MILF

Сознание выныривает из бестолкового цветного круговорота снов с глубоким вдохом. Ноздри зачёрпывают резанувшее их свежее дуновение из окна, прохладно пахнущее озоном. Оно же мимолётно и зябко касается обнажённого плеча, с которого сползла сорочка просторной пижамы. Омега ёжится и натягивает тёплый плед до самого носа, сонно урча и пряча зажмуренные глаза от неясного серого света из неплотно зашторенного окна. За ним уютно шуршит утренний ливень, и от стука бьющихся в стекло капель под пледом становится особенно тепло, сладко и уютно. Ещё сильнее не хочется вылезать из этого пушистого плена. Но ему и не надо. Ещё долго он не покинет своё гнёздышко. Из кухни слышится шум воды из-под крана и керамический звон кружек. Жужжит кофемашина. Шаркают ноги в домашних тапочках. Эти звуки доносятся будто сквозь туман. Омега качается на волнах полудрёмы, проваливаясь обратно в потревоженный сон, и шумы из кухни и окна сливаются со вновь зарождающимися сновидениями и становятся их частью. Этот омут тянет его вниз, на глубокое дно. Там фиолетовые слоны вышагивают длинной вереницей по бескрайнему белому песку пустыни за недостижимый горизонт, водопады текут вверх, а на велосипеде можно с ветерком прокатиться по Млечному пути. Там не кажется странным растущий посреди комнаты обычной многоэтажки вековой дуб, а из крана в ванной может вполне себе течь розовое молоко с малиновым вкусом. Утренние сны — самые яркие и самые неадекватные. И оттого самые сладкие. Но омеге не дают провалиться в это облако из сахарной ваты. Тяжёлое тело наваливается сверху почти одновременно с требовательным поцелуем в шею. Холодные руки проникают под плед и стягивают его прочь. Омега распахивает глаза и тут же зажмуривается от резанувшего их света. — Что... Он сжимается от лизнувшей кожу прохлады, но замёрзнуть ему не дают. Его альфа накрывает своим телом и закрывает широкими плечами от сквозняка. Ладони омеги упираются ему в грудь и ведут по чуть жестковатой белой ткани накрахмаленной рубашки, пока не натыкаются на бляху ремня. — Джошуа... Альфа прихватывает зубами бархатную кожу на нежной шее. — Мне уже надо бежать, — шепчет он, царапая мелованную щёку омеги трёхдневной щетиной, — Зашёл, чтобы поцеловать... Не надо было... Теперь не могу уйти просто так... Большая грубоватая ладонь Джошуа задирает сорочку до самой груди. Омега вяло и сонно сучит ногами, позволяя мужу хозяйничать над его разморенным телом, отдавая накопленное тепло в его прохладные руки. — Какой же ты сладкий, — возбуждённо хрипит альфа, жадно оглаживая тугой горячий живот, — Хочу тебя прямо сейчас, Минни. У омеги — двадцатая неделя. Кожа совершенно атласная, губы как спелые вишни, мягкие щёчки и набухшие соски. Он слишком легко поддаётся на любые прикосновения и заводится с пол-оборота даже тогда, когда мозг ещё спит. И вот сейчас — когда его альфа стягивает с него трусы, они уже успевают намокнуть. Омега раздвигает колени, чувствуя, как внизу пульсирует, а складочки раскрываются. Он лезет себе между ног — хочет размазать вытекающую толчками смазку и потереть клитор, но муж опережает его. Он проводит ладонью по половым губам, собирая соки, дразнит пальцем чувствительную головку, параллельно расстёгивая ширинку. Он не тратит время на снятие брюк, а просто достаёт отвердевший член и ласкает себя, другой рукой массируя клитор омеги. Тот ахает и шире расставляет ноги. Омега гладит свой живот, глядя на мужа из-под подрагивающих ресниц. Он знает, что альфу это заводит. Всех альф заводит осознание того, что они смогли оплодотворить омегу. Повязать, подчинить, разрушить защиту. Это скорее что-то подсознательное, чем осознанное. Больше животное, чем человеческое. И теперь у омеги как на дрожжах растёт живот, а его альфа хочет его, как никогда раньше. Альфы вообще непомерно жадные существа. Чем больше получают, тем нестерпимее их жажда. Джошуа вторгается в течную вагину сразу до конца и не разменивается на мелочи. Без защиты, потому что то, от чего они так тщательно предохранялись, уже произошло. Альфа, одетый в строгий офисный костюм, в белой рубашке и с уложенными светло-каштановыми кудрями, имеет своего разнеженного утренней дремотой омегу быстро и торопливо. Его уже ждут дела, встреча с магистрантами-международниками, но плюшевое беременное чудо пахнет слишком соблазнительно, чтобы уйти вот так просто, со стояком в штанах. Мокрые складки жадно обхватывают член альфы, впуская в себя глубже и глубже с каждой фрикцией. Омега тоненько постанывает, лаская маленькими пальчиками клитор и закусывая полную нижнюю губу. И этот его живот... Чёрт, ему слишком идёт быть беременным. Он не смотрится как что-то временное и раздражающее. Он не уродует стройное тело, а лишь дополняет его, добавляет сочности и соблазнительности. — Джошуа... Джошуа... — хнычет омега, запрокидывая голову. Альфа ускоряется, мельком глянув на часы. Зараза, он должен уже десять минут как сидеть за рулём и мчаться в сторону университета. Джошуа резко шлёпает омегу по бедру, заставляя того сжаться от неожиданности. — Детка... — шепчет он, — Поиграй с сосками... Давай, Минни... Омега послушно задирает сорочку. От вида того, как он пальцами, перепачканными в собственной смазке, теребит набухший сосок, Джошуа захлёбывается слюной. — Детка... Ты лучший... Давай, вот так... Ещё... Он долбит его совсем уж несдержанно, таская по кровати. Тяжёлые яйца с отчётливым звуком шлёпаются о попу омеги, а член чавкает во влажной дырке. Омега выгибается на постели и распахивает сочные губы в протяжном стоне, сжимая истерзанный сосок. Мышцы влагалища упруго сокращаются, втягивая в себя член словно вакуумом. Альфа не отказывает себе в удовольствии тоже подать голос, когда чувствует, как сперма толкается наружу, изливаясь в жаркое нутро. Его стоны скупые и короткие, в отличие от стонов эмоционального и податливого омеги, а оргазм ощущается как освобождение от навязчивого зуда. Джошуа толкается ещё несколько раз, сцеживая сперму во влагалище. Вынув обмякший член, он напоследок легонько шлёпает омегу между ног. Тот дёргается и сжимает колени. — Всё, Минни, — усмехается альфа, — Мне пора лететь. Не скучай тут без папочки. Застегнув ширинку, он поднимается с кровати. Омега шарит рукой в поисках сброшенного пледа. Джошуа опережает его и укрывает до самого подбородка, чмокая в щёку на прощание. — Закрой окно, — расслабленно бормочет удовлетворённый омега, зарываясь носом в плед, — Дует. — Окей. Захлопнувшаяся створка отсекает собой шум дождя. Ещё несколько минут после того, как входная дверь квартиры закрывается с отчётливым щелчком, омега борется с собой. Но ощущение липкости между ног пересиливает лень. Он неохотно выползает из кровати и бредёт в ванную, чтобы смыть с себя следы недавнего полового акта и найти чистые трусы. Уже идя обратно, омега задерживается у большого напольного зеркала. Он приподнимает сорочку и окидывает взглядом живот. Блин, это ведь только полпути. Ещё двадцать недель перед тем, как его жизнь изменится навсегда. Он не осознаёт до конца, хочет ли он, чтобы этот рубеж поскорее наступил или наоборот. Но у него ещё будет время подумать. А пока он бредёт в спальню, шаркая босыми ступнями по паркету, укладывается в свою специальную подушку-подкову для беременных, которую ему подарила мама, узнав о его положении, и укрывается пледом. У него ещё целых двадцать недель перед тем, как его жизнь изменится навсегда. Правда, он ещё не подозревает, насколько сильно.

