soft spot

Струйки воды стекают вниз, расслабляя мышцы, проходясь по всему телу чем-то вроде живящего эликсира — стоять, оперевшись на кафельную плитку, уже не так затруднительно, пока есть приятное дополнение-отвлечение, но затащить деревянный табурет прямо в душевую кабинку все равно уже кажется не такой плохой идеей. В голове сегодняшний день — бесконечным потоком. Внезапное ухудшение, врачи, осмотр, еще один осмотр и заключение на сегодня (и от доктора, говорящего исключительно по-японски, в том числе): ничего серьезного, но ограничение в физических нагрузках — вынужденная мера. Не гром посреди ясного неба, нет, давно было понятно, что нужно серьезно и основательно отдохнуть, заинтересоваться в том, чтобы быстрее пойти на поправку и дать организму время на это. Но легко говорить, и гораздо труднее исполнить тогда, когда приоритет в твоей жизни совсем в другом. Возвращаясь на три дня назад, на месяц, полгода — Чонсон все равно бы поступил точно так же, даже зная вероятные последствия. Все равно бы продолжал выступать. Никто не в праве судить, а он не в праве пасовать. Таких как он тысячи и тысячи потенциальных — тех, кто несмотря на боль и неудобства всегда продолжали идти вперед, ведь только так можно чего-то добиться, разве нет? Разве не потом и кровью зарабатывается место под солнцем? Разве Чонсон делает это просто так? Он не имеет морального права разочаровывать тех, кто его любит. На телефон, лежащий у раковины, с пугающе громкой от контакта с керамической поверхностью вибрацией приходит уведомление. Чонсон откидывает голову и прикрывает веки. Вода все еще приятная, но уже не расслабляет, потому что мысли снова пробивают хлипкую дамбу внутри — цунами из оскорблений, припрятанных и тщательно подготовленных для самого же себя, норовят вырваться наружу. Плакать не хочется, хотя на сцене сначала тоже не хотелось; так просто получилось. Боже, и сколько же раз нужно было вызвать у всех жалость за вечер, м? У кучи людей в зале, у парней, что все три с половиной часа отчаянно скакали по сцене, пытаясь при этом не забывать про сидящего как бедный родственник в сторонке Чонсона. Еще одно уведомление. Сил на самобичевание не осталось — как минимум не тут. Хочется лечь, забыть обо всем. Последний контрольный под теперь уже неприятными струйками воды, что хлещут, как в последний раз; провести пару раз руками по волосам, чтобы убрать лишнюю влагу. Вода в Японии всегда мягче, или кажется? Волосы другие на ощупь, или отельный бальзам так хорош? Телефон жужжит в третий раз, но Чонсон все равно не торопится — физически затруднительно. Пусть нога и не ампутирована, как любит шутить Рики, напрягаться лишний раз и терпеть резкую боль поверх фоновой тупой гудящей — нет, увольте. Путь из кабинки к крючкам с полотенцами и халатом неторопливый, под ногами остаются некрасивые лужицы. Чонсон опирается на раковину. Халат — еще одна из немногих приятных на сегодняшний день вещей — убирает оставшиеся на коже капли, вытираться целиком слишком лень, сил нет — нет желания приводить себя в порядок как такового, хотя позаботиться о себе должно было входить в его список обязательных дел на период реабилитации. Завтра утром самолет в Корею, а дома и стены помогают. Там разберется. Чонсон цепляет телефон с раковины и, укутанный в чуть влажный махровый халат, прохрамывает к кровати. Номер небольшой, что для нынешнего него несомненный плюс, а еще до чертиков уютный: желтого приглушенного света прикроватной лампы хватает, чтобы ненавязчиво осветить все внутри; шторы плотные и добавляют атмосферы к без того обставленной комнате, а мебель деревянная и жутко удачно подобрана под остальной интерьер (или интерьер под мебель). В таком номере не хочется просто лечь и завалиться в кровать, прожигая время впустую — но это все, на что хватает сил. Нужно разобраться с перевязкой на ночь, но прежде, когда Чонсон снимает телефон с блокировки, видит еще одну из немногих приятную на сегодня вещь — на экране телефона ровно три уведомления помимо заглушенных: все три от Чонвона. Улыбка достигает уставшего лица в считанные мгновения — всегда приятно читать что-нибудь от него, пусть не ждет с замиранием дыхания заветного сообщения каждый день; уже нет. 🐈 хен, ты спишь? 22:38 🐈 одному в номере скучно 22:42 🐈 если не спишь, ответь 22:50 Чонвон всегда так добр. Наверное это где-то на подкорке все же, впивается клешнями в мозг и не дает расслабиться — та мысль, что это он должен за Чонвоном приглядывать и о нем заботиться, а не наоборот. Приятно, конечно, до чертиков, — но то его эгоистичная сторона и желание получить внимание; более зрелой стороной Чонсон осознает, что это Чонвон должен получать. Быть тем, о ком заботятся. Потому что он младше, потому что и так вечно берет на себя слишком много, всегда пытается быть рядом, когда нужно.

