Время между нашими жизнями

Кацуки… беспричудный. Бесполезный. Никчемный дурак, заключенный в ловушке прошлого, который имеет все шансы остаться здесь. Наверное, не стоило бить Изуку. Он не делал этого уже долгое время, за исключением взаимно согласованных спаррингов. Но тот опять его не слушал (он никогда, блядь, не слушает!), не соглашался с решением пожертвовать собой. Потому что идеальный и совершенный Мидория вправе заниматься подобным, а умный и рациональный Бакуго этого делать не может. Ах, Каччан, как ты мог? Почему ты так поступаешь? Красивый дурацкий задрот. Кацуки отбрасывает сорняк в сторону: — Ты не можешь решать за меня. Когда-нибудь слышал о свободе воли? Выдыхая сквозь зубы, Изуку сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Бросается на Кацуки, который поднимает руку, чтобы произвести взрыв, но ничего не происходит. Инстинктивно пригнувшись, тот ударяет его головой в живот и отправляет обоих на землю. Кацуки впечатывается в гравий и твердые… хм, мышцы другого парня, который сразу же вскакивает на ноги. Сгребает футболку в кулак и с легкостью поднимает его с земли. Невероятно — даже без своей причуды Изуку способен на подобное. Он пробует атаковать снова, но засранец расслабляет захват и отскакивает, получая удар лишь вскользь. Оставшись без опоры, Кацуки теряет равновесие, но успевает пнуть ногой так сильно, как только может. Изуку спотыкается, и он снова бьет по икрам, добиваясь полного и окончательного поражения. Падая на живот, тот проезжается руками по гравию, зачерпывает горсть и швыряет ее ему в лицо. — О, так ты теперь играешь грязно? — возмущается Кацуки. Зрение постепенно приходит в норму, но глаза все равно слезятся. — Ты начал первым. — Потому что ты решил за меня, поверив в идиотскую сказку! — Учитывая все факты, до сих пор считаешь, что это сказка? — тот снова мрачнеет, из глаз начинают катиться слезы. — Что, если ты подписался на жизнь со мной? Что, если мы не сразу решим эту чертову загадку? Кацуки усаживается рядом, скрестив ноги по-турецки и сосредоточенно глядя на джинсы. Изуку ругается только в особые моменты, когда волнуется или злится, а сейчас, кажется, это смесь того и другого. — Что я сказал тебе, когда Урарака толкала свою пафосную речь? — Что вы, ребята, поможете, если не справлюсь один, — Изуку вытирает глаза и кривится: соль щиплет ободранные ладони. — Но 2А больше нет. Или еще нет. Кацуки заставляет себя смотреть вверх, но куда-то мимо его лица, потому что не в силах вынести появившегося там выражения. В последнее время они с Изуку постоянно зеркалят друг друга, и почти наверняка боль отражается и в его глазах: — Наш класс не может помочь, но я до сих пор рядом. Экстры могут быть другими, но мы с тобой прежние, и перед нами злодей, испортивший нашу жизнь. Изуку невесело смеется. — Ты и я? Каковы шансы? — Довольно высокие, ты, чертов жертвенник. — Эй! Спрятав усмешку за кашлем, Кацуки думает, что они всегда были вместе. Каждый день он оставался рядом, чтобы успеть помочь. Не весь класс, а он один. — Кроме того, это друзья, а не экстры. — Как угодно, — отмахивается он, — скоро мы снова увидимся. А пока перестань ныть и помоги мне решить загадку. — Нужно было лучше подкрепиться, — тот поднимается на ноги, — я умираю с голоду. — Двигай булками, и, возможно, мы закончим с этим к ужину. Но они не заканчивают с этим к ужину. Им удается вырвать большую часть сорняков, но с заходом солнца и с каждой проходящей минутой в долине становится холоднее, и приходится смириться, что придется провести здесь ночь. С голодно урчащими животами они тащатся в коттедж. Кацуки щурится на освещенную сумерками комнату: она совсем крохотная — с большим количеством пыли и минимумом мебели. Подойдя к масляной лампе в центре низкого стола, он видит углубление у ее основания. Жидкость внутри блестит при слабом освещении. Открыв коробку около лампы, Кацуки находит маленький кусок кварца и тонкий металлический цилиндр. Ему требуется несколько попыток, чтобы зажечь лампу: и то, только потому, что Изуку следит за его действиями. В походах Кацуки всегда полагался на причуду, а сейчас его охватывает чувство ностальгии и какой-то гордости, когда мягкий свет омывает комнату. Изуку роется в кладовке рядом с плитой и вытаскивает огромный мешок риса. — Ты хоть представляешь, сколько времени понадобится, чтобы сделать рис на этой чертовой плите? Она же времен