу же понравилось здесь: просторно, свежо и уютно. Обставленная и обжитая комната поначалу показалась совсем неподходящей отстранённому и равнодушному человеку, но Чонгук буквально через минуту нахождения в ней понял — именно такое и олицетворяет Тэхёна. Просто не каждому дано узреть это и понять.              — Так значит, ты не скучал по мне? — снова интересуется правитель, ступая навстречу мальчишке, застывшему у подоконника.              — В каком смысле?              — Когда я вошёл, заметил, как ты смотришь в окно, вот и спросил, скучал ли ты? А ты ответил «Нет». Немного обидно даже.              Чонгук с облегчением улыбается, понимая, что попросту не расслышал вопроса, будучи занятым собственными раздумьями. Но улыбка его тут же сползает с лица, уступая место волнению и бегающему взгляду, когда Тэхён оказывается напротив и касается пальцами подбородка, вынуждая посмотреть на себя.              — А ведь я очень тосковал, — тихо молвит он, смотря сверху вниз мальчишке прямо в глаза.              И так тяжело удержаться, чтобы не поцеловать эти приоткрытые алые губы, что выглядят столь маняще. Тэхён не хочет напирать, но ему уже куда сложнее держать себя в руках, особенно тогда, когда они становятся ближе и их разделяет буквально несколько сантиметров.              — Я не спал всю ночь, — признаётся полушёпотом Чонгук, не смущаясь и глядя на правителя завороженно.              — И чем же ты занимался? — Тэхён поглаживает нежную кожу, не отрывая взора от лица, что уже так дорого сердцу.              — Слонялся по вашему жилищу, касался всего, чего только мог, надеясь на то, что хотя бы так смогу почувствовать вас.              Как же сладко сжимается сердце правителя после этих слов. Как же этот мальчишка своей открытостью берёт над ним власть и обезоруживает. Так просто проникает внутрь всё глубже, и кажется, уже не выкорчевать.              — Получилось? Смог ощутить? — голос Тэхёна надламывается из-за выдержки, что трещит по швам.              — Нет, — Чонгук невольно опускает глаза на чужие ровно-очерченные губы и мажет кончиком языка по своим, выдавая свои желания.              Может ли Тэхён после этого сдерживаться? Может ли остановить себя? Совсем нет.              Он сокращает последние сантиметры меж ними и припадает к мякоти чужих губ. Голову сразу же кружит, словно вьюга в лесу беснуется, а под опущенными веками полыхают вспышки, похожие на мелкие сияющие звезды. В груди сердце набирает скорый темп, отдаваясь трелью по всему телу. Волшебно и так сладко.              Тэхён касается тонкой юношеской талии и прижимает мальчишку к себе так близко, что тот начинает мелко дрожать под чужими пальцами, но не отстраняется. Принимает неторопливую ласку губами, двигая своими в ответ. Он немного смущён, ведь его никогда не целовали, и он даже не знает, как правильно. Не хочет показаться неумехой, не хочет оплошать и до жути хочет, чтобы Тэхёну нравилось целовать его. Из-за этих мыслей он несколько отстаёт и намеревается вырваться из объятия.              — Я делаю что-то не так? — правитель мысленно ругает себя за то, что позволил себе нежность, к которой мальчишка, вероятнее всего, пока не готов.              — Не вы. Я, — Чонгук уводит стыдливый взгляд в сторону, касаясь плеч правителя на вытянутых руках.              И не потому что ему хочется как можно скорее выпутаться из его рук и отойти в сторону — этого он желает меньше всего. А потому что в дозволенной близости его мысли хаотично путаются, что заставляет его безбожно волноваться и ощущать себя оголённым перед этим мужчиной.              — Что ты?              Тэхён настолько уверен в том, что это он своей несдержанностью портит их связь, что даже не предполагает, что в мальчишке напротив сомнений куда больше.              — Я неопытный. И боюсь, что это вас оттолкнёт, — слишком трудно в подобном сознаваться.              Чонгук чувствует, как его горло сдавливает невидимая рука, ведомая неловкостью и краской, приливающей к щекам. И сразу же ощущает, как его виска касаются мягким, но уверенным поцелуем.              — Меня от тебя ничего отвернуть не может, — шепчет в мягкие пряди правитель, прижимая мальчишку к себе ближе. — И от твоей неопытности я, наоборот, безбожно таю.              — Такого быть не может, — сопротивляется Чонгук, потому как ему всю жизнь казалось, что такое никому нравиться не может.              — Взгляни сюда, — просит Тэхён, убирая ладони с талии и поднося к лицу Чонгука. — Видишь, как подрагивают? Это от того, что тебя касаются. Твоего тела, что спрятано под тканями. Мне даже не нужно прикасаться к твоей обнаженной коже, чтобы вот так реагировать. Какие доказательства тебе ещё нужны?              Мальчишка безмерно смущается от таких откровенных слов, но вместе с тем внутри разливается жгучая нега удовольствия от услышанного. И крепнет вера в то, что его невинность действительно для кого-то может быть прекрасной.              А самое главное, что она лишь для одного-единственного человека.              Чонгук опускает веки и губами тянется к тыльной стороне одной из ладоней, ещё находящихся перед его лицом. Прикасается едва ощутимо, словно лёгкий ветер мажет прохладой по покровам, и не видит, как ярче начинают сиять глаза правителя, задержавшего дыхание.              — Простите, что порчу момент, — ласкает словами тэхёновы кисти мальчишка.              — Ты просто слишком много думаешь. Не нужно, — правитель от происходящего едва дышит и слова с трудом подбирает. — Позволь ощущениям направить тебя.              И Чонгук послушно отдаётся во власть собственных желаний, убирая вниз тёплые ладони и потягиваясь вперед, чтобы самому поцеловать. Пугается собственной смелости, но сразу же отбрасывает в сторону любые мысли, пытаясь думать лишь сердцем.              А оно ведь к нужному стремится и подвести не может.              Тэхён снова обнимает мальчишку за талию и бережно подводит к подоконнику, чтобы дать тому опору, ведь он не без удовольствия ощущает, как Чонгук в его руках обмякает и с трудом держится на ногах.              И от этого в груди всё сдавливает от сладостного восторга настолько сильно, что правителю опора сейчас нужна ничуть не меньше.              Он нависает над Чонгуком, углубляя поцелуй и хозяйствуя во влаге чужого рта, смакуя каждую секунду неторопливых поцелуев и растущего вожделения по всему телу. Дыхание заметно тяжелеет, а рука порока уже подталкивает к тому, чтобы зайти дальше, и правитель не сопротивляется ей — спускается губами к молочной шее, нежность которой щекочет зацелованные губы.              Чонгук громко выдыхает, едва сдерживая стон, который тут же проглатывает, чтобы не выдать собственную отзывчивость. Пока Тэхён водит устами по чувствительной коже, на душе его так и растекается сладкая истома, готовая накрыть с головой. Мальчишка снова глотает собственный голос, когда по ключице мажут губами, и запрокидывает голову назад, хватаясь за плечи правителя.              — Пожалуйста, не стесняйся себя, — глухо произносит Тэхён, поднимая глаза к Чонгуку, который собственные жмурит. — Я теряю голову от твоей реакции, не нужно подавлять её, если тебе нравится.              — Вы делаете мне чересчур хорошо, — заливается красноречивым румянцем Чонгук, не раскрывая глаз, чтобы не тонуть в смущении ещё сильнее.              — Просто ты слишком отзывчивый, — мягко усмехается правитель.              Он желает снова губами полоснуть по бархату юной шеи, но позади некстати раздаётся стук и негромкий голос брата за дверью. В глазах мальчишки Тэхён сразу же считывает дичайший испуг, будто их уже поймали с чем-то дюже неприличным и постыдным, и пытается вырваться из чужих рук.              — Тише, — крепко держит его правитель, ныряя в дрожащие зрачки с головой. — Чего ты? Мы ничего бесчестного здесь не делали.              — Но я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня свысока, видя рядом с вами. Мы с вами…              — Опять, — вздыхает Тэхён, осознавая, что с этим предстоит ещё довольно долго работать. — Послушай, Юнги — единственный, кому ты можешь всецело доверять помимо меня. Запомни это. Он ни за что в жизни не взглянет на тебя косо, не осудит и не будет думать о нас что-то не то. Юнги понимает нас как никто другой, поверь мне. Поэтому прекрати дрожать, я ведь рядом.              Он целует кончик носа мальчишки и громко разрешает войти.              — Светлого дня, Чонгук, — с уважением кланяется Юнги, входя в спальню и видя юношу, прижатого братом к груди. — Как твои дела? Здоровье? Мы очень переживали о том, чтобы тебя не скосил жар после той злосчастной ночи.              Чонгук диким зверьком выглядывает из своего убежища в виде правителя и понимает, что на чужом лице ни тени потаённых мыслей. В голосе ни тона упрёка или осуждения. Наоборот, сплошная мягкость и искренняя забота.              — Благодарю, всё хорошо. У меня отменное здоровье, так что беспокоиться не о чем.              — Очень рад это слышать.              — Что-то случилось? — интересуется Тэхён, ведь они вернулись всего полчаса назад, и он не ожидал, что брат так быстро к нему заглянет.              — Нет, я на самом деле к Чонгуку, — несколько мнётся Юнги.              — Мне… выйти? — недоумевает правитель, ведь до этого никаких предпосылок к подобному заявлению не было.              Что от мальчишки может быть нужно Юнги?              — Да не стоит, моя просьба никакого секрета не имеет. Чонгук, я понимаю, что это может показаться странным, но… Чимин, он ведь здесь никого не знает кроме меня, я уверен, что находиться в замке и чужом ущелье довольно сложно, а я не могу быть с ним рядом постоянно, поэтому…              Тэхён прячет улыбку, наблюдая за растерянным братом, которому всегда неловко просить о чем-то. Тем более когда просьба такая личная и деликатная.              — Можете не объяснять дальше, — широко улыбается Чонгук. — Я ведь тоже здесь совсем ничего и сидеть в комнате без общения с кем-либо и вправду тяжело. Не волнуйтесь, я буду с ним почаще. Как раз хотел взять Арату и спуститься на площадь, возьму Чимина с собой.              — Я премного благодарен тебе, спасибо.              Юнги ощутимо легчает, потому как не нужно объясняться ещё больше, не нужно озвучивать просьбу, выдающую его переживание о дагриханце. Он переводит взгляд на брата и сужает глаза, замечая на лице Тэхёна хитрое выражение и насмешку в глазах.              — Что ж, я тогда уже пойду, — медленно и нехотя мальчишка выскальзывает из объятия правителя, кланяется обоим мужчинам и покидает комнату.              — Ты обо мне так не заботился, как об этом дагриханце, — издевается Тэхён, уже воткрытую улыбаясь.              — Чушь какая. Я с тебя пылинки сдувал всё детство, — фыркает Юнги.              — Что продолжаешь и сейчас делать.              Правитель сбрасывает с себя увеселительную дерзость, больше не поддевая брата и улыбается одними лишь глазами, смотря на Юнги и замечая такие занимательные перемены.              — Как думаешь, скоро переговоры назначат? — спрашивает он, оборачиваясь к окну, за которым уже далеко внизу кипит жизнь.              — Обычно старейшины не тянут с подобным. Ситуация крайне сложная, так что да.              — Я не могу ждать, Юнги.              — Нужно.              — Нет, я должен что-то придумать.              — Что мы сейчас можем? Силой забрать? Бред.              — Почему? Этой сволочи можно красть человека и шантажировать им, а я не имею права забрать своё?              — То есть ты можешь спокойно войти в Дагрихан, похлопать себя по бедру и повести за собой животных? Тэхён, напоминаю, у тебя там не десять волков, а больше сотни.              — Не имеет значения. Я все равно что-нибудь придумаю. Приходи вечером, обсудим ещё раз.              — Было бы что, — кривится Юнги, поражаясь упрямству брата, но соглашается. — Ладно, поговорим ещё, я приду. Сейчас нужно отдохнуть хотя бы час после дороги, а потом мне в военный отряд нужно.              — А я прогуляюсь до шатра Хосока.              — Тебе бы тоже не помешало поспать.              — Потом, некогда.       