🐈‍⬛

не сплю

ты что-то хотел?

23:01

Сегодня он тоже был рядом. Это, наверное, неощутимо для других, но, кажется, он был рядом даже больше, чем кто-либо из парней. Танцевал и не забывал удостовериться, что Чонсон где-то там, поодаль, точно следит за ними; дурачился и не забывал глянуть, точно ли делает это вместе с ними; пел и не забывал посвятить пару строчек ему, стоя рядом, близко-близко, поглаживая аккуратно нежными касаниями под подбородком, заставляя смущаться и, боже правый, если бы Чонсон умел, то Чонвон заставил бы еще и краснеть. От воспоминаний о сегодняшнем дне хочется сильно зажмуриться и прокричаться, и, как бы приятно ни было, стыд перетягивает пресловутый канат на себя. Как же бесит, что всем пришлось сегодня с ним няньчиться. Особенно стыдно, что пришлось Чонвону. 🐈 о можно я приду? 23:02

🐈‍⬛

конечно

ты покушать хочешь вместе?

23:02

🐈‍⬛

если да, то я просто рядом поваляюсь

у меня нет сил, я не голодный

23:03

🐈 неа, не буду есть можем просто вместе поваляться? 23:03

🐈‍⬛

идём

23:03

Чонвон — это всегда хорошо. И даже когда ради того, чтобы открыть ему дверь, приходится встать с кровати и прохромать несколько метров на больной ноге, все равно хорошо. Лучше всех. — Здравствуйте, гостиничный клининг, — выдает Чонвон сразу, как открывается дверь, но, даже шутя, делает голос заметно тише, чтобы не разбудить людей в соседних номерах. — Не заказывали, — отвечает Чонсон, но все равно открывает пошире дверь, чтобы дать младшему пройти внутрь. Чонвон сладко щурится и улыбается до десен, но стоит ему войти внутрь, как слона в комнате не заметить не получается — Чонсон хромает не просто так. — Ой, хен, прости, что заставил встать, — виновато закусывает губу. — Ты еще не бинтовал ногу на ночь? Чонвон оглядывает колено, которое практически не видно под халатом, и подхватывает старшего за талию одной рукой, давая опереться на себя, и Чонсон мог бы использовать стену чтобы добраться обратно, но как можно, когда помощь предлагает Чонвон, а перед носом перспектива почувствовать тепло его медовой кожи и силу в прорисовывающихся мышцах. — Не бинтовал. Я только вышел из душа. — Заметно. Очень хорошо пахнешь, — Чонвон ощутимо набирает в грудь побольше воздуха рядом с Чонсоном, а мурашки почему-то бегут у старшего. — Негодяй. Они подходят к кровати, и Чонсон валится первым, на задницу, без сил отдаваясь во власть самому мягкому матрасу Японии (готов поклясться). Чонвон хихикает и снимает с плеча небольшую сумку. — Что там? — Я останусь на ночь, — беззаботно кидает Чонвон и разворачивается, чтобы пройти в ванную. — Не делай без меня перевязку, я помогу. Подожди пару минут? Сердце заходится где-то под ребрами — то слева, то почему-то справа, Чонсон уже не уверен — и приходится разок-другой перевести дыхание, потому что Чонвон ведет себя слишком... по-чонвоновски. Как деловая кошка, без спросу насидевшая себе место на любимой лежанке, что по совместительству оказалась кроватью Чонсона, и наотрез отказавшаяся с нее слезать. Самобичеванию заходящееся сердце, увы, не помогает; младший снова норовит помочь и обогреть, а Чонсон все еще думает о том, каким никчемным хеном ему приходится. Боже мой. Чонвон даже после тяжелого концертного дня умудрился вспомнить о Чонсоне. Пришел с четкой целью помочь и поддержать. А если еще и начнет об этом говорить, Чонсон не уверен, что не заплачет. — Я тут. Ручки помыл. Где мазь? Чонсон смотрит на младшего в легком неверии и надеется, что эмоционально это отражается на его лице ярче, чем кажется. Он правда собрался делать всю работу