***

В свои тридцать два омега по имени Пак Чимин выглядел необычайно молодо — мало кто давал ему больше двадцати двух. В университете, где он преподавал экономику, его частенько принимали за студента: учащиеся слёту обращались на "ты", новенькие охранники требовали студенческий билет на входе, а впечатлительные молоденькие первокурсницы строили глазки и хихикали, когда он проходил мимо. Чимин привык к этому. Как и к тому, как все они тушевались и смущённо бормотали скомканные извинения, когда до них доходило, кто перед ними. Старший преподаватель Пак с кафедры экономики и управления был собран, строг и, несмотря на цветущий и конфетный вид, являлся тем типом преподавателей, после первой лекции с которыми студенты боятся смотреть им в глаза, на всякий случай говорят как можно тише и ходят спиной по стеночке. Чимин всегда гордился своей способностью чётко разграничивать личное и рабочее. На работе держал себя в рамках этики, был в меру вежлив, но и коллег, и студентов держал на почтительном от себя расстоянии — не ближе вытянутой вперёд руки. Как омеге, ему приходилось впахивать вдвое больше и усерднее, чтобы его воспринимали всерьёз, и потому он даже по коридорам ходил с такой высоко поднятой головой, будто в воротник ему были вставлены иголки, которые впились бы в кожу, вздумай он позволить себе расслабиться хотя бы чуть-чуть. Из более-менее близких друзей у него был разве что Сокджин — старший омега с кафедры по связям с общественностью, сейчас, впрочем, полностью погрузившийся в быт и домохозяйство. Семейная жизнь поглотила его с головой, и из всего общения оставались лишь переписки да видео-созвоны, которые зачастую прерывались детскими воплями и воплями самого Джина вроде "А ну брось это!", "Отпусти кису!" или "Пластилин есть нельзя! Даже красный!". Только с ним в те редкие минуты покоя, когда двое детей старшего омеги спали зубами к стенке, Чимин мог поговорить о том, что скопилось на душе и о том, как мечтает уехать за границу. В то время, как все окружающие талдычили ему о необходимости "поскорей найти своё простое семейное счастье", он воображал себе путешествия по разным странам, волшебные места, которые видел только на картинках в интернете, всякую экзотику и возможность окунуться в другие культуры. И он решил, что Вселенная услышала его молитвы, когда встретил Джошуа. Высокий плечистый парень с выгоревшими под палящим солнцем Австралии кудрями и заговорщицким блеском в вечно смеющихся серых глазах прибыл в Сеульский университет в составе делегации для организации учёбы по обмену между корейскими и австралийскими студентами. Он поймал на себе взгляд омеги с нежным, как цветущая майская роза, лицом во время конференции и даже нахально подмигнул, чем вогнал Пака в краску. Тогда-то выдержка омеги и выстраиваемая им долгие годы стена, отпугивающая многочисленных потенциальных ухажёров, и дала трещину. После торжественной линейки в актовом зале университета Джошуа как-то незаметно оказался рядом со смущённым Чимином и с сильным акцентом поинтересовался, где можно поесть самый вкусный рамён. Пак всеми силами одёргивал себя, запрещая себе строить иллюзии насчёт альфы-иностранца. Он уже давно не тот глупый наивный парень, которому можно навешать на уши высокопарной лапши только затем, чтобы тот отдался в свой первый раз на заднем сидении отцовского мерседеса. Он прекрасно знал, что в нём в первую очередь видят альфы, а этому чужеземцу просто наверняка захотелось экзотики, ради которой он и закрутил бы бурный, но скоротечный роман в новой для себя обстановке, чтобы было потом чем похвастаться перед друзьями на родине. Но Джошуа вёл себя на удивление галантно. Он не позволял себе лишнего, не распускал руки, смешно ошибался, говоря по-корейски, и с забавной неуклюжестью управлялся с металлическими палочками. А его улыбка, широкая и белозубая, от которой в уголках глаз появлялись мелкие морщинки, казалась Чимину такой тёплой, что он растворялся в ней без остатка. Граница между личным и рабочим трещала по швам. В пределах университета старший преподаватель Пак держал себя в узде и всё так же ходил с высоко поднятой головой, посещал встречи с делегацией и обсуждал вопросы с коллегами, а после работы они с Джошуа гуляли по Сеулу. Чимин водил его в Чхандоккун, где австралиец и искренним детским восторгом на лице рассматривал снующих там кореянок в разноцветных ханбоках, а потом трескал ещё горячий пуннопан. А на Тондэмуне Джошуа совсем потерялся от тамошних продавцов, которые, завидев чужеземца, спешили затащить его каждый в свою палатку. Дважды Чимин терял его из виду, а потом вытаскивал из очередной лавки, где на него пытались навешать всякой всячины, из-за которой он становился похож на рождественскую ёлку. На мосту Донхо Джошуа сорвал свой первый поцелуй с губ омеги. Вокруг свистел свирепый ветер, трепал его кудри и бил ими альфу по лицу, пока тот держал в своих руках щёки Чимина. Тогда-то дамба прорвалась до основания, и бурлящий поток хлынул через казавшуюся несокрушимой стену. Чимин отдался в эти сильные руки целиком, пока горячие губы альфы высасывали из него душу. Практически всю свою карьеру в университете он тщательно загонял свою омежью сущность под лавку, велел ей не отсвечивать и не рушить всё то, что он выстраивал таким трудом: свою должность, положение, уважение коллег и трепет студентов... Но феромоны альфы вытащили её на свет и заставили распустить свои бутоны. В номере отеля, где жил Джошуа во время своей командировки, стена пала окончательно в тот же вечер. Чимин извивался на хрустящих свежих простынях, вкладываясь в его руки, и хватал губами ставший раскалённым воздух. Домой той ночью он так и не попал, целиком погрузившись в свою вспыхнувшую алым пламенем любовь. Джошуа стал отдушиной, глотком свежего воздуха в ставшей пресной жизни, потерявшей, как казалось, всю остроту. Целуя остывающую после вспышек страсти спину Чимина, он рассказывал о своём доме на побережье и говорил, что омега просто обязан его увидеть. Рассказывал о своей собаке — афганской борзой Лалуне с шикарной длинной шерстью. Он обещал, что заберёт его к себе, когда его длительная командировка подойдёт к концу. Там ему не придётся работать, если омега сам не захочет. А не захочет — будет сидеть дома, встречать рассветы с широкого балкона с видом на океан и воспитывать их будущих детей. Из-за него Чимин начал заниматься английским, который до этого давался из рук вон плохо. Из-за него он сделался мечтательным и рассеянным и стал порой — о ужас — опаздывать на собственные пары, чего прежде не позволял себе ни по какой причине. Из-за него в своих созвонах с Сокджином он чуть не поругался со старшим омегой. — Дурно это всё пахнет, — качал тот головой, — Поёт он, конечно, складно, но пиздеть — не мешки ворочать. — Неужели я произвожу впечатление человека, с которым можно просто хорошо провести время, а потом выкинуть, как ненужный хлам? — возмущался Чимин. — Рыба моя, когда-нибудь ты поймёшь, что не всё в этом мире зависит от тебя, — фыркал Джин, — Ты можешь стараться сколько угодно, но чужая душа — потёмки. Ты же не знаешь, что там в этой заморской тыковке творится? Моё дело, конечно, постараться вправить тебе мозги, но выбирать, на какие грабли наступать — это твоё личное решение. Хисын, прекрати есть песок! Туда кошки и собаки писают, а ты это в рот тянешь! — Если коротко и по существу, ты не одобряешь? — уточнил Чимин. — Не одобряю. Хоть убей, уверен, что этот лосяра наиграется, а в один прекрасный день ты решишь ему звякнуть, а абонент уже не абонент. Может, у него в его Сиднее вообще семья и дети, которые не знают, чем там папка по заграницам занимается. — Нет у него семьи. Я спрашивал у заведующего. Они там их до последней косточки проверяют, прежде чем в страну пустить. — Ну а может и нет. Но я бы на твоём месте булки не расслаблял. Рами, прекрати бить брата лопаткой! Мне наср... всё равно, кто первый начал! Если не перестанете ссориться, неделю никакой вам площадки! — Ну ты не на моём месте, — фыркнул Чимин, — Может, в тебе говорит банальная зависть? — Чего? — поднял бровь Джин. — Того. У тебя сейчас бесконечные пелёнки-распашонки, песочницы и лопатки. Видно, забыл уже, как это бывает, когда любовь и страсть, а не носы мокрые утирать? Сокджин сощурился в камеру телефона. — Рыба моя, ты там говори, да не заговаривайся. Мне эту свою внутреннюю стерву показывать не надо, у меня своя есть. Прибереги её для своего австралийца. Чимин только вздохнул, загоняя вглубь поднявшееся раздражение. — Прости, хён. Сокджин хмыкнул. — Прощаю, голуба. На первый раз. Но только потому, что у