Свидание вслепую

Когда солнце оторвалось от воды, мы все еще стояли у перил, держась за руки. Лодка папарацци давно скрылась черной точкой. Снова наступила тишина, нарушаемой только чайками и ленивым шлёпаньем воды о борт. — Знаешь, — Тихо сказал Джонни, глядя на город. — У них там, на берегу, сейчас хаос. Утренние совещания, пробки, кофе в бумажных стаканчиках. А здесь… Он сделал паузу, и я почувствовала, как он сильнее сжал мои руки. — Здесь мы можем просто остаться. Весь день. Не отвечать ни на что. У яхты запас топлива, еды, воды. А у меня… — он пристально посмотрел на меня, и в его глазах, подсвеченных утренним светом, читалось волнение. — У меня есть дико эгоистичное желание украсть ещё один день. Только наш, без всяких лишних мыслей и суеты. Согласна? Я посмотрела на него — на этого человека, который мог одним звонком поднять на ноги пол-Голливуда, а сейчас просил у меня разрешения на побег. Он слегка щурился, глядя на меня против солнца. — А что мы будем делать? — спросила я. — Абсолютно ничего, — он улыбнулся. — И в то же время… всё, что захотим. И мы остались. Холодный утренний душ, и вот я уже бежала на небольшую кухню на нашем корабле. Джонни уже искал что-то в шкафчике. Он вытащил три банки кофе, поставил в ряд и склонил голову. — Это — для гостей, — ткнул пальцем в яркую упаковку. — Пыль в красивой банке. Это — для утра после тяжёлой ночи, — указал на чёрную, без этикетки. — Вышибает мозги. А это… — он взял в руки простую жестяную банку, потёр её о свою рубашку, будто натирая лампу джинна. — Это мои тайные запасы. Вьетнам. Мелкий помол. Пахнет чёрным перцем и шоколадом. Он открыл банку и замер с закрытыми глазами. — Вот. Чувствуешь? Я потянула носом воздух. Пахло действительно необычно и сложно: дымом, землёй, чем-то горьковато-сладким. — Чувствую, — кивнула я. Ручная кофемолка была похожа на антикварный инструмент пыток. Он зажал её между колен, всыпал зёрна и начал крутить ручку с таким сосредоточенным видом, будто заводил двигатель самолёта. Мышцы на его предплечье играли под кожей. Раздавался треск, скрежет, он ворчал что-то себе под нос. Кофе мололся мучительно долго, будто состоял из камня. Наконец, перемолотая горстка перекочевала в ситечко турки. Он поставил её на крошечную горелку и ждал, склонившись над ней. Первые пузырьки появились, и тут его лицо исказилось. — Вот дерьмо! Слишком много воды! Он схватил кружку и стал вычёрпывать лишнюю воду, но сделал это так резко, что брызги кипятка полетели на кафель. Он отпрыгнул, громко ругаясь. Пена в турке поднялась и тут же с громким шипением убежала, залив конфорку чёрной жижей. В кухне повис запах гари и разочарования. Он замер, глядя на лужу. Потом медленно повернулся ко мне. На его лице была смесь досады и растерянности. Я не выдержала и рассмеялась. — Колдовство не удалось? — спросила я, прикусывая губу. — Я не могу быть собранным, когда ты смотришь так… — Как это, так? — Вот так, пристально… С наигранной обидой я отвернулась от него. — Ну и пожалуйста! Не буду смотреть! — конечно, я наврала и продолжала подглядывать. Он вытер лужу на полу салфеткой, помыл руки и начал сначала. На этот раз всё прошло почти гладко. Почти. — Детка, посмотри какая красота получилась в этот раз! — Не буду! Ты же становишься неуклюжим, когда я смотрю! — Ну Марго… — он приобнял меня за плечи. — Ладно, так и быть. Я снова села к нему лицом. И вот, когда он наливал готовый кофе в чашки, его рука дрогнула, и несколько капель упало мне на колено. Он ахнул, бросился вытирать их большим пальцем. — Прости, прости, я просто… чертов рукожоп! И твой взгляд тут совсем не при чем. — Ничего, — сказала я, поймав его руку. — Не обожглась. Кофе был особенным. Густым, как деготь, и горьким, как неразделённая любовь в семнадцать. Я