за него? Сегодня, когда Чонсон и так профилонил весь концертный день и завтра уезжает обратно в Сеул, пропуская следующее расписание? — Что? — Чонвон склоняет голову вбок, интересуясь. Видимо, искренне. — Ты серьезно? — А не должен? Чонсон без слов кивает в сторону тумбы с другой стороны двуспальной кровати и не перестает следить глазами за Чонвоном, который принялся за дело со всем усердием. — Я помню, как это делать, слышал сегодня, пока доктор тебе объяснял, и все запомнил. Ну это так, если ты волнуешься. — Не волнуюсь, Чонвон. Спасибо. Чонвон на робко брошенное «спасибо» останавливается и оборачивается на старшего с баночкой мази в руке. — Ты чего? Ясно как день, что Чонвон насторожен и ждет подвоха: что Чонсон расплачется или устроит сцену, что для него, конечно, не свойственно; но судя по дополнительному вниманию он ждет, что придется действовать. — Я в порядке, правда, Чонвон. Отдыхай лучше. Я ведь и сам могу. Младший отмирает и огибает постель снова, приземляясь аккурат возле левого колена старшего. Легкой рукой поднимает полы халата и кончиками пальцев проходится по коже, чтобы не причинить боли или лишнего дискомфорта. — Я хочу помочь. (в этом-то и проблема) След от бандажа, что носил весь день, не сошел до сих пор, и Чонвон лапками проходится и по ним, очерчивая выраженные линии. По коже от касаний бегут мурашки, и Чонсон внезапно напуган интимностью момента: наблюдать за его лицом, пока он изучает твое тело, будто впервые, кажется нелепо смущающим. Приходится глядеть куда угодно, но не на его мило-сосредоточенное лицо. Чонвон оглаживает колено ладошкой и отстраняется, чтобы потянуться к сумке на кресле. — Что это? — Что-то типа масла для массажа. Точно найти не смог, но я попытался изъясниться на ломаном японском, плюс помощь гугла, — кивает сам себе младший и открывает тюбик, чтобы понюхать и дать сделать то же самое Чонсону. — Мне сказали, что аромат должен еще и успокаивать. Неизвестно, о каком успокоении речь, когда от одних слов Чонсон готов рвать на голове волосы или просто развернуться и начать рыдать в подушку, потому что Ян Чонвон слишком. Всё слишком. Он выдавливает масло сначала на руку, чтобы согреть до плюс-минус комфортной температуры для кожи после душа, и аккуратно распределяет его по ноге: лишь по мышцам, не задевая само колено. Хочет помочь избавиться от напряжения. Он давит на ногу аккуратно, нежными пальчиками очерчивая горизонтальные полосы по ноге. Начинает с икр, и Чонсон не может не смотреть, потому что Чонвон, в свою очередь, не смотрит на него сам. Он сосредоточен на ноге, специально или нет, избегает взгляда и молчит. У Чонсона в голове попеременно две сцены: как он пел те самые строчки на сцене, глядя ему в глаза, и как сам Чонсон изо всех сил пытался сдержать непрошенные слезы жалости к себе вперемешку с теми, что лились уже от самоненависти. Чонвон переходит дальше, к бедру, и поднимает халат еще выше. По инерции сводятся друг к другу колени, но младшего это вроде как и не волнует. Он проходится руками с обеих сторон, и от напряжения в ноге хочется по-кошачьи шипеть и драть чужие руки, что ползут туда, куда не просили, но Чонсон терпит. Потому что Чонвон всегда желает для него только лучшего. В его руках, несмотря на внешнюю изящность, ощущается сила. А он всегда и во всем такой — изящный, но сильный; нежный, но властный. И Чонсон бы и рад доверить всю власть в эти умелые руки, но упрямое желание подарить заботу ему, показать, что он заслуживает ее и дать всем собой показать любовь эгоистично берет верх каждый божий раз.