тебя башка сахарной ватой забита. — Тебя послушать, так я дебил какой-то. — Хуже. Ты влюблённый дебил. Самые страшные глупости творятся, когда начинают думать нижним мозгом. — Хён... — Пообещай мне хотя бы, что не будешь принимать решения сгоряча. Какими бы шикарными тебе не виделись перспективы, дай себе время подумать, прежде чем говорить "да". Хотя бы денёк-другой. Окей? — Окей, — нехотя отмахнулся Чимин. Сокджин посмотрел на него через камеру с выражением бесконечного родительского терпения на лице. — Что я сейчас сказал? Пак цокнул языком. — Подумать, прежде чем говорить "да". Я понимаю человеческую речь. Джин вскинул взгляд куда-то поверх телефона. — Надеюсь, что так и есть. А теперь извини, тут кое-кто напросился. Рами, Хисын, а ну быстро сюда оба два!.. Видеозвонок завершился, а Чимин остался сидеть на подоконнике своей кухни с неприятным осадком в душе. Его связь с Джошуа не одобряли очень многие, но в основном по причине банальной ксенофобии. На их пару смотрели осуждающе, а в Чимине видели лишь падкого до денег и экзотики предателя нации, раздвинувшего ноги перед иностранцем в мечтах о красивой жизни. Даже любящая мама сдержанно поджимала губы при виде бойфренда своего сына, и хотя она не позволяла себе никаких нелестных высказываний, на её лице всё читалось более чем отчётливо. Эти неприязненные взгляды, поджатые губы и шёпотки за спиной злили Чимина. И во многом из-за этой злости он не сдержал обещание, данное хёну, когда Джошуа надел ему на палец кольцо и попросил его руки. Он не дал себе ни двух, ни одного дня. Даже минуты не дал. Просто сказал "да", а потом полночи скакал верхом на своём теперь уже женихе, пока окончательно не выбился из сил. Лёжа на груди альфы, он плавился от того, как тот гладил своими большими руками его вспотевшую спину и ягодицы. Чимин заполошно целовал его шею и вечно колючий подбородок и обещал, что поедет за ним, куда бы тот ни сказал. Расписались они на следующий день. Не было ни свадьбы, ни клятв, ни кучи гостей с морем шампанского. Просто зашли любовниками, а вышли супругами. По истечении года командировка Джошуа должна была завершиться. Чимин делал загранпаспорт, а молодой муж активно узнавал, как Чимину получить гражданство Австралии. Но пока готовилась виза, пришли шокировавшие их обоих новости — программу обмена продлевают ещё на пару лет. У Джошуа был вариант выйти из неё по завершении года и уехать домой, но тогда бы он потерял весь тот прогресс, что получил, работая в Корее, и откатился бы на прежнюю должность с окладом вдвое меньше нынешнего. — Минни, ну не грусти ты так, — увещевал он своего омегу, когда они сидели на диване перед телевизором. Чимин лишь вздыхал, лёжа головой на плече Джошуа, — Это же твой дом. Два года пролетят, ты и не заметишь. А потом мы поедем в Сидней, и он будет твоим домом. Тебе же не так плохо в Сеуле? — Нет, но... — Чимин шмыгнул носом, — Я уже настроился, а тут... Я хочу семью. Но ещё два года... Альфа чмокнул его в макушку. — Мы обязательно будем семьёй. А наши дети станут гражданами Австралии сразу, по рождению. Там так красиво, Минни... Там всегда тепло. Ты же у меня такой тепличный. Тебе понравится Сидней. Несмотря на захлестнувшую его тоску, Чимин усмехнулся. — Теплолюбивый, — поправил он мужа. — Теплолюбивый, — повторил тот, — Да. Но, как это часто бывает, чем более грандиозны и продуманны планы, тем легче жизнь рвёт их в клочья. С детьми они хотели потерпеть до переезда, когда окончательно обоснуются в новом гнёздышке, но у судьбы был иной замысел. Раскрылся он совершенно внезапно, когда Чимин обратился в больницу с жалобами на температуру и боли в животе, подозревая у себя аппендицит, а вышел на улицу с результатами узи и в полной растерянности. Партизан внутри не обнаруживал своего присутствия вплоть до девятой недели. И ведь всё это время у омеги были мазки крови, которые он принимал за месячные, и потому не забил тревогу раньше. Джошуа не был в восторге от новости. Он тоже не считал, что время подходящее, но быстро взял себя в руки. Альфа обнял Чимина и уверил его, что всё, что ни делается — к лучшему. А с гражданством они урегулируются как-нибудь потом и вообще будут решать проблемы по мере их поступления. На новость о беременности Чимина все отреагировали по-разному. Мама, несмотря на отсутствие глубокой симпатии к зятю, обрадовалась перспективе стать бабушкой и начала собирать для малыша "приданое". В диалог с Чимином то и дело прилетали новые фоточки пинеток или крохотных ботиночек, которые она или присмотрела, или уже прикупила для будущего младенца. А вот Сокджин откликнулся с вполне ожидаемым для него порицанием. — Ты вроде говорил, что понимаешь человеческую речь? На этот раз они встретились лично. Дети Сокджина уже ходили в сад, и он мог позволить себе посидеть с донсэном в кафе, чтобы его осуждающий взгляд был виден ему в более высоком разрешении. — Да знаю, хён, знаю, — страдальчески простонал Чимин, — Мы предохранялись, но... Сука, как же это всё не вовремя... — А в жизни ничего никогда не бывает вовремя, — пожал плечами хён, размешивая трубочкой сироп в коктейле, — Да не ссы ты в компот. Один в любом случае не останешься. У тебя мать есть. У тебя есть я. Вырастим. К тому же, тебе уже пора. Пока молодой, здоровый, сильный. Чимин склонил голову к плечу. — Ты будто оставляет Джошуа за скобками. Сокджин фыркнул. — Почему "будто"? — Хён... — Я от своих слов не отказываюсь, ясно? Пусть он тебя и обженил, и ребёнка тебе заделал, ну так дурное дело не хитрое. — Ты к своему Намджуну так же относишься? — Он-то тут при чём? Я его со школы знаю, как облупленного. А этот твой... Что в поле ветер. Налетел, закружил, делов наделал, и теперь полетит дальше. — Почему ты такой жестокий? — Рыба моя, не мы такие, жизнь такая! Я тебе говорил — держи себя в штанах, но ты ж у нас лучше всё знаешь, как язва пубертатная! Ты... Сокджин только набрал воздуха в грудь, чтобы толкнуть трескучую и полную желчи речь, но осёкся, увидев, что глаза донсэна блестят от набежавших слёз, а губы прыгают в попытке сдержаться. Со старшего омеги вмиг сдуло его воинственный запал, и он потянулся, чтобы притянуть Чимина к себе. — Ну-ну... Пак не выдержал. Его спина судорожно вздрагивала, пока он рыдал в плечо хёна, захлёбываясь соплями. Сокджин гладил его вдоль позвоночника и проклинал себя за то, что вообще поднял эту тему. Что толку теперь-то воздух сотрясать, когда молоко убежало? Раньше надо было пизду ладошками прикрывать, но своих же мозгов не вложишь. Только расстроил беременного омегу. У него и так сейчас раздрай, гормоны и прочие радости. — Ну хватит сырость разводить, — примирительно буркнул Джин, похлопывая младшего по спине, — Ну может и не убежит этот твой... Как там его... Что ж за имя-то такое... Может, это я уже в ворчливую старую бабку превратился. Хотя вроде рано ещё... Ну всё-всё! Только в ворот мне не сморкайся, а то я по привычке подгузник тебе поменяю. Чимин выпрямился, утирая раскрасневшееся лицо. — Я ценю то, что ты всегда честен передо мной, хён, — всхлипнул он, — Но порой ты просто без ножа режешь. — Извиняй, голуба, — развёл руками в стороны Сокджин, — Я говорю это исключительно из любви, а не для того, чтобы насрать тебе в кашу. — Да понял я... — Но вот уезжать я тебе не советую. Ни через два года, ни позже. Чимин снова шмыгнул носом. Они уже поднимали эту тему. Ещё до появления в жизни Пака Джошуа Сокджин не уставал пугать его, рассказывая ужасы о бесправных эмигрантах, оказывающихся в чужой стране на птичьих правах без денег и шансов вернуться домой. Скидывал ему бесконечные ссылки на новости, как такие уехавшие опускаются на социальное дно и попадают в рабство, в том числе и сексуальное. Чимин отшучивался, говоря, что хён просто будет по нему скучать и потому так нагнетает. Но сейчас, в своём уязвимом положении он думает, что в словах старшего омеги есть резон. Тяжёлые думы раз за разом облепляют его липкими чёрными комками, но он задвигает их подальше. Чтобы не сойти с ума от неопределённости, он решает принять стратегию, озвученную самим Джошуа: решать проблемы по мере их поступления. Сейчас его основная задача — вовремя пить витамины, сдавать анализы и ходить на скрининги, чтобы малыш появился на свет здоровым и полноценным. Когда живот стал слишком заметным, Чимин, не желая ловить на себе косые взгляды в коридорах университета, ушёл в декрет. Джошуа переехал к нему из отеля, чтобы быть поближе к омеге и нечаянному плоду их любви. Постоянное присутствие альфы рядом немного подуспокоило Пака. С каждым днём его всё меньше тревожили мысли о возможном внезапном исчезновении