сделала глоток и едва не скривилась. — Ну? — он смотрел на меня в упор. — Мощно, — выдохнула я, чувствуя, как по телу разливается волна тепла, а на языке остаётся послевкусие того самого перца и тёмного шоколада. Он удовлетворённо хмыкнул и потянулся за пачкой блинной муки, которая тут же выскользнула у него из рук и высыпалась наполовину. Вот так блинчики стали вторым актом нашего утреннего спектакля. Он месил тесто в миске венчиком, но так яростно, что брызги летели на стены, на холодильник, на его собственный лоб. Он вытирал их тыльной стороной ладони, оставляя белые мазки, похожие на грим клоуна. Сковорода на газовой горелке раскалилась докрасна. Он плеснул на неё масло, и оно тут же вспыхнуло факелом. Он отскочил, прикрыв меня собой, и резким движением швырнул на пламя крышку от кастрюли. Пламя погасло, оставив в воздухе запах гари и палёного масла. В наступившей тишине мы переглянулись. А потом он начал смеяться беззвучным смехом, от которого тряслись его плечи. И я смеялась вместе с ним, пока не заболели скулы. Первый блинчик прилип, порвался при попытке отодрать и превратился в комок угольной ткани. Второй он перевернул слишком рано, и он остался жидким и бледным. Третий… получился — не круглым, не красивым, но целым. Толстым с одного края, с парой дырочек, но готовым. Джонни положил его на широкую тарелку и торжественно вручил мне. — Шедевр, — объявил он. — «Агония на рассвете». Подаётся с чувством глубокого стыда и каплей мёда, если он, чёрт его побери, не вытечет из этой дурацкой банки. Мёд он действительно чуть не пролил, но удержал. Мы макали в него куски блинчика, и было сладко, как никогда. Если бы моя мама (эксперт по блинчикам) увидела этот «шедевр», у нее бы точно случился приступ. У Джонни на носу осталось пятно муки, а на моем платье — следы кофе. Он отломил кусок, посмотрел на него, потом на меня. — В дорогих ресторанах никогда не подадут такое, — сказал задумчиво. — А жаль… В нём есть душа. — А в твоём кофе — характер, — добавила я. — Да, — он устало улыбнулся. — А ты — моя лучшая команда для разгрома кухни. Он протянул руку и большим пальцем стёр с моего уголка рта крошку. Прикосновение было нежным и небрежным одновременно. В этот момент я поняла: я видела его без грима, сценария. Без света и режиссёра. Видела, как он проигрывает войну кофеварке и выигрывает сражение за один-единственный некрасивый блинчик. И это было важнее любой красной дорожки. Потому что красную дорожку видели миллионы. А этот кухонный пол со следами разлитого кофе, пятно муки на его носу и идиотское бормотание под нос знали только мы. Никакие камеры, никакие журналисты, никакие поклонники не могли украсть этот кадр. Он навсегда остался в нашей памяти под грифом «совершенно секретно», не потому что стыдно, а потому что бесценно. Я вдруг осознала: вот они — те самые шрамы на его руке, о которых он шутил. Вот он — тот самый неуклюжий подросток, который боялся темноты. И вот я — не ярлык «девушка Джонни Деппа», а просто Марго, которая сидит на узкой лавочке в кухне и смеется до боли в скулах. И дело было вовсе не в сексе. Не в количестве поз, не в том, где, как и когда. Дело было в этом: в создании библиотеки общих, никому не видимых моментов. Один кривой блинчик, который западает в душу сильнее тысячи поцелуев под вспышками фотокамер. Одно высохшее пятно кофе на колене — личное послание, которое никто больше не сможет прочитать. Он посмотрел на меня, вытирая руки прямо о наглаженные синие брюки. В его глазах читалось то же понимание, что мы только что пересекли какую-то новую, невидимую границу. — Что? — спросил он тихо. — Ничего, — улыбнулась я, чувствуя, как что-то тёплое разливается под рёбрами. — Просто поняла кое-что. — И каков вердикт? — Вердикт таков, — я отломила ещё кусок