like love in the language of flowers,

you're the only one who completes me

Сердце нещадно рвет барабанные перепонки, а кровь закипает от чужого внимательного взгляда — из-за расстояния больше не получается спрятать лицо, но Чонвон все равно продолжает упрямо и выверенно массировать скованные мышцы, потому что сегодня это не о нем. Всегда, практический каждый день о нем: то, как Джей-хен заботится, сколько внимания уделяет и каким нежным приходится только для него. Помогает дома, помогает на работе, делится едой и заботится в самых дурацких и тривиальных мелочах: придержит дверь, понесет за него сумку, закажет готовый обед за него, приготовит свежий, сходит лишний раз в магазин, потому что "по пути" или исполнит еще тысячу и одну внезапную просьбу, просто потому что это Чонвон. Зерно рациональности давно проросло и вместе с тем выбило объяснение такому поведению на поверхность, кройся оно в романтической привязанности или просто в желании быть рядом и защищать его как младшего. Чонвон все замечает и видит. Чонвон нелепо, но надеется на первый вариант. Чонвон, как бы то ни было, благодарен, хоть и редко говорит это вслух. Сегодняшний день, несмотря на тяжесть момента, пришелся удивительно удачной возможностью показать хену, насколько Чонвон готов делать много в ответ; как значимы для него любые, даже самые маленькие и незаметные, казалось бы, жесты, и с какой упорностью он готов возвращать всю любовь, которая приземляется на его плечи мягким пуховым и сладким одеялом изо дня в день. Хен смотрит практически безэмоционально, когда Чонвон все-таки сдается и поднимает глаза. Он устал, очень сильно устал за сегодня, и даже страшно представить, насколько его помотало морально, если за весь день практически не болтал с младшим о чем-то отвлеченном и в принципе ни с кем особо-то и не разговаривал. В мгновении возникает желание коснуться его лица, слегка надутых щек, чтобы снять напряжение всеми возможными способами, и сказать, что Хен, ты ни в чем не виноват , но порыв приходится утопить, ведь на руках ароматное масло, а момент пока даже близко не располагает к тому, чтобы открыть рот и выдать что-то совершенно отношениям между ними не свойственное. Они просто друг на друга смотрят, а руки Чонвона продолжают умело сминать мышцы меж скользких пальцев. — Спасибо, Чонвон. — Пожалуйста. Я возьму мазь для колена? Перед перевязкой пришлось помыть руки от масла и насухо их протереть. Немного волнительно выступать в роли заботящегося и делать все со внешней уверенностью, когда на самом деле боишься ошибиться или причинить боль. Когда делал массаж, приходилось напоминать себе не задевать потенциально чувствительные места, а сейчас придется быть еще более аккуратным с тем, чтобы не передавить или не быть слишком грубым. Хен ждет на том же самом месте, только теперь рядом лежит еще тюбик нужной мази и эластичный бинт. — Ты же не вставал за этим сейчас? — с сомнением убеждается Чонвон. — Ноге нужен покой, тем более я сделал массаж. Хен вдруг улыбается — сегодня это редкость — и устало откидывает голову на спинку кровати, продолжая смотреть на Чонвона. — М-м, — отрицательно тянет, качая головой, — он лежал в тумбе. — Хорошо. Смотри мне, — Чонвон щурится, но правда верит Чонсону и присаживается на кровать, приподнимая левую ногу старшего — кладет ее на свои колени и аккуратно придерживает. — Если я сделаю больно — кричи, понял? — Прям