Джошуа, особенно когда они засыпали в одной кровати, и Чимин чувствовал руку мужа на своём боку и его тёплое дыхание в затылок. А когда наладился гормональный фон, их сексуальная жизнь заиграла новыми красками. Поначалу Чимин беспокоился о том, как выглядит во время секса со своим большим животом. До беременности он тщательно следил за фигурой, из-за малейшего прибавления веса тут же садился на диету и сгонял семь потов на беговой дорожке или эллипсоиде. Его плоский животик с сухими косыми мышцами и круглая натренированная попа были его гордостью. Чимин мог подолгу рассматривать себя, когда вылезал из душа, и любоваться тем, как капли воды облизывают его кожу, очерчивая соблазнительные изгибы. И потому он совершенно не стеснялся в постели, с удовольствием показывая себя Джошуа со всех сторон. И когда тот восхищённо шептал ему, что не видел никого прекраснее, Чимин верил. Потому что он заслужил эти слова, чёрт возьми. Но гормоны брали своё. По мере увеличения срока Чимин наливался, как спеющее на ветке яблочко. Не только живот, но и бёдра, и щёки, и даже ладошки — всё становилось пухлее и мягче. Омега боялся, что Джошуа разочаруется, когда его возлюбленный потеряет свои сексапильные формы. Но за время второго триместра у них случилось столько секса, сколько не было за всё время до. Омежьи гормоны влияли и на альфу, а вид беременного живота пробуждал в нём что-то звериное, из-за чего он хотел его снова и снова. Дождливое утро не стало исключением. К тому же, когда отпала необходимость использовать резинки, это не могло не понравиться альфе. Новые ощущения, отсутствие необходимости осторожничать и заманчивая возможность кончать каждый раз внутрь приводила к тому, что у Чимина каждый вечер дрожали колени, а сердце пело от любви. К третьему триместру альфе пришлось поумерить аппетиты. Плод рос прямо-таки не по дням, а по часам. Чимину казалось, что живот становится больше буквально каждый новый день. Его мучила изжога, стало трудно ходить и совершенно невозможно долго стоять. Джошуа каждый вечер прилипал к нему, едва переступая порог квартиры. Он укладывал любимого омегу с его ценным грузом в объятия, гладил всюду, куда мог дотянуться, целовал и шептал глупости... Но зачастую этим всё и заканчивалось. Чимин весь купался в его феромонах, от альфы буквально исходили удушливые красные волны вожделения, но омеге было слишком тяжело и дурно, чтобы устраивать родео, как раньше. Как максимум они могли удовлетворить друг друга руками и завалиться спать. Из-за тянущих болей внизу живота Чимин постанывал и урчал по ночам, обвивая ногами свою подушку. Это длилось на протяжении последних трёх недель, и Джошуа так привык к этим звукам, что не проснулся, когда утробное урчание перешло в тихие судорожные вздохи и сдавленный скулёж. Когда Чимин растолкал его, обнаружилось, что вся постель мокрая. Альфа осоловело моргал, глядя на тёмное пятно на простыни и не соображая со сна, что произошло. Сначала не понял. А потом как понял... Джошуа не стал дожидаться скорую. К порогу больницы он привёз омегу сам, пока тот корчился на заднем сиденье, подложив под голову сумку. Они оба были уверены, что у них есть в запасе ещё неделя-другая, но малыш удивил их во второй раз, ещё даже не родившись. Альфа ринулся было в родильное отделение, но Чимин, надрывающийся от схваток, заорал благим матом, чтобы тот стоял где стоит, иначе он за себя не ручается. Ему не хотелось, чтобы тот видел всё то месиво, что должно было начаться. Что бы там не говорили про "чудо рождения", он успел уже заценить в интернете, как это "чудо" выглядит. Джошуа врос ногами в кафельный пол коридора, лихорадочно рдея щеками и не зная, что ему и думать, но опытная медсестра добродушно потрепала его по рукаву и заверила, что такое поведение роженицы вполне в порядке вещей. Трудно оставаться в рамках культуры и подбирать слова, когда тебя рвёт на две части, а из отверстия размером с монету старается вылезти целый новый человек, пусть и маленький. Джошуа честно пытался ждать под самой дверью до самого конца, но Чимин так невозможно, так истошно кричал, что каждая его трель вонзалась в мозг раскалённым гвоздём. Белый, как простыня, он пил кофе из автомата на первом этаже, мерил шагами коридор, выходил подышать на улицу и снова поднимался в родильное отделение, но там раздавались всё такие же страшные крики. Почти шестнадцать часов родовых потуг. Разрез. Сорванные голосовые связки и абсолютно красные из-за полопавшихся капилляров глаза. Обессилевшие дрожащие ноги в компрессионных чулках. Первый крик и первое прикладывание к груди. Ощущение полной опустошённости в прямом и переносном смысле. Так и появился на свет очаровательный метис. Маленький альфа с чёрными волосами и отцовскими серыми глазами. В момент, когда малыш сосал чуть набухшую от молока грудь, Чимин с удивлением обнаружил, что стал родителем. По-настоящему. Прямо как его собственная мама. Поразительно, но все три десятка лет он ни дня не чувствовал себя по-настоящему взрослым. Скорее, ребёнком, к которому почему-то обращаются на "Вы". Его жизнь поделилась на до и после этих шестнадцати часов. А он всё ещё не знает, счастье это или нет.

***

Чимин меряет шагами гостиную, нарезая круги вокруг журнального столика. Ноги гудят, лодыжки выкручивает, но стоило ему присесть хотя бы на пару секунд, маленький Даоль разражался новой арией из оперы "Сон для слабаков". Омега раскачивает его на руках и страдальчески подвывает что-то, что должно напоминать колыбельную, но больше походило на скулёж побитой собаки. Уже второй день и так беспокойный малыш плачет почти без перерыва. И накормлен, и сухой, и дёсна нигде не набухшие... Чимин уже записался к врачу, но приём только завтрашним утром, а впереди целая ночь. Нянча младенца на ноющих от тяжести руках — всё-таки уже больше восьми кило — он срывающимся голосом выстанывает подобие колыбельной вперемешку с нехорошими словами. Он не спал уже больше двух суток, и всё вокруг казалось каким-то нереальным, будто в дурном сне. Порой даже мерещилось, что ковёр на полу под ногами волнуется, словно он лежит не на паркете, а на водной глади посреди океана. Маленькому альфе уже полгода. У него торчат два нижних зуба, которыми он царапает кормящему омеге грудь, когда ест, а ещё он очень крупный для своего возраста. Не толстый, а скорее... Высокий. Джошуа-то ведь под два метра ростом, и с течением времени сын всё больше и больше напоминал его. Чимину бы радоваться, что у него растёт альфа явно очень хорошей породы, но это сходство порой отзывалось в груди непонятной тоской. Джошуа всё реже бывал дома. Первое время он искренне пытался проявлять участие, насколько мог, хотя и до дрожи боялся уронить младенца и слишком сильно сдавить в своих руках, которые казались настоящими лапищами, когда он держал в них этот крошечный свёрток. Из-за этого страха он становился неуклюжим и делал всё страшно медленно, пока нетерпеливый Чимин не забирал Даоля из его рук. Но маленький альфа был на редкость крикливым. Напрудил в подгузник — плач, проголодался — крик, поход к педиатру — истерика. А там колики, а там и зубы... А у Джошуа конференции, экзамены у студентов, отчёты и проверки. Он стал оставаться в том же номере отеля, где жил раньше, минимум четыре ночи в неделю, чтобы закончить работу в тишине, без разрывающего барабанные перепонки детского плача. Чимин понимал. Чимин всё понимал. Но хотелось бы, чтобы кто-нибудь понял и его. Все эти полгода он спал урывками, в лучшем случае по два часа в сутки. Почти всё остальное время Даоль был у него на руках. Покормить, чтобы младенец потом на него срыгнул, поменять футболку, чтобы запачкать её молоком из сосков, поесть самому одной рукой, потому что на другой висит сын... И постоянно, постоянно ещё его мыть. Боги, ну как он так часто пачкается? Это уж не говоря о том, что с ним надо и поиграть, и погулять, и вообще ходить за ним хвостом, следя, чтобы он не убился об любой угол в квартире. Мама настойчиво названивала и предлагала приехать на помощь, но Чимин был против. Она работала лаборантом и постоянно имела дело со всякими заразными человеческими выделениями, и омеге вдруг взбрело в голову, что мать может ненароком принести к слабой ещё иммунной системе ребёнка какую-нибудь заразу. Она обижалась на такие заявления сына, но Чимин стоял на своём. Правда, его выдержка сдавала с каждым днём. Тёмные круги из-под его глаз вообще перестали сходить, а ноги и руки постоянно ныли от нагрузки. Омега мог за целый день ни разу в окно не успеть посмотреть, не говоря уж о том, чтобы привести себя в порядок. Голову помыть — и