динозавров! — Я вытащил мешок, чтобы посмотреть, что за ним стоит, — тот наклоняется снова и вытаскивает несколько баночек. — Здесь тонны маринованной еды! Дайкон, огурцы, какая-то рыба… Кацуки кривится от отвращения: — Если ты не сдохнешь от отравления, то будешь вонять так, что откинусь я. Изуку открывает крышку одной из банок. — Так ты планируешь быть достаточно близко, чтобы вдыхать мои выдохи? Он говорит это безмятежно, просто болтает, роясь в ящике в поисках палочек. А Кацуки не может понять, шутка ли это или ужасный флирт. Это не первый раз, когда Изуку делает подобные комментарии. Такие вещи раздражают и сбивают с толку, потому что выглядят одновременно непринужденно, по-идиотски и наводят на разные размышления. — Просто будь осторожнее, — говорит Кацуки. — Антибиотики пока не изобрели. Изуку ставит банку обратно: — Наверное, последую совету Урараки и пропущу ужин, — он смотрит на футон в углу комнаты. Кацуки накрывает раздражение. Футон недостаточно большой, чтобы вместить двух человек, и будет сложно заснуть, не задевая другого. До войны Кацуки столкнул бы Изуку на пол и занял бы весь матрас, а тот молча бы смирился с этим. Сейчас же все по-другому. Перемена случилась, когда Всемогущий передал Изуку «Один за всех», а Все за одного нацелился на Кацуки, потому что Изуку считал его самым близким. Устало потянувшись, Изуку подходит к футону и откидывает одеяло. Нюхает подмышки и недовольно морщится, стягивает футболку и бросает ее на один из стульев. Затем он залезает на футон, закрывается одеялом и довольно вздыхает. От таких нехитрых действий сердце Кацуки сходит с ума. Он всегда был зациклен на Изуку, даже тогда, когда чувствовал себя умнее и совершеннее, но тот момент — атака Все за одного только из-за их связи — оказался смачным ударом в лицо. Потому что Изуку из всех людей превзошел его в единственном, в чем Кацуки был хорош, и его не просто опустили вниз, а резко столкнули и уронили на самое дно. — Думаешь, можешь просто так взять и занять матрас? — Н-нет, — Изуку передвигается на другую сторону кровати, прижимаясь плечом к стене. Потушив масляную лампу, Кацуки медленно идет к футону. Без источника света холод в продуваемом сквозняками коттедже более заметен, но он не знает, связана ли дрожь, охватившая тело, с температурой или с тем фактом, что он собирается спать именно с Изуку. В последний раз они делали это, когда были еще детьми. Он подумывает о том, чтобы лежать, не закрывшись, но откидывает эту идею — так он точно замерзнет. Поэтому все же укрывается пледом, задевая задрота рукой и против воли купаясь в исходящем от него тепле. Изуку поворачивается на бок и смотрит на него, пока размытый силуэт вместе с уходящим солнцем совсем не погружается во тьму. — Абсолютная темнота, — шепчет Изуку. — Держу пари, звезды выглядят потрясающе. — Однажды мы с родителями ездили в Ириомотэ Исигаки. Это одно из мест, в которых задроты-астрономы пачкают штаны от восторга. Мы привезли телескоп, и, должен признаться, это было довольно неплохо. — Настолько неплохо, что ты тоже испачкал штаны? Кацуки пихает его в плечо: — Вот еще! Ладно, чем раньше мы ляжем спать, тем скорее мы сможем закончить с этим дерьмом, показывающим красоту всей жизни. — Ты действительно думаешь, что мы сумеем так быстро со всем справиться? Тот ребенок умер, проведя над загадкой всю жизнь. До этого успокаивающая темнота сменяется чем-то зловещим. Кацуки борется с желанием придвинуться чуточку ближе и ощутить, что Изуку — теплый и настоящий — совсем рядом. — Он был почти на десять лет моложе, и ему совсем никто не помогал, — возражает Кацуки — наполовину для того, чтобы утешить, наполовину для того, чтобы успокоиться самому. Тьма придает смелости, развязывает язык, вытягивая мысли, которые заключены в его сердце. — Не знаю, заметил ли ты, но на деле мы — хорошая команда, когда не грыземся и не соперничаем. — Означает ли это, что ты больше не собираешься меня бить? — Если ты перестанешь строить из себя чертового страдальца. Изуку фыркает, перемещая свой вес на футоне так, что Кацуки подкатывается ближе: — Спокойной ночи. Возможно, всё дело в темноте, окружающей его. А, может, в симфонии сверчков, под пение которых гулкие и беспорядочные мысли немного успокаиваются. Или же это теплое безмятежное тело друга, уютно расположившееся рядом с ним. Что бы это ни было, Кацуки находит спокойствие и успешно засыпает.