кричать? — Ну, или не кричи... только не дергайся, а то только хуже будет, оторву тебе ногу случайно, — шутя, Чонвон осматривает, невесомо касается пальцами там, где болит, и тут же переходит на серьезный тон. — Я буду аккуртно... — Я знаю. Отчего-то кажется, что в слова вложено чуть больше смысла, чем нужно. Будто Чонсон знает не только то, о чем его предупредил младший. Чонвон замирает на мгновение и смотрит прямо перед собой, обдумывая заранее, что можно сказать сейчас, когда после тяжелого и сложного особенно для него дня остались вдвоем, когда никого вокруг и даже у стен нет ушей в двенадцатом часу ночи. Спят все — спит и условный инстинкт самосохранения, который мог бы удержать Чонвона от ненужных и потенциально опасных разговоров по душам, которые неизвестно, во что выльются. Но если не сейчас, то когда? Чонсон должен знать и слышать те добрые слова, которые вертятся на языке, иначе для чего еще нужны близкие люди, как не для повторения из раза в раз простых истин? Когда, казалось бы, и сам себе можешь сказать, что «все будет хорошо» и что «ты молодец, ты хорошо постарался», но от произнесенного вслух родным и значимым человеком все равно эффект другой. Запоминаешь, видишь на любимых устах и выжигаешь в сознании неосознанно — и каждый раз все заново и эффект всегда вспомогательный в равной силе. Поэтому, считает Чонвон, важно слышать, но еще важнее говорить. А еще его нога в прочных чонвоно-тисках, поэтому никуда хен от разговора не убежит. — Хен, я сейчас что-то скажу, но ты пообещай выслушать спокойно, — Чонвон распределяет теперь уже мазь на пальцы и греет в ладони другой руки, упрямясь смотреть на старшего, который, знает, прожигает ему сейчас взглядом левую сторону лица. — Не делай вид, что нам не надо об этом говорить, ты можешь молчать, но мне надо это сказать... хорошо? Под конец получается сбито, чуть торопливо и не в ритм движениям рук, распределяющих по ладоням мазь. — А у меня есть выбор? — старший звучит так, будто заранее знает, к чему все идет. На самом деле, кажется, знал с самого момента, как Чонвон вошел в его номер. — Нет. Я просто хотел сказать... — начинает Чонвон, но тут же сбивается, набирает воздуха в легкие и снова пробует. — Я хотел тебе сказать, что знаю, о чем ты думаешь и думал на сцене. И во время выступлений. Чонсон молчит, а младший на пробу нежно касается кожи на ноге. Джей, на удивление, не рассыпается от одного прикосновения, как боялся Чонвон. Совсем нет — он и дальше продолжает существовать прямо перед ним, теплый и из плоти, живой и из чувств и своих собственных переживаний, которые Чонвон отчаянно хочет делить напополам вдвоем; он жадный. — И я также знаю, что ни за что в жизни по щелчку не поменяю твоего отношения к этой ситуации, хен. Ты упрямый, и не просто как баран, а как стадо — упертых и мощнорогих. — Эй! — Чонсон смешно вскидывает брови и снова улыбается. Чонвон записывает это себе в список побед; сомнительных, но все же побед. Приятно выбивать из него реакцию. — Не дергайся, лежи. Консистенция мази приятная, но она все равно оказывается прохладной для разгоряченной кожи на воспаленном участке. Старший не дергается, но тихонько шипит себе под нос, а в Чонвоне вспыхивает внезапное желание сгрести его в объятия и спрятать от всего мира — такого милого и с надутыми в концентрации губами. Приходится... сдерживаться. — Прости... — Чонвон виновато