то было некогда. Сокджин же, научивший его правильно пеленать и греть смеси на первом месяце жизни младенца, мог посочувствовать ему только по созвону. Его архаровцы друг за другом приносили из сада всё новые и новые болячки, от которых потом чихала вся семья. Обвешанный соплями, он гундел в камеру телефона: — Да, лапуля, такая она, наша омежья доля. Нурофен давал? — Давал, — с безнадёгой в голосе шелестел Чимин, — Ничуть не лучше. — А он переворачивается уже? — Да. Несколько раз уже было. — А, вот оно что, — Сокджин шумно высморкался в необъятных размеров клетчатый платок, — Скачок роста у него. — Чего? — Скачок роста. Всё, чему он учится — голову там держать, переворачиваться, ходить — это всё, типа, так называется. И в каждый их этих скачков они бесятся. — И сколько по времени этот... Скачок длится? — Вроде дня два-три... Но у всех же по-разному, сам понимаешь. Чимин только утёр лицо ладонью, особенно задержавшись на глазах, которым стало очень мокро. Ему хотелось плакать от бессилия и усталости. От старшего омеги это не укрылось. — Эх, рыба моя, — сочувственно протянул он, — Если тебе станет легче, скажу, что если дотерпишь до года, дальше заматереешь настолько, что даже если из моря Годзилла вылезет — ты её пинками обратно загонишь. Ничего уже не страшно будет. Легче от его слов не стало. Чимин шмыгнул носом, скомкано попрощался и разъединился. Завтра он сводит сына к педиатру, попытается не поехать кукухой окончательно от его криков, а потом... Потом он всё же наберёт маму. Надо что-то с этим делать. Ему нужен сон. Ему нужно снова почувствовать себя человеком. — Ну не плачь... — стонет Чимин, вытаптывая круги в ворсе ковра, — Ну не плачь, пожалуйста... Ну почему ты плачешь, а? Ты же меня с ума сведёшь! За что ты так со мной? Я тебя шестнадцать часов из себя выталкивал, чтобы ты теперь меня в гроб загнал? Ну чего тебе не хватает? Сейчас я сам заплачу, посмотрим, кто умеет громче! Повторяемые нараспев уговоры собственного вольного исполнения наконец-то дают свои плоды. Сначала Даоль вместо плача начинает кряхтеть, потом сопеть, а потом и вовсе замолкает. Чимин останавливается посреди комнаты, боясь лишний раз громко вздохнуть. Маленький альфа плямкает губёшками и смежает веки с ресницами оленёнка Бэмби. Омега перестаёт его качать и просто стоит и смотрит, как засыпает сын. Сон этот хрупкий, как корочка на крем-брюле — одно неосторожное движение, и в доме снова воет пожарная сирена. Ещё долго Чимин не может тронуться с места, но всё же решается сделать осторожный шаг. Потом ещё один. Потом ещё. В кроватку он укладывает сына с осторожностью сапёра на спецзадании. Даоль распластывается на простынке с динозавриками и шмыгает носом во сне. Измученный омега замирает над его кроваткой, сонно моргая слипающимися веками. Ему остаётся только аккуратно отползти на свой диванчик в детской, свернуться на нём клубочком... Может, удастся урвать хотя бы с часок сна и покоя... Опуская гудящую голову на маленькую подушечку, Чимин берёт с тумбочки телефон. На экране всплывает уведомление от Джошуа, но прочесть его омега не успевает. За стеной детской раздаётся громыхание, как от падения крупного тела, стена сотрясается, а затем за ней кто-то взрывается хохотом. И уже через секунду этот хохот тонет в рёве пожарной сирены. — Твою мать! — в сердцах выпаливает Чимин, со стоном отчаяния снова приводя себя в вертикальное положение. Омега сгребает орущего младенца и сердито топает с ним в прихожую. Время было уже за полночь, а их новые соседи, судя по всему, считали себя совами, хотя на деле являлись форменными дятлами. В висках стучит болью от детского плача и недосыпа, и Чимину кажется, что ещё немного, и Даолю придётся расти с отцом потому, что омега сейчас поубивает этих ржущих мудаков за стенкой и отправится в тюрьму. Нужная дверь сразу справа по коридору. Игнорируя звонок, Чимин молотит в неё ногой. Даоль заходится новой трелью, и Паку закладывает ухо. Он пытается кое-как его укачать, но выходит из рук вон плохо, потому что эти самые руки трясутся от злости и бессилия. Дверь открывается, и сердитый взгляд омеги упирается в широкую грудь в чёрной футболке. Чимин поднимает глаза и видит перед собой лицо молодого, очень коротко стриженного альфы. Тот удивлённо осматривает нежданного гостя с головы до ног. — Э-э... Здрасте, — осторожно говорит он, — Чем могу... — Вы на часы смотрели? — выпаливает Чимин, — Какого хрена? Что у вас там за цирк со слонами? — Цирк? — Люди вокруг вас спать пытаются! — Что? Мы вам помешали? Альфа выглядит обескураженным. Честно говоря, Пак больше ожидал борзого посыла нахер прямо с порога и готовился серьёзно ругаться. Заряд его гнева разбивается об это стыдливое "помешали", и омега дальше говорит хоть и сердито, но уже не так зло: — Вы мне ребёнка разбудили. Вы хоть представляете, как трудно их укладывать? Из глубины квартиры раздаётся: — Кто там, Гук-и? Альфа оборачивает и кричит через плечо: — Я тебе говорил, что вешать часы в такое время не стоит? Мало того, что сам навернулся, так ещё и соседей взбаламутил! Он переводит взгляд на Чимина и растерянно улыбается. — Бога ради, простите великодушно. Такого не повторится. Мы не знали, что... — Ой, здрасте! Из-за плеча альфы вырастает ещё одна голова. Чуть более лохматая, но куда более наглая. Она смотрит на Чимина совершенно открыто и безо всякого стеснения раскосыми чёрными глазами. — Забор покрасьте, — раздосадованно буркает Чимин, — Будьте добры хотя бы ночью не падать с таким грохотом. Он прижимает голову Даоля за затылок к своему плечу, раскачиваясь на месте. Гнев так толком излить и не удалось, осталась только смесь раздражения и опустошённости. Ухо, в которое ему орёт сын, уже совершенно перестало слышать. Чимин с тоской думает, что оглохнуть насовсем из разряда страхов перешло в разряд заманчивых перспектив. Второй альфа, который наглый, выныривает из-за плеча друга. Он смотрит на кричащего младенца, и на его лице расплывается умилённая улыбка. — Мы разбудили вашего птенчика? — растроганно сюсюкает он, — Кто это у нас тут такой плакса? Он делает шаг по направлению к омеге, а тот делает шаг от него, прижимая ребёнка к себе. — Не подходите, — угрожающе шипит Чимин. Альфа миролюбиво поднимает руки, показывая большие ладони с длинными пальцами, будто говоря, что у него нет ни оружия, ни злых помыслов. — Простите нас, дураков, — примирительно говорит он, — Мы не специально. Разрешите загладить вину. Брови Чимина сходятся на переносице. — Загладить? Чего? — Дайте его мне. На минутку. Омега фыркает от возмущения. — Ишь чего удумал, — щурит он глаза, готовясь отбиваться, если того потребует ситуация. — Всего на минутку, — мягко упрашивает его альфа, — Дети меня любят. Я никуда с ним не убегу. Пожалуйста. — Это правда, — вторит ему тот, первый, — У него вообще магия какая-то. Колдун ебуч... В общем, не бойтесь. Чимин растерянно переводит взгляд с одного альфы на другого. Преступно беспечно было бы доверять людям, которых видишь впервые в жизни, и тем более, доверять им нечто столь нежное и хрупкое, как собственный ребёнок. Но в запахе ни от одного из них омега не чувствует угрозы, даже призрачной. А он так устал. Устал, хочет спать и, кажется, теперь глухой на одно ухо. Ещё несколько мгновений он топчется на месте, но всё же решается. В конце концов, это же они разбудили Даоля. Пусть "загладят вину", если своих ушей не жалко. Второй альфа берёт младенца на руки аккуратно, но не с такой опасливой ответственностью, как у Джошуа, которая делает все суставы деревянными от боязни что-то сломать, а так, будто всю жизнь этим занимался. Он мягко укачивает маленького альфу и заглядывает ему в крошечное личико. — Кто тут у нас такой горластый? — щебечет он, подпирая затылок Даоля локтем, — Кто тут не хочет спатоньки, как хороший мальчик? Истошный плач плавно перетекает в негромкое подвывание. Красное и сморщенное от криков личико младенца уставляется на незнакомца своими круглыми серыми зенками, как на какое-то чудо-юдо. — Ты же уже такой большой мальчик, — увещевает его альфа, — А плачешь, как маленький. Ай-я-яй, как не стыдно, как не стыдно!.. Повторяя это своё "не стыдно", он очень театрально качает головой, будто ребёнок в состоянии понять его речь. Но хотя тот явно ещё слишком мал, чтобы хоть чего-нибудь устыдиться, он внимает. Наверное, не столько словам, сколько голосу — низкому, глубокому, бархатно-вкрадчивому. Даоль кряхтит, пуская слюни, и тянет в рот палец. Чимин, не веря своим глазам, тихо обалдевает, глядя, как сын успокаивается в руках совершенно незнакомого человека. Он не был тем ребёнком, которые