***

Изуку будит яркое сияние рассвета. В постели комфортно и хорошо, а к груди прижимается что-то мягкое и теплое. Так, секундочку. Резко распахнув глаза, он замирает от настоящего всепоглощающего страха и чего-то, что пока не готов выяснять. Боже. Он обнимает Каччана. Замерев, Изуку делает короткие, сдавленные вдохи в ужасе от того, что любое движение может привести Каччана в бешенство. Нужно придумать, как скорее выбраться из неловкого положения, и это настоящий подвиг, ведь ему наоборот хочется притянуть друга ближе, зарывшись носом в его лохматые светлые волосы. Повезло, что Изуку проснулся первым, но чем больше он тянет, тем больше вероятность, что ему оторвут голову. Словно услышав мысли, Каччан ворочается во сне: — Изу…ку…? О-оу. Поддавшись порыву, он притворяется мертвым. …так, хорошо, он притворяется, и если ему поверят, то не станут убивать снова. Слегка сдвинувшись, тот подминает одну из его рук под себя. Окей. Каччан недостаточно проснулся, чтобы осознать, что происходит, но теперь Изуку заперт в ловушке. Через пару минут тот вздыхает и садится, а Изуку изо всех сил играет спящего. Я сплю. Я сплю. Я ничего не знаю. Пожалуйста, не убивай меня! Вес Каччана исчезает с футона, босые ноги шлепают по комнате. Изуку слушает скрип насоса из колодца и плеск воды. Так, стоп. Каччан просто… поднялся? Будто ничего и не было? Словно это не он секунду назад обнимался с ним? Что за… Вдруг кто-то стучится в дом. Приоткрыв глаза, Изуку видит, как Каччан открывает дверь старушке, которую они вчера встретили на рынке. — Вы двое, должно быть, проголодались, — говорит она, протягивая корзинку с едой. — Хм, спасибо. Как вы узнали, что мы здесь? — Двое чужаков, которые странно говорят и одеты в чудную одежду? Все обратили на вас внимание. Свежие сплетни — любимое развлечение нашего сонного городка, — старушка проходит в комнату, жестом показывая поставить корзину на стол. — Какая из меня тетушка, если я позволю мальчишкам голодать? Решив, что шума уже достаточно, и что «пробуждение» не станет выглядеть подозрительно, Изуку потягивается и громко зевает. — Проснись и пой, задрот, — тут же реагирует Каччан, — у нас гостья. Помнишь ту женщину, которая кормила нас лапшой? — Меня зовут Фуку, — кивает она. — Хотя многие зовут меня тетушкой. Изуку садится и трет глаза. Конечно же, он проснулся раньше Каччана, а тот бодрствует всего несколько минут, но он не может сказать об этом, не спалившись. Немного странно, что Каччан игнорирует… инцидент с объятиями, но, возможно, тот скажет что-то, когда гостья уйдет. — Задрот? — спрашивает Фуку. — Такое имя я раньше не слышала. Откуда вы родом? — Это прозвище, которое дал мне Каччан, — Изуку встает с постели и идет к столу. При взгляде на содержимое корзины у него текут слюни: здесь есть все, что можно пожелать, — фрукты, овощи, бобы, даже хрустящие рисовые лепешки, — меня зовут Мидория Изуку. — А меня Каччаном не зовет никто кроме задрота, — тот легонько пихает его локтем. — Меня зовут Бакуго Кацуки. — Так вы принадлежите к знатному роду? — Что? — теряется тот. — Точно нет. — Нам запрещено использовать фамилии, — объясняет женщина, — так повелось еще с детства. Я предположила бы, что вы иностранцы, но имена звучат по-японски, а в других префектурах закон действует одинаково. Делая вид, что занят с корзиной, Изуку вытаскивает яблоко и откусывает хрустящую мякоть. Каччан же молчит и ковыряет торчащую из стола щепку. — Если мои подозрения верны, то вы вовсе не из другой префектуры — вы из другого времени. Они обмениваются изумленными взглядами. — Как вы… — выдыхает Каччан. — Вы не первые попавшие сюда люди в странной одежде, хотя с прошлого визита прошли долгие десятилетия. В последний раз это была девушка в нескромной юбке. Ох, уверяю вас, это