      🪬🪬🪬

             Намджун прохаживается по амбару, не совсем предназначенному для содержания такого количества волчьих особей, и оглядывает животных. Громадные, величественные, вылизанные и обласканные. Дикие, но послушные.              Поистине прекрасные.              Но властитель видит в них не только благородство и стать, не только помощников и защиту, а напротив — пугающую силу и кровожадность, подобные ему самому. Ему только это и нужно от волков.              — Пусть и такой ценой, — Намджун бережно поглаживает почти зажившую спину Сокджина сквозь мантию, — но всё сложилось как нельзя лучше. Да?              — Наверное?              — Почему сомневаешься? Если ты помнишь, я собирался выкупать их небольшими партиями, а тут они задаром мне достались и все сразу, — скалится дагриханец, неторопливо доходя до самого дальнего угла помещения.              — В этом-то и проблема, — скептично отзывается Джин. — Тэхён ни в жизни это так не оставит. И грядёт беда.              — Не превращайся в жалкую копию Хосока, молю тебя, — кривится Намджун, но нехотя понимает, что его любовник говорит правду. — Сейчас мы в выигрышной позиции. И пока волки у нас, мы обязаны воспользоваться ими. Ты всё подготовил?              — Да, ещё на рассвете.              — Смотри, для тебя-то в целом всё как и раньше — вот они волки, а ты снова их смотритель.              От хохота властителя Сокджин натянуто улыбается, отгоняя от себя удушающую мысль о том, что как раньше уже никогда не будет. И ему никогда не забыть того, что Намджун предал его своим лживым обещанием спасти в случае его обличения.              Джин слепо любит властителя столько, сколько себя помнит. С самого детства, когда их ущелья ещё не были столь враждующими и передвигаться по ледяным землям можно было чаще и свободнее. Сокджина мать дома почти не наблюдала — постоянно этот мальчишка сбегал в Дагрихан и болтался по улицам в надежде встретить Намджуна. Их разница в три года тогда казалась огромной пропастью, ведь в младшем возрасте даже год может очень сильно разделять в интересах. А тут целых три. Джин по сути был еще десятилетним ребенком, бегающим с игрушечными копьями наперегонки с местными псами, в то время как тринадцатилетний Намджун уже не отлипал от своего отца и перенимал мудрость взрослой жизни, зная, что в будущем хочет быть похожим на него — целеустремленным и властным.              И когда нежный и наивный Сокджин пытался вовлечь дагриханца в их игры с другими мальчишками, тот лишь отмахивался:              — Джин, я уже повзрослел и у меня нет времени на ваши догонялки.              Но тестанец не сдавался и продолжал ежедневно ошиваться в чужом ущелье, капая собой на нервы Намджуна.              Когда ему стукнуло двадцать, и он перестал ощущать себя подростком только к этому году своей жизни, он решился на то, чтобы заявить о своих чувствах, коими он пропитывался из года в год. Сокджин прекрасно видел, как со временем объект его симпатии становится жёстче, грубее, но сердцу приказать не мог. Смирился с тем, что ему попросту высшими силами предначертано любить только этого человека, а потому решился нести эту тяжкую, но всё же сладостную ношу.              Он знал, что Намджун должен вот-вот вернуться с охоты и караулил его у конюшни — дагриханец всегда сам отводил своего гнедого коня в стойло, не доверяя никому. И когда Джин увидел его издали, сердце дрогнуло в томлении, но он был уверен в том, что собирался раскрыть, а потому грохот сердечный быстро унялся.              — Не ожидал тебя сегодня увидеть, — снисходительно бросил Намджун, ведя лошадь за поводья. — Ты же вроде сегодня в Лазу должен был практиковаться?              Сокджина готовили к должности смотрителя уже не первый месяц, поэтому он гораздо реже появлялся в Дагрихане.              — Справился раньше, чтобы сегодня увидеть тебя.              