спокойно даются в руки кому ни попадя. Даже пока его держал Чимин, он мог зайтись плачем, если к нему хотя бы тянулся кто-то посторонний. — Ну вот, видишь, какой ты теперь стал хороший, — широко улыбается альфа, — Ты же будешь умницей и пойдёшь спатоньки? В своей уютной мягкой кроватке, да? Как же хорошо в своей кроватке! Младенец пускает пузыри, сонно смежая веки. Чимин переводит взгляд на того альфу, что открыл ему дверь, и тот с улыбкой пожимает плечами. — Я же говорил, — тихо замечает он, — Магия. Второй альфа осторожно передаёт ребёнка омеге. Тот прижимает его к груди и смущённо смотрит в его лицо. Ему было уже неловко от своей вспышки несколькими минутами ранее. — Как вы... Ну... — начинает он, но решает не сотрясать воздух, чтобы не потревожить задремавшего сына, — Спасибо, наверное... Альфа по-мальчишески морщит нос. — Не стоит, — шёпотом отвечает он, — Это меньшее, что я мог сделать. Извините ещё раз. Мы будем потише. Именно в этот момент из-за угла коридора, от лифта, выруливает знакомая долговязая фигура. Запыхавшийся Джошуа приглаживает рукой растрепавшиеся локоны и воодушевлённо улыбается. Увидев своего омегу в компании двух молодых ребят, он пробуксовывает. Улыбка его стухает. — Минни, в чём дело? — сурово сдвигает брови альфа, — Чего им от тебя надо? Парни синхронно оглядываются на мужчину. — Доброй ночи, господин Пелегрино! — сдержанно кивает тот альфа, которого его друг назвал "Гук-и". Джошуа в несколько широких шагов преодолевает коридор и вклинивается между Чимином и молодыми альфами, непрозрачно намекая на весьма толстые обстоятельства. — Чего вы хотели от моего... — Дорогой, тише! Чимин трогает мужа за локоть и страдальчески морщит лоб, кивая на сопящего у него на руках сына. Тот осекается. — Мы уже уходим, — шепчет альфа, так ловко убаюкавший младенца своим голосом, и тянет друга за футболку обратно в квартиру, — Спокойной ночи, господин Пелегрино! Дверь за ними закрывается с тихим щелчком. Чимин направляется в детскую, чтобы поскорей уложить Даоля в кроватку, оставляя мужа в прихожей. Аккуратно опустив его на простынку, омега ещё пару минут зависает, рассматривая спящее личико сына. Такое безмятежное, будто это и не он всего несколько минут надрывался так, словно его режут. И что такого сделал этот молодой прохвост, чего не смог сделать сам Чимин? Он ведь ровно так же и качал, и разговаривал, ни разу не повысив голоса... Колдун ебуч... И правда. На кухне омегу уже дожидался Джошуа. — Чего они хотели от тебя? — выпаливает он, едва Чимин появляется в дверях. — Они — ничего, — устало качает гудящей головой Пак, пока лезет в аптечку за таблеткой, — Я хотел с ними поругаться из-за того, что они шумели, но не получилось. А откуда они тебя знают? — Студенты, — альфа скрещивает руки на груди, — С финансового. Чон и Ким. Так а почему не получилось? Чимин вкратце пересказал ему всё то, что произошло в коридоре, параллельно раскусывая таблетку и запивая её тёплой водой. Джошуа, выслушав его, только хмыкает. — Это было... Как же это слово, — он щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить, — Типа как... Опасно с твоей стороны. — Легкомысленно? Беспечно? — лениво подсказывает ему Чимин, подпирая голову рукой. — Да, — кивает Джошуа, — Беспечно обращаться за помощью к чужим альфам. — Я не шёл к ним за помощью, — Пак утирает лицо рукой, — Я шёл ругаться. — Больше не делай так, — с нажимом говорит альфа, — Это опасно. Именно опасно, а не другое слово. — Что именно? — Они же альфы! А ты — беззащитный омега с ребёнком на руках! Кто знает, что могло прийти им в голову? Чимин вздыхает. — Да я бы к самому чёрту за помощью обратился, чтобы Даоль наконец заснул, — невесело усмехается он, — Это тебе там хорошо, в своём номере, в тишине и покое. Легко рассуждать, когда над ухом не гремит иерихонская труба. Джошуа поджимает губы. — Минни, я работал, — уязвлённо говорит он, — Не развлекался. Чтобы у вас с сыном всё было... — Да знаю я, — устало отмахивается Чимин, — У тебя свои проблемы, у меня свои. Только не указывай мне, как обращаться с ребёнком, окей? Ты можешь сбежать от его воплей, а я не могу. Лучше уж хоть какая-то помощь, чем вообще никакой. Чимин отворачивается от мужа, пряча взгляд. Тот смотрит на его поникшие плечи, подходит и обнимает со спины. Его руки оборачиваются поверх чиминовых, прижимая их к телу. — Минни, не обижайся на меня, — бормочет он, — У меня правда было много работы. Но теперь станет лучше. Я буду дома каждый вечер. Я помогу тебе с Даолем. Я же люблю тебя, детка. Джошуа царапает щетиной щёку омеги, неуклюже ласкаясь, как большая собака, не понимающая, насколько она большая. Чимин цепляется за его руку своей. — Каждый вечер? И на сколько тебя хватит? — саркастически хмыкает он. Альфа цокает языком. — Что мне сделать, чтобы ты поверил, что всё будет хорошо? Он разворачивает омегу к себе и обвивает руками талию. Пак утыкается носом в его плечо. Несмотря на то, как он раздобрел после родов, Джошуа всё равно был слишком огромным, и Чимин утопал в его медвежьих объятиях. Альфа вдыхает запах его волос над ухом. По понятным причинам омега пахнет в основном молоком. — М-м? Минни? — урчит Джошуа, раскачивая его на одном месте, — Скажи что-нибудь. Чимин чуть царапает ткань на рукавах его рубашки. — Сейчас я хочу только спать, — обессиленно выдавливает из себя он, — Отвезёшь нас завтра в больницу? Я записал Даоля на осмотр. Джошуа шумно вдыхает воздух у его виска и чмокает в него омегу. — Хорошо, — с готовностью соглашается он, — Мир? Он поднимает руку с оттопыренным мизинцем. Чимин, несмотря на усталость, невольно улыбается. — Мир, мир, — он цепляет своим мизинчиком мужнин, — А сейчас спать. В душ только сходи. Хочется верить, что раз уж благоверный сказал, что всё будет хорошо, то так и будет. Да только Чимин уже не настолько молод, чтобы позволять себе быть восторженным беспечным одуванчиком. Когда на тебе висит ответственность за маленького человека, которого нужно не просто вырастить и выкормить, как цветок, но и попытаться сформировать какую-никакую личность, которую потом выпускать в люди, нельзя ни в чём быть уверенным на сто процентов. Но верить хочется. За чёрной полосой ведь всегда следует белая. Проблема только в том, что полосы эти очень разной ширины.

***

Чимин стягивает с себя большие резиновые перчатки и утирает пот со лба. В ванной витает приятный и обнадёживающий запах чистоты и дезсредств. Остаётся только ополоснуть раковину и плеснуть холодной водой на лицо, прогоняя прилившую к нему кровь и смывая солёный пот. После визита к педиатру, который подтвердил предположение Сокджина о скачке роста и на всякий случай выписал ещё витаминок, Чимин всё же позвонил матери и признал своё полное поражение. После ночного концерта Даоля ему пришлось смириться с тем, что он жук-невывожук, и позорно попросить помощи у молодой бабули. Мама слегка попинала его словесно, но добивать не стала. Уже через три часа она стояла на пороге со своим небольшим чемоданчиком и сбрасывала в прихожей запылённые туфли с громогласным "и где тут моя сладкая тыквочка?". Чимин упал лицом в подушку и слился с кроватью в сладком сне почти на сутки. Его измотанный, полностью выпитый организм не давал ему продрать глаза больше двадцати часов, будто боялся, что такой роскоши не увидит ещё долго, и потому налил все части тела свинцовой тяжестью и приковал себя к матрасу будто железными цепями. Первое время Чимина кусала совесть. Из-за отсутствия в измождённых натруженных руках вечно плачущего груза он чувствовал непривычную пустоту и то и дело поднимал их к груди и тут же опускал. Ему казалось, что он ужасный родитель и настоящий предатель из-за того облегчения, которое почувствовал, когда мама забрала на себя львиную долю его страданий. Впрочем, он не мог не признать, что та обращалась с младенцем не в пример ловчее. Он будто даже и плакать стал поменьше. А может, это из-за того, что тот самый "скачок" успешно прошёл, и Даоля больше не плющило с такой силой. — Вы можете отдавать мне его на выходные, — заявила Чимину мама, когда они сидели вечером на кухне и гоняли чаи. Джошуа, несмотря на своё обещание быть дома каждый вечер, снова задержался в университете. Омеге оставалось только поцокать языком на его извинения в сообщениях и многочисленные сердечки и отложить телефон экраном вниз. — Не знаю, — задумчиво протянул он, вороша ложкой чаинки на дне кружки, — Правильно ли я поступаю. — Конечно, правильно, — фыркнула мама, — Я что, чужой тебе человек? Чего ты боишься? Если ты опять про заразу, то... — А ты меня тоже отдавала бабушке с дедушкой? — перебил