поджимает губы, но возвращается к делу. — Но даже так... несмотря на твою упертость, мне важно, чтобы ты знал, что я так не думаю. Приходится остановиться и посмотреть ему в глаза. Чонсон, оказалось, и правда слушает внимательно и не сводит с Чонвона глаз — не с его манипуляций с ногой, а именно с лица младшего; будто ему правда очень хочется знать, что прозвучит дальше. Но Чонвон вдруг замолкает. Растирает увлечённее лекарство по колену, вокруг, со внутренней стороны, будто занимался этим профессионально и правда умел оказывать какую-никакую, но медицинскую помощь. Молчит и Чонсон, тепло выдыхая, когда на ногу оказывается приятное давление — Чонвон перетягивает больное место эластичным бинтом аккуратно, двигаясь осторожно, но легко. — У тебя легкая рука. — Сэр да сэр, старались, — отшучивается Чонвон, потому что не знает, воспринимать это как комплимент или как констатацию факта. Старший в это время кряхтя скатывается по кровати из положения полу-сидя в полнейший пласт и облегченно выдыхает. — Спасибо. Снова оно — будто в слова (слово) вкладывается больше смысла, чем кажется на первый взгляд. Чонвон улыбается в ответ, но спросить не решается. Будто боится старшего спугнуть, оттолкнуть чрезмерной навязчивостью и желанием докопаться до истины. Неоконченный разговор висит в воздухе едва уловимым шлейфом, почти незаметно, будто оба решили сделать вид, что ничего никто и не начинал, а значит, что и продолжать необязательно. Они сидят так еще какое-то время: молча смотрят друг на друга и чего-то ждут. Пока слова сами начнут говориться, а действия делаться, м? Шторы неявно покачиваются от сквозняка, но шум с улицы почти до них не доходит. В комнате тихо. У Чонвона, должно быть, легкое помутнение рассудка на фоне повышенного уровня безграничной нежности к Чонсону в организме, потому что словно в бреду гладит пальцами колено поверх бинта — аккуратно, почти невесомо, чтобы не сделать случайно больно, но со всей, что есть, нежностью — и в том же бреду вдруг опускается вниз и воздушно целует перебинтованную ногу. Касание длится целую вечность, потому что Чонвон старается этим жестом, кажется, рассказать Чонсону обо всем, поведать все тайны: свои и нет. Сидеть, сгорбившись, неудобно, и для маневра пришлось чуть приподнять больную котью лапку, но Чонвон ни о чем не жалеет, когда слышит задушенное: — Чонвон... И поднимает взгляд, чтобы встретить блестящие глаза Чонсона и сразу отвести свои. — Я... сейчас. Подожди, пожалуйста, мне нужно... нужно помыть руку. Руки. От мази. Чонвон, аккуратно убрав его ногу со своих коленей и пристроив на место, стыдливо убегает в ванную. Прикрывает сразу же за собой дверь и шумно выдыхает, прислонившись спиной к висящим на двери полотенцам. Заведомо не трогает лицо руками, хотя в панике хотелось провести освежающей рукой и стрясти наваждение. Это было слишком. Слишком. Но с Чонсоном по-другому нельзя; не хочется с ним иначе. С Чонсоном надо всегда по-особенному, важно, искренне. Чтобы до его чудесной заразной улыбки, тоже искренней, как говорят, предназначенной только Чонвону; чтобы до мимических морщин, которые появляются всегда, когда улыбается, и ему до ужаса идут. Потому что Чонвон любит ему напоминать о том, как он собой хорош. Какой хен умный, добрый, милый, красивый и еще тысяча-тысяча-тысяча хороших качеств, в коих его можно уличить. И чтобы смотрел со снисхождением и еле