Дагриханец усмехнулся, закрывая массивную калитку загона и напоследок похлопывая лошадь по натянутой шее.              — Увидел?              Надменность и показное равнодушие до ужаса трогали Сокджина, делая его ватой перед этим человеком. Любой другой бы давно плевался от такого отношения к самому себе, но Джин, напротив, безбожно плавился, превращаясь в месиво и получал какое-то искажённое удовольствие.              — Да, но это не всё. Джун, я думаю, что ты прекрасно понимаешь, что я хочу тебе сказать, — тестанец сделал несколько шагов навстречу, заставив Намджуна попятиться и продвинуться вглубь конюшни.              И нет, дагриханец вовсе не остерегался безобидного Джина, отходил назад не в попытке избежать предсказуемого диалога, а только для того, чтобы утащить его подальше. Потянуть в темный угол, словно он — паук, манящий в свои липкие сети.              — Не очень, если честно, — игрался с ним Намджун, уже утопая в полумраке тёмного закутка.              — Уже давно я… Влюблён в тебя, Джун, — рваный выдох сорвался с губ, когда после этого признания Сокджина стервятником схватили за талию и сильно смяли.              — Да? Так неожиданно, — глумился дагриханец прямо в приоткрытые губы, которых почти касался в темноте.              — Не играй с моим признанием, — едва прошептал Джин, улавливая в чужой интонации издёвку. — Я просто больше не могу держать это в себе. Хотел, чтобы ты… — он изогнулся, потому что Намджун впервые коснулся его губами, мазнув по скуле. — Знал.              — Я всегда знал это, — уже без насмешки произнёс дагриханец. — Ты тоже мне нравишься. Но только немного, не обольщайся.              Сокджину и этого хватило. Этим странным издевательским признанием он жил все последующие годы, будучи пришитым к Намджуну, никогда не говорящим о своей любви.              И сейчас он даже на мгновение задумывается, почему он всё это время довольствовался меньшим? Почему тогда перед тем, как впервые отдаться дагриханцу на сене в конюшне, он как безмозглый идиот радовался дебильным словам, не имеющим под собой никакой искренности?              Джин вглядывается в профиль человека, которого он боготворит и которому всегда будет верен, ощущая, как склизкий червь обиды все ещё тревожит его душу и постепенно дырявит уверенность в собственных чувствах.       

      🪬🪬🪬

             Хосок молча раскидывает руки в стороны, когда в его шатре показывается правитель, чьё лицо белее снега Фусхии. В знакомых чертах прекрасного лика залегают тревоги и сомнения, тяжесть ситуации и отсутствие решения. Провидцу до жути хочется забрать себе абсолютно всё это, лишь бы Тэхён стал снова походить на себя, но, к сожалению, он не в силах. Ему остается только принять правителя в объятие и крепко сжать, давая почти что отцовской лаской ощущение поддержки и тотального понимания.              — Не осуждаешь? — теряется глухой вопрос в хосоковой робе, пропахшей травами.              — Никогда и ни за что, знаешь ведь, — убаюкивающе отвечает лекарь в заснеженную макушку. — Устал?              — Безумно.              Хосок размыкает руки и с минуту вглядывается в блеклые радужки, где привычное лёгкое мерцание таится где-то на дне. Он идёт к печи и ставит котел с водой, а после ищет нужный мешочек на натянутой по всему шатру веревке с десятками обмотанных травяных сборов.              — Вот, то, что нужно, — он высыпает приличную горсть в нагревающуюся воду, помешивает деревянной ложкой и ждёт закипания. — Другого выбора не было, так?              — Так, — кивает Тэхён, усаживаясь на шкуру в центре шатра. — Этот безумец выкрал человека. Понимаешь?              — Не человека. Чонгука, — поправляет Хосок, улыбаясь сам себе, пока стоит к правителю спиной и следит за чаем. — Будь там обычный житель, ты бы поступил иначе.              — Я настолько бездушный?              — Ты настолько влюблённый, — снова меняет формулировку лекарь, попадая в точку и зная об этом. — Несмотря на то, что ты довольно эмоциональный, ты рационален — ты бы взвесил важность жизни обычного человека и ценность своей стаи. Да, жестоко, но все мы знаем негласные законы Фусхии. Эти звери — превыше всего.              — И я этот закон нарушил, — толкает язык за щеку правитель, словно получая садистское удовольствие от постоянного напоминания самому себе об ошибке.              — Когда-то это обязательно случается. Рано или поздно устоявшиеся правила нарушаются, уступая место новым. Может, оно даже к лучшему.              — Какая разница, будет ли лучше потом, — раздражается Тэхён. — Сейчас меня привалит плитой презрения каждого жителя Тестано. Каждый будет думать, что поистине верно сомневался в моём заслуженном нахождении на троне.              — Ты ещё слишком молод и неопытен, чтобы понять: только благодаря таким ситуациям и умению их разрешать, люди учатся принимать правителя, видя то, как он справляется с бедами. Да, пусть ты её и создал, но как только ты выйдешь из проблемы достойно, поверь, они век этого не забудут.              — Только вот беда в том, что я понятия не имею, как дальше действовать, — правитель принимает чашку ароматного чая и греет кончик носа во вьющемся пару. — Голова пустая.              — Это временно. На тебя столько свалилось, чего ты ожидал? Как давно ты отдыхал нормально?              — Не знаю, не помню, это не важно сейчас, — Тэхён морщится, делая первый глоток терпкой горечи. — Гадость какая, это точно чай?              — Конечно. Просто он из редких трав, я завариваю его только в тех случаях, когда человек разваливается.              — Хосок-хён, — правитель поднимает на него взгляд, полный усталости, — со мной всё отлично в физическом плане.              — А этот напиток не для тела, милый мой, — улыбается лекарь, сложив руки на груди. — Как твой юноша?              — В порядке, видел его с волчицей и Чимином на площади, когда шел к тебе.              — Обживается, значит, — легкая улыбка становится многозначительной. — Это правильно, пора привыкать к нашему ущелью.              — Ты за старое, да?              — Милый мой мальчик, ты за этого юношу отдал самое священное, что у тебя было. Считаешь, я всё ещё не имею права говорить о вас? Ох и веселишь ты меня.              — Тогда оставлю тебя веселиться здесь одного, пожалуй, — Тэхёну по-прежнему до страшного непривычно, что о нём мыслят и говорят в контексте отношений с кем-то, пусть осознавать это очень даже приятно. — Да и ты верно сказал, отдохнуть мне нужно. Без сил голова не работает.              — Правильное решение, — сжимает ласково плечо правителя Хосок, улыбаясь. — Загляни ко мне вечером перед отходом ко сну, я дам тебе ещё кое-что.              — Всенепременно.       

      🪬🪬🪬

             Юнги на несколько мгновений останавливается у своей спальни и немного склоняется к двери, прислушиваясь. Сегодня у него не было свободной минуты, чтобы навестить Чимина, ведь он был занят решением накопившихся задач в военном отряде, а когда отдыхал в обеденное время, юноша прогуливался с Чонгуком на площади.              Желание увидеть Чимина очень острое, едва преодолимое, но Юнги ненадолго гасит его щепоткой данного себе обещания — не сближаться ещё сильнее. Крайне трудно, учитывая всё то, что он уже сделал для юноши и сколько времени они провели вместе. Кажется, что не столь много, но для Юнги — слишком.              Обет сдавливает душу и сознание точно тугим жгутом, напоминая о том, что по итогу у них ничего не будет. Никаких взаимоотношений, о которых даже мечтать не подобается, но сердцу разве объяснишь? Юнги пытался и пытается до сих пор, только всё тщетно. Оно и сейчас, словно одичавшее стремится в комнату, где умиротворённо спит Чимин, лицо которого хочется увидеть хотя бы на секунду.              Но тревожить чужой сон не нужно, да и Юнги ждёт Тэхён, несмотря на то, что время уже довольно позднее.              — Думал, ты уже забыл, — бросает правитель, сидя на постели и расплетая длинные пепельные косы.              — О чем ты хотел поговорить? Надумал что-то? — Юнги присаживается рядом и складывает руки на коленях в замок.              — Возможно. Знаю, ты сейчас будешь меня отговаривать, но предупреждаю сразу — не выйдет.              Старший брат ощутимо напрягается и подбирается, готовясь слушать.              — Переговоры нам на руку, — серьезно изрекает Тэхён, стягивая пряди в слабый пучок на затылке. — Уверен, что они будут проходить в селении старейшин, как это и бывает. Нейтральная территория.              — И? Пока не понимаю хода твоих мыслей.              — Я издам указ, по которому смотритель Дагрихана будет обязан отдать мне стаи, отнятые без оснований. И пока будут идти переговоры, наш военный отряд переправит животных в Тестано всех до единого.              Юнги усмехается, обращая скептичный взгляд к брату.              — Наивно полагаешь, что они отдадут их в отсутствие Намджуна? У смотрителя нет прав действовать без разрешения властителя. Даже если это по бумаге от самого правителя.              — Он будет вынужден. Уверен, что сейчас на посту смотрителя там Сокджин, — мрачнеет Тэхён. — Я обязательно упомяну, что за неповиновение последует смертная казнь. Учитывая предательство Джина, это будет логично и оправдано.              — Нет, не сработает, — качает головой Юнги, не веря в смутный план. — До окончательного решения на переговорах твой указ будет выглядеть как незаконная попытка воровства.              — Я забираю своё, — цедит правитель. — И мне обязан подчиняться каждый на Фусхийской земле.              — Так-то оно так, только совет старейшин по-прежнему имеет вес, пусть и не участвует напрямую. Ни один житель не оценит такого твоего поступка, если о нём станет известно. А станет. Намджун сделает все возможное, чтобы принизить твою значимость в глазах народа.              — Когда стаи будут у меня, ни один человек не посмеет ткнуть мне в лицо моей ошибкой. Она к тому времени уже будет исправлена. И к тому же, — Тэхён смотрит на старшего брата с отчаянной просьбой в глазах, — бумагу передашь лично ты. Это будет убедительно.              — То есть на переговоры ты меня брать не планируешь, — не вопрос, а констатация.              — Ты будешь нужен мне в Дагрихане в это время.              — Я так понимаю, мои доводы тебя не убедят? План сомнительный. Тэхён, чересчур опрометчивый, — Юнги видит твёрдость намерения во взгляде брата и осознаёт, что переубеждать бесполезно.              — У меня нет выбора, я сам себя же загнал в этот угол. Дождёмся назначения даты переговоров и в этот же день я напишу указ. Тебе нужно будет подготовить отряд из тех, кто умеет обращаться со стаей.              — Боюсь, что после этого нам придётся снова расхлёбывать последствия, — вздыхает старший брат, поднимаясь.              — Юнги. Кроме тебя мне некому довериться.              — Знаю. Поэтому и не могу отказаться. Что ж, пока даты нет, есть время подумать ещё.              — Я уже всё обдумал, — чеканит Тэхён, давая понять, что обсуждать здесь больше нечего.              — Это я вижу, — Юнги оставляет невесомый поцелуй на лбу брата, собираясь уходить. — Светлой ночи.              Выходя из спальни правителя, он почти нос носом сталкивается с Чонгуком, который тут же отшатывается с округлившимися глазами.              — Чонгук? Ты к Тэхёну?              — Я? Д-да, — мямлит он, пока в его голове смутно вырисовывается неясная картинка.              — Я уже ухожу, проходи, — Юнги устало улыбается и шагает прочь по коридору к лестнице.              Мальчишка на несколько минут застывает перед спальней, к которой шел довольно уверенно, оставляя позади собственную неловкость и смятение. Только теперь в его голове не приятная мысль о том, что он вот-вот снова увидит правителя, а Чимин, который был здесь несколькими минутами ранее и откровенно подслушивал, прижавшись к двери с затаённым дыханием.