её Чимин. Мама покачала головой. — Не было необходимости. Хотя они просили. — Почему не было? Мама протянула руку и погладила сына тыльной стороной ладони по щеке. — Ты был очень спокойным малышом, — расплылась в улыбке она, — Бывало, сядешь в свой манежик и часами там возишься. Губки пельмешками, а лицо серьёзное, будто не кубики собирал, а ракету строил. А внучек... Мама сочувственно вздохнула. — Внучек непростой получился. Егозистый. Ну ничего. Где наша не пропадала. Поднимем. А ты не унывай. Мамка рядом. Остаток недели Чимин провозился с сыном сам, а на выходные всё-таки предоставил возможность бабуле потетёшкаться с внучком. Придя домой, он вдруг понял, как много там надо было сделать. За всё время своего родительства он обслуживал в основном потребности ребёнка и не заметил, как засрал квартиру по самый потолок. Первый выходной ушёл на отмывание кухни и детской. Супружеская спальня пострадала намного меньше, ибо Чимин чаще спал на диванчике рядом с ребёнком, а Джошуа пропадал в отеле. Воскресенье же омега посвятил прихожей и гостиной, а завершил всё мероприятие ванной комнатой. Теперь по всей квартире царила вдохновляющая чистота, поясница ныла, а по вискам текли солёные капли, но Чимин чувствовал себя на таком подъёме, какого не ощущал уже давно. Оказывается, для этого всего лишь-то и надо было, что просто взяться за протянутую руку помощи. Но нет же, игнорировал, старался, тянул на себе вагоны. Он же всё может, он сильный, он всё сам... — Ну и болван же ты, Пак Чимин, — усмехнулся в пустоту омега, утираясь краем полотенца. — Почему болван, Минни? Чимин аж подпрыгнул на месте от неожиданности и едва не стукнулся лбом об шкафчик, висящий над раковиной. — Боже.... — выдохнул он, хватаясь за грудь, — Нельзя же так подкрадываться, Джошуа. Напугал. Руки альфы обвивают его за талию, а сам он прижимается со спины. — Прости, персик, — урчит он, утыкаясь носом в волосы на макушке омеги, — Так почему болван? — Да так, мысли вслух, — отмахивается Чимин, укладывая свои руки поверх мужниных, обнимающих его поперёк груди, — Не ждал тебя сегодня так рано. — Сюрприз, — усмехается Джошуа, — Ты так постарался сегодня. Всё блестит. — Да уж, — хмыкает Пак и пытается вывернуться из его хватки, — Пусти, мне надо помыться. Но Джошуа не двигается с места. А при разнице их габаритов Чимину пытаться его пошевелить — всё равно, что со столбом телеграфным бодаться. — Не надо. Альфа жадно тянет ноздрями аромат молока. Он вжимается в своего омегу плотнее и касается губами щеки. Большие руки накрывают грудь под майкой. — Я весь вспотел, — вяло пытается отбиться Чимин, чувствуя, как его заволакивает густой подавляющий аромат альфачьих феромонов, — Да и ты только с работы. Не мешало бы... — Неужели ты брезгуешь запахом моего тела? — рокочет ему в ухо Джошуа, — Раньше он тебе нравился. У тебя же не появился кто-то, кто пахнет для тебя лучше? Чимин только усмехается. Эти "ревновашки" часто становились элементом их прелюдий. Поводов к ревности у Джошуа хватало — на сладкое личико Чимина и его фигурку засматривались многие. Ревнующий Джошуа в постели становился прямо-таки зверем. Каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждой фрикцией он раз за разом доказывал, что Чимину не найти никого лучше. Никого, кто любил бы его так же страстно и ненасытно. — Те мальчишки же больше не приставали к тебе? Паку требуется секунд пять, чтобы понять, о ком говорит альфа. Запоздало до него доходит, что тот говорит о соседях. Тех двоих шумных парнях. — Они младше меня лет на десять, — цокает языком омега, — Окстись, дорогой. — Смотри мне. Джошуа обхватывает Чимина под подбородком, прижимая его затылком к своей груди. Его возбуждение красноречиво упирается омеге в крестец. Свободной рукой альфа ныряет за пояс его домашних штанов и оттягивает резинку трусов. Он действует быстро и слаженно, не скрывая своего вожделения. Омегу ведёт от этого, и когда пальцы Джошуа раздвигают половые губы и потирают чувствительную плоть, она тут же начинает сочиться соками. — Ты мой, Минни. Чимин распахивает сочные губы в немом стоне и царапает властно сжимающие его руки мужа. Вот так налетел прямо с порога, закружил, сломал, подчинил... Страсть Джошуа — она такая: яркая, внезапная, порывистая. От неё кожа покрывается горячими мурашками, а низ живота сводит в предвкушении и нетерпении. В такие минуты задвигаются на задний план все обиды и недомолвки, вызванные долгим отсутствием мужа дома, и слова старшего омеги о том, как всё неприглядно это смотрится... Плоды этой страсти сейчас сидят у бабушки и смотрят вместе с ней мультики по телевизору. Джошуа захватывает губами приоткрытые губы Чимина и беззастенчиво вторгается между них языком, пока его пальцы двигаются внутри. Омега чуть расставляет дрожащие ноги с ватными коленками. Он течёт мужу на пальцы и сдавленно стонет ему в рот, когда тот оглаживает влажными скользкими подушечками клитор. Чимин теряется в чувствах и теряет бдительность, не замечая, как майка оказывается задранной до груди. А когда замечает, тут же сжимается и пытается одёрнуть её обратно, неловко прикрываясь руками. А ведь они ещё и напротив зеркала... Вот же неприятность... — Джошуа... — хнычет Чимин, но альфа заглушает его стон новым поцелуем. Надо ли говорить, что у омеги не было ни сил, ни времени на приведение себя в форму после родов. Бывало, он за целый день спины не разгибал, нянча младенца, о каком времени на себя могла идти речь? Первые месяцы Пак даже думать не успевал об этом, но когда у него появлялось время на рефлексию, на него накатывало уныние. Его животик, его гордость, эти вызывающие сухие формы без грамма лишнего жирка... Теперь это был мягкий пельмешек без намёка на рельеф. Чуть дряблый, чем-то похожий на сдутый шарик, с целым лесом из мраморных прожилок-растяжек по самому низу. Чимин едва ли не все свои свободные минуты с тоской рассматривал его в зеркале, переминая кожу и собирая пальцами складки, чем доводил себя отчаяния. Ещё будучи беременным, он не мог не понимать, что так и будет, но... К этому невозможно было по-настоящему подготовиться. Ни морально, ни физически. Любимые джинсы-скинни больше не налезали на располневшие бёдра, а маленькие маечки теперь стали давить в талии, на которой раньше висели. В один прекрасный вечер, когда Даоль уже спал, Чимин, тихо давясь слезами, изрезал всю свою старую одежду ножницами. В ворохе обрезков его и застал Джошуа, вернувшийся из университета. Омега не хотел показывать ему свою слабость и глухое недовольство собой, но расплакался в мужнино плечо, ненавидя себя ещё больше. Он был уверен, что альфа, когда-то соблазнившийся его точёной фигурой, разочарован в нём. Но тот так просто сказал, что омеге всего лишь нужна одежда побольше и что он не понимает, в чём конкретно заключается трагедия, что Чимин разрыдался ещё сильнее. Уже от осознания, что рядом с ним такой чуткий любящий человек, которому не важно, что омега изменился и уже никогда не станет прежним. — Не стесняйся, Минни, — Джошуа лижет его за ухом, — Тут только ты и я. Ну же... Давай уберём это... Он стягивает пропотевшую майку через голову Чимина, а его самого толкает вперёд, заставляя упереться руками в раковину и нависнуть над ней. Рукой он двигает ещё резче, трахая пальцами сочащееся влагалище. Набухшие складочки начинают мелко пульсировать от притока крови. Джошуа ласкает клитор, вырывая из груди Чимина дрожащие вздохи и заставляя его отставлять задницу сильнее назад. Они не спали вместе с момента рождения сына. Сначала Чимин восстанавливался после тяжёлых родов, потом не спал ночами, и в целом было совсем не до того, хотя альфа прижимался к нему то и дело вот так, как сейчас. У омеги просто не было сил и двоилось в глазах. Порой он едва мог доволочь ноги до дивана, чтобы просто упасть и уснуть. Но теперь Джошуа ломал его своими уверенными собственническими ласками и упирающимся ему между раздвинутых ягодиц через форменные брюки членом. Чимин сам помогает ему стянуть с себя штаны с промокшими трусами и позволяет им упасть на пол под ноги. — Резинки... — лепечет омега, — Второй ящик сверху... Джошуа отвлекается, чтобы дотянуться до узкого шкафчика в углу ванной. Он извлекает оттуда блистер с кругляшом. Вложив его в зубы, он наваливается на омегу и давит ему на загривок, заставляя опустить голову. — Минни, встань на носочки... Чимин подчиняется. Он выгибает спину и отставляет попу, роняя себя грудью вниз. Муж проникает в него сразу на всю длину и подхватывает под тазовые косточки удобнее для себя. — Мой сладкий персик, — хрипит он возбуждённо, легонько шлёпая омегу по