блинчика. — Что мне безумно повезло увидеть твой фирменный десерт «Агония на рассвете». И что я ни за что больше не оставлю тебя на кухне без присмотра. Он рассмеялся, и в этот раз смех был лёгким, без тени усталости, что была раньше. И я подумала: вот оно. Настоящая интимность — это не раздевание догола. Это возможность быть смешным, нелепым, проигравшим и все равно любимым. Не за образ, а вопреки ему. И эта мысль была одновременно самой страшной и самой прекрасной за все двадцать пять лет моей жизни. Потом мы решили посмотреть кино, и он, к моему удивлению, нашёл не только кассеты, но и маленький проектор. «Настоящая магия, — сказал он, — не в CGI, а в пыли, танцующей в луче света». Мы затемнили салон, запустили плёнку. Это было что-то древнее — чёрно-белый фильм ужасов про вампиров, где граф ходил в бархатном плаще с таким достоинством, будто это была парламентская мантия. Диалоги были напыщенными, спецэффекты ограничивались струйкой дыма из-за угла и летучей мышью на верёвочке. Сначала Джонни комментировал каждую сцену, пародируя акцент и смеясь над гримом. Его смех был громким, заразительным, отчего я хохотала больше над его реакцией, чем над происходящим на экране. Но постепенно его комментарии становились реже, тише. Его рука, лежавшая у меня на плече, стала тяжелее. Дыхание выровнялось, стало глубже. Я осторожно приподнялась на локте и посмотрела на него. Он уснул, откинувшись на спинку дивана и слегка запрокинув голову. Рот был приоткрыт. Его левое веко подрагивало частой, мелкой дрожью. «Напряжен даже во сне», — промелькнуло у меня в голове. Но теперь это не было просто наблюдением. Это щемящее чувство в груди было чем-то другим. Нежностью? Желанием прикрыть это веко ладонью и дать ему покой, которого не было даже в этой тишине. Я не стала его будить. Выключила проектор, пыль в луче света исчезла, и салон погрузился в полумрак. Я укрыла его пледом, и села рядом, просто глядя, как на его лице играют тени от волн за окном. «I could stay awake just to hear you breathing, Watch you smile while you are sleeping While you're far away and dreaming I could spend my life in this sweet surrender…» — пронеслось у меня в голове. Я ведь всю жизнь так мечтала найти любовь, чтоб как в этой песне: чтобы не хотелось закрывать глаза, лишь бы смотреть на него… И вот, моя любовь была здесь, со мной, слегка сопя и дрожа веком во сне. Он проспал больше часа. Проснулся резко, его глаза на секунду стали пустыми, а потом нашли меня. — Я заснул?! — смутился он. — На самом страшном моменте, — кивнула я. — Граф как раз собирался открыть гроб. — Чёрт, — он провёл рукой по лицу. — Прости. Я, наверное, жутко храпел. — Нет. Только… веко дёргалось. Он замер, потом устало усмехнулся. — Старая привычка, нервы барахлят. Не обращай внимания. — Я обращаю внимание на всё, — тихо сказала я. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом потянулся и привлёк меня к себе, не для поцелуя, а просто чтобы прижать голову к своему плечу. — Это опасно, — пробормотал он, уткнувшись в мои волосы. — Так опасно позволять кому-то всё замечать. Но мы позволили. Весь оставшийся день мы просто были. Он рассказывал истории, каждая из которых была глупее и веселее предыдущей. Я делилась своими, может не такими эпичными, но живыми и милыми. Мы молчали, смеялись, смотрели, как солнце начинает клониться к западу, окрашивая всё в тот же медовый цвет, но теперь с грустью от предвкушения конца отдыха. И когда сумерки сгустились и первые огни на берегу замигали, мой телефон вздрогнул от неумолимого напоминания. Завтра на работу. Да и у Джонни тоже осталась куча дел там, на берегу. Он просто закрыл глаза, на секунду прижавшись лбом к моей щеке. День украденного времени закончился, но навсегда остался в нашей памяти.