скрываемой улыбкой, когда Чонвон в настроении его немножко подразнить. О том, почему это сходит с рук только ему, Чонвон предпочитает не думать, хотя догадывается. Потому что для него Чонсон всегда тоже — особенный. По-особенному заботится, слушает, поддерживает, дает советы и просто разговаривает с ним тоже — по-особенному. Мягко, трепетно, внимательно почти всегда и во всем — да как можно? Как повседневные дела и разговоры умудряется превратить в сеанс терапии одним своим голосом и мягким взглядом? И, Чонвон таить того не станет, приятно быть единственным, с кем обращаются так: с нескрываемым обожанием и нежностью во всем. Но Чонвону нужно отдавать в ответ. Не потому что должен, не потому что желает отплатить, а потому что хочется. Особенно когда лежит там, сжимая в кулаках простыню, и, вечно упрямый, с блестящими глазами разрешает себе положиться на Чонвона. Это ощущается как бесконечное доверие, которое и так было подтверждено не раз и не два и стержнем укрепилось в головах: Чонсон и Чонвон друг для друга — безопасность. Но каждый раз, руша стену за стеной, не может нарадоваться, что старший доказывает его ценность в своей жизни. Открыться и попросить о помощи стоит ему многого, Чонвон уверен. Но он так чертовски сильно благодарен быть тем, в чьи объятья падают, не зажмурившись — без страховки. Приходится еще и умыться, чтобы с щек сошел дурацкий неуместный сейчас румянец. Сегодня — не о Чонвоне. Кивнуть отражению в зеркале и выйти туда, словно на сцену, чтобы играть невозмутимость, да играть так, чтобы единственный и верный зритель не заподозрил подвоха. Чонсон откладывает телефон в сторону, под бок, когда слышит шаги Чонвона, и смотрит на него спокойно, открыто, будто тоже успел привести свои мысли в порядок, а тело заставить перестать подрагивать. Уязвимость — все равно страшно. — Ты все? — Угу, — подтверждает Чонвон и останавливается возле кровати, не совсем уверенный, а куда дальше-то? Вероятно, внезапный поцелуй был лишним и испортил настрой, если таковой вообще присутствовал, конечно, потому что вечер, следуя за днем, стался таким же странным и скомканным, тяжелым. Но Чонвон себя за слабость не винит; не то чтобы впервой между ними какие-то проявления нежности, но почему-то страшно, что надавил, пересек черту. — Чонвон, а что это было? Ну вот. — Лежи, — спешно выпаливает, когда старший намеревается привстать на постели. — Прости, я пойду, хорошо? Извиняться Чонвон не будет, но если Чонсону не по душе, то лучше уйти и не испытывать на прочность и так хрупкое состояние, не издеваться и не прощупывать границы дозволенного. — Подожди, Чонвон-а, — вот он опять — нежный тон, мягкие глаза — сеанс терапии, который почему-то снова устраивают Чонвону, а не наоборот. Старший все-таки приподнимается, снова облокачиваясь на спинку кровати, и тянет руку к Чонвону. — Не спеши так. Не стыдно брать его теплую ладонь в свою, не стыдно прохладными от воды руками крепко хватать его и гладить шершавые костяшки. — Ничего, что я..? — не договаривает специально, дает пространство для манёвра: вдруг Чонсон захочет об этом никогда не вспоминать. И то нормально. — Честно? — Чонсон вздыхает и отводит от Чонвона взгляд, продолжая держать его за руку. — Мне понравилось. Не то чтобы это не выглядело забавно, и не то чтобы я хочу, чтобы ты целовал мне ноги снова... — Хен! Щеки снова краснеют, хоть все еще ни капли не