ягодице. Альфа натягивает его на себя, сразу набирая темп. Смазка хлюпает при каждом толчке, а отяжелевшие от желания яйца шлёпаются о попу омеги. Чимин чувствует, как жёсткие волосы на лобке мужа трутся в ложбинке между его ягодиц, и подмахивает ему, двигая бёдрами навстречу. Он уж и забыть успел, каково это — желание, страсть, жаркий секс вне постели... Пусть место и не самое экстремальное, как, скажем, примерочная в магазине одежды, где они как-то сделали это прямо перед зеркалом, но тоже неплохо. А уж ощущение собственной желанности, такое, когда тебя хотят, даже когда ты уставший и вспотевший после выдраивания квартиры до блеска, да ещё и раздавшийся вширь после родов... Это стимулирует покруче любого афродизиака. Джошуа нещадно дерёт Чимина сзади, наполняя звучными шлепками тесное пространство ванной комнатки, где они отскакивают от кафельных стен с гулким эхом. Смазка щекотно течёт по внутренней стороне бёдер, а у омеги против воли закатываются глаза. Особенно когда альфа сжимает его локти, заводит их за спину и дёргает на себя, засаживая до самого корня. Кажется, он достаёт даже до матки. — Джошуа... Джошуа... — стонет Чимин, — Боже, да, ещё!.. Сильнее!.. Альфа перехватывает его локти одной рукой, а другой накрывает низ живота Пака. Так ещё ярче чувствуется, насколько он глубоко. — Потри клитор, — просит Чимин, откидывая голову на грудь мужа. Тот охотно выполняет просьбу. Трахая омегу на пределе своих возможностей, он ласкает его спереди, а ртом присасывается к шее, жадно и голодно. Чимину, находящемуся на пороге оргазма, всё равно, что могут остаться следы. Он слишком давно не чувствовал этого сметающего всё на своём пути торнадо в собственной груди и этой сладкой горячей пульсации внизу живота, которые ему дарило такое вот несдержанное совокупление, будто они не люди, а звери в дикой саванне. Кончая на члене Джошуа, Чимин выгибается оглоблей, вжимаясь затылком в грудь мужа и сдавливая его своими стенками внутри. Альфа хрипит, впиваясь в нежную кожу омеги короткими ногтями и оставляя на ней следы. Он толкается в него сквозь оргазм, пока разбухшая от прилившей крови киска жадно сокращается, лаская его плоть. Узел под головкой быстро раздувается, сцепляя их вместе. Чимин, чувствуя его в себе, вздрагивает повторно. Секс с узлом от просто секса отличало то, что оргазм, вернее, его "послевкусие" растягивалось ещё минуты на две, доставляя удовольствие обеим сторонам. Главное его предназначение было, конечно, заткнуть собой влагалище омеги, чтобы вся сперма осталась внутри, но этот "бонус" в виде кайфа не мог не радовать. А когда член защищён презервативом, можно оставить себе кайф без нежелательных последствий. Джошуа обнимает размякшего Чимина и катает между пальцами его затвердевшие соски. Омега чуть подёргивается от остаточных импульсов и забывает о неприятном для себя виде собственного тела. Он прикрывает глаза и пытается унять сбившееся дыхание. Джошуа настиг его, взболтал и выпил, и теперь он, оглушённый и удовлетворённый, облизывает пересохшие губы, держась напряжёнными пальцами за край раковины. — Что на тебя нашло? — хрипло спрашивает он, пока муж горячо дышит ему в затылок. — Почему мне нужен повод, чтобы заняться любовью со своим омегой? — просто парирует альфа. — Да, но... Мы уже так давно... — Да, давно. Я соскучился. Чимин чуть ёрзает на его узле, чувствуя, как он трётся внутри. — Даже несмотря на то, что я... Он осекается. — Что, Минни? Вместо ответа Пак берёт его ладони в свои и кладёт их себе на живот, сжимая своими поверх. Джошуа цокает языком. — Опять ты об этом, — вздыхает он, — Я же говорил, что мне это не важно. — Все так говорят, — не сдаётся Чимин, — А потом находят себе молодых и стройных. Джошуа сгребает его и прижимает к себе. — Я не все, — опаляет он громким шёпотом ухо омеги, — Ты меня обижаешь, мой персик. Узел начинает понемногу опадать. Чимин переступает с ноги на ногу, но альфа притискивает его теснее. — Ты же помнишь, что я люблю тебя, Минни? — Помню, помню, — отбрыкивается Пак, — Пусти, я хочу наконец-то стать на всю стопу. У меня ноги затекли. Джошуа разжимает объятия. Обмякший член выскальзывает из тела омеги. Чимин со вздохом выпрямляется и потягивается, прохрустывая позвонки в затёкшей спине. Теперь тело ноет не только от уборки. Но эта усталость будет поприятнее, чего уж говорить. Подбирая с пола вещи, Чимин чувствует, как между ног вязко течёт. Для смазки слишком много, и он лезет себе между ног рукой. Собрав пальцами текущую жидкость, он бросает на неё мимолётный взгляд... Точнее, хотел бросить его мимолётно. Но вглядевшись, понял, что это ни черта не смазка. Омега резко оборачивается на Джошуа. На лице его мужа застыло выражение, от которого у Чимина внутри всё оборвалось. А когда он заметил на закрытой крышке унитаза нераспечатанный презерватив, ему показалось, что под его ногами провалился пол. — Ты... Ты что... — распахнув глаза, закипает Чимин, но Джошуа его перебивает: — Я сделал это, потому что люблю тебя, Минни. Пак в мгновение задыхается от шока и гнева. — Ты хоть соображаешь, что натворил? — кричит он, — О какой любви ты мне говоришь? Ты смерти моей желаешь? Джошуа пытается взять его за плечи, но Пак отмахивается и выворачивается, прижимая к груди поднятую с пола одежду. — Ты не понимаешь! — втолковывает ему альфа, — Ты побоялся бы и отказался, если бы я предложил тебе напрямую! Но мы будем счастливы! Мы будем одной большой семьёй! Ты же сам говорил мне, что хочешь семью, так ведь? — А сейчас у нас что?! — заходится Чимин, — Ты решил, что я недостаточно заебался? Что два часа сна за день — это слишком большая роскошь для меня? — Минни... — О таком надо говорить, Джошуа! Надо спрашивать меня! В конце концов, это меня разрезали на той кушетке, а не тебя! — А мои желания для тебя ничего не значат? Я говорил тебе, что хочу много детей, и ты не возражал! — Твои желания загонят меня в гроб! Это были мои первые роды, Джошуа! Меня никто не готовил к тому, что это настолько больно! Тебе-то этого точно никогда не почувствовать на себе! Альфа тянет к Чимину руки, но тот бьёт его по ним, не пуская. — Не трогай меня! Лицо Джошуа наливается багрянцем. — Ах, не трогать тебя? Помнится, ещё пару минут назад ты просил меня не останавливаться, когда я тебя трахал! К глазам Чимина подступают слёзы. — Да! Просил! Когда думал, что ты меня уважаешь как личность, а не пользуешь, как свиноматку! Омега протискивается мимо мужа. По пути он срывает с крючка на двери халат и кутается в него, пряча обнажённое тело от горького осознания, свалившегося на него с неба. Альфа рычит в потолок, запрокидывая голову. — Знаешь, Минни, я уже не знаю, чего ты хочешь! У тебя семь пятниц на неделе! Сейчас ты хочешь одного, а через минуту другого! Я не успеваю уследить за всеми переливами твоего настроения! Чимин резко разворачивается на пятках. Его скулы полыхают от злости, а нижняя челюсть прыгает. — Я никогда не хотел, чтобы ты не считался со мной и подтирался моим мнением, — звенящим голосом проговаривает он, — Можешь сколько угодно сетовать на мои омежьи гормоны, но из ума я ещё не выжил и помню, что и когда говорил. — Так чего ты хочешь сейчас? — всплёскивает руками Джошуа. К горлу Чимина подкатывает. Слёзы прорываются наружу и сбегают по щекам. — Сейчас я просто не хочу тебя видеть. Не давая себе испугаться и дать заднюю, Чимин сжимается, втягивает голову в плечи и ускользает в спальню. Он не знал, что на это скажет альфа, и внутренне готовился к взрыву. В спальне он падает на кровать и сворачивается клубочком, слушая своё колотящееся сердце. Он чутко ловит все звуки за дверью. Ещё никогда они не ругались настолько сильно, и Пак слабо представлял, как поведёт себя альфа. Прошла минута, другая... А потом отчётливо хлопнула входная дверь. С этим хлопком схлынул страх, уступив место полной опустошённости в душе и на сердце. Чимин горько вздыхает. Он садится на кровати и отодвигает от стены прикроватную тумбочку. На её задней стенке имеется скрытый рычажок, нажатие на который выталкивало потайной отдел. Совсем небольшой, много там не спрячешь... Но омеге много и не надо было. Он достаёт из скрытого ящичка блистер неприметных белых таблеток. Они поселились там примерно с пару месяцев назад, когда Чимин понял, что любая его неосторожность в постели запустит этот ад по новому кругу. И чем больше Джошуа донимал его разговорами о "большой семье", тем чаще думы омеги вызывали в мозгу этот тайник. И вот он понадобился. Как ни гадко это было осознавать. Чимин раскусывает горькую таблетку и глотает её насухую. Он не готов. Он просто не готов проходить это снова.