вызвало настоящий переполох! Изуку проглатывает кусок, не жуя: — Вы кому-нибудь рассказали? О нас? Фуку отрицательно качает головой. — И если для вас так это важно, то я не буду рассказывать. Сегодня немногие из живущих помнят ту девушку, и я единственная, кому она доверилась. — Дайте угадаю: ей тоже пришлось возиться с садом, — хмурится Каччан. — Да, чтобы показать красоту всей жизни. Изуку сглатывает, пытаясь избавиться от застрявшего в горле яблока: — И как? Она справилась? — На протяжении нескольких лет девушка пыталась раскрыть загадку, но в итоге сдалась и решила остаться здесь, — Фуку смотрит в сторону окна. — В любом случае, мне пора идти на рынок. Вечером я зайду еще раз, чтобы узнать, как у вас дела. Изуку и Каччан благодарят ее теми немногими словами, которые им удается произнести, а когда Фуку закрывает дверь, в панике переглядываются. — Несколько лет? — Изуку отставляет фрукт на стол: ранее волчий аппетит сменяется тошнотой. — К этому времени мы должны были стать про! — Может, той девчонке просто не хватило мозгов. — Да, может. Так и не подкрепившись, они выходят во двор и начинают работать над садом. Когда с выдергиванием сорняков закончено, Изуку распрямляется и смотрит на гравий. Каччан поднимает грабли с земли и протягивает ему одни из них. Пора приступать к делу. Оказывается, создавать красивые волнистые узоры не так-то просто, и результаты их первых попыток выглядят неровными и кривыми. Возможно Изуку не очень хорошо разбирается в абстрактном искусстве, но даже он понимает, что полученный результат мало походит на красоту всей жизни. Через несколько часов он бросает грабли и вытирает пот. Во рту сухо, голова кружится, ведь они так и не поели. Давно Изуку не чувствовал себя настолько плохо — ни разу, с тех пор, как ушел геройствовать в одиночку. — Давай сделаем перерыв, — предлагает Каччан. — Мы не сможем решить загадку, если будем голодать и мучить себя жаждой. — Я просто хочу покончить с этим. Вставая рядом, тот кладет руку ему на плечо. Она теплая, грубая, грязная и такая родная, что Изуку сразу становится спокойнее. — Не страшно, если не разберемся с этим сейчас. Послушай, наши узоры — откровенное дерьмо. Нам может потребоваться несколько дней, а то и недель, чтобы придумать, как сделать так, чтобы они выглядели хотя бы сносно. Не говоря уже о том, чтобы изобразить что-то, показывающее красоту всей жизни. Изуку сдается с тяжелым вздохом. Они возвращаются в прохладную тень коттеджа, где он пьет чашку за чашкой, качая воду из колодца. Вода бултыхается в желудке, когда Изуку садится за стол и уничтожает целый пакет закусок из жареных бобов. Давление резко подскакивает из-за употребления калорийной пищи, и он кладет голову на стол, чтобы подавить приступ головокружения. — Ты в порядке? — щеки и плечи Каччана порозовели, он выглядит таким же измученным. — Ты обгорел, — отвечает Изуку. — А ты увиливаешь от вопроса. — Все хорошо, давай вернемся к работе, — но когда он встает, давление подскакивает еще больше, и ему приходится схватиться за стол, чтобы не упасть. Разум затуманивается, перед глазами темнеет. — Черт, Изуку, ты выглядишь просто ужасно. Тебе нужно прилечь. — Я бывал в ситуациях и похуже. — Да неужели? Уверен, что ты чемпион по самоуничтожению, но временной скачок явно отразился на нашем здоровье. Ты действительно хочешь валяться в допотопной больнице, где у врачей нет ни малейшего представления о микробах? Не слушая Каччана, он направляется к двери. Ему нужно продолжать двигаться. Поскорее решить эту загадку. Он обязан вернуться к друзьям, семье, жизни, которую с трудом построил, снова и снова ломая свое тело. Если перестать бороться, то в чем вообще смысл? Но когда Изуку тянется к засову, его зрение меркнет, и он проваливается в небытие.