стыдно. — Но... — отсмеивается Чонсон, — я был бы не против, если бы ты захотел повторить такое с любой другой частью моего тела. — Джей-хен! Замолчи-и-и! — Чонвон падает вниз, присаживаясь на корточки, и утыкается лицом в их скрещенные ладони, чтобы спрятаться и больше никогда ничего не слышать, чтобы хен, наконец, заткнулся и перестал смущать. — Я понял. Понял я. Требуется еще минута тишины, прежде чем начать говорить. — Я сделал это не чтобы тебя утешить. — Я знаю. Чонвон все еще прижимается лбом ко внешней стороне ладони Чонсона и не решается поднять взгляд, поэтому старший лишь сжимает его руку, мол, все хорошо. — Не говори ничего. Сегодня не надо меня подбадривать. Я знаю, что ты умеешь, но дай мне продолжить... И он послушно не издает ни звука и ждет, пока Чонвон начнет. Встретиться с ним глазами еще никогда не было так сложно и так важно одновременно; проходит добрая минута прежде, чем Чонвон, наконец, заставляет себя как следует вглядеться в уставшее, но добродушное лицо, в блестящие необычно в свете теплой лампы глаза. — Почему ты плакал? — Расчувствовался, — небрежно бросает Чонсон после недолгого молчания. Так, будто это — обыденное дело. Будто сегодня на сцене не плакал при многотысячной толпе и сам себя за это не сжирал после. — Я тоже. Знаешь, я хотел начать затирать что-то высокопарное, заставить тебя поверить в мои слова и прислушаться. Но... наверное, к этому должен прийти ты сам. — Чонвон вздыхает серьезно, переводя взгляд на их руки. Ноги начинают ныть, и потому приходится опуститься прямо на пол — на колени — и перехватить пальцы старшего. — Я не смогу поменять у тебя в голове ничего, даже если очень сильно захочу, но, хен. Я смогу все время быть рядом и говорить тебе то, что порой ты сам увидеть не в силах. Думаю, в этом плюс быть коллегами, связанными контрактом. Я ведь и правда почти всегда рядом, смекаешь? Чонсон фыркает и отводит взгляд лишь на секунду, переводя дух. — Не говори чепухи... Ты для меня не только коллега, и я нахожусь рядом с тобой не только из-за контракта. Чертова пелена в глазах мешает сказать еще столько важных вещей. Чонвон опускает голову и на пробу нежно касается губами его ладони. Произнес бы еще много всего, что на уме, наверное, но вместо этого выбирает замолчать и оставить два нежных и уже смелых поцелуя: один за одним, секунда за секундой, не поднимая глаз. Горячие губы на теплой коже — кажется, что рука старшего чуть дрожит, а момента лучше быть не может. Чонвон позволяет себе задержаться и вдохнуть его аромат, прямо так, стоя на коленях возле кровати — в тишине. Возможно, этим поцелуем Чонвон как раз таки сказал лишнего; те заветные слова, в которых до сих пор не уверен, проскользнули — не заметил. Но то не страшно, потому что старший поворачивает ладонь и гладит в ответ лицо Чонвона так трепетно и уязвимо, что слова не нужны. И чтобы кого-то спасти не нужно неустанно протягивать руку до ломоты в мышцах, кричать до сорванного голоса, прыгать выше головы и умолять о возможности быть услышанным; не нужно тянуть за собой на поверхность против воли, даже если «знаешь лучше». — Чонвон-а, поднимайся. Идем, — терпеливо шепчет Чонсон, мягко подтягивая младшего за руку. — Забирайся ко мне. И, лежа под его одеялом, вдыхая его теплый запах и сжимая его в объятьях, Чонвон знает, что всегда сможет быть рядом, чтобы напоминать о самом правдивом: — Хён, ты молодец. Хорошо?