Интенсивное вытяжение

      У птиц рок-концерт за окном, слаженный и хаотичный одновременно — Арсений от этой симфонии млеет, выдыхая устало и измотано от жары под сорок градусов. Лето в этом году бушующее и беспощадное, к вечеру даже самые стойкие молодцы становятся варёными, а что уж говорить про него, пару лет назад сдувшего свечи с пресловутой тридцатки — ещё и семи вечера нет, а Арсений чувствует себя, как скоропостижно сдохшие фиалки на балконе.       Не надо было Варнаве ему их всё-таки дарить, Арсений от садоводства далёк настолько, что когда-то искренне удивился от того, что алоэ могут испытывать стресс. В тот день он стал немного ближе к семейству суккулентов, но ещё дальше от желания что-либо себе приобрести для облагораживания квартиры. А Катя уникум — подарила капризные фиалки человеку с не менее отвратительном нравом.       Вот они и не ужились, печальная история.       Арсений сотый раз обещает себе, что вот завтра, честное слово, вынося мусор, он обязательно прихватит этот несчастный горшок с трупом, но каждый божий день забывает об этом, занятый более важными делами: подпевать Аллегровой, например, или делать выпады за минуту до выхода. Дел вообще просто уйма, прорва дел, а тут какие-то дохлые фиалки. Ну подумаешь, немного разлагаются — Арсению кажется, что если он попридержит их под горящим солнцем ещё пару дней, у него появится некий гербарий.       Но он не биолог, утверждать не будет. Его стезя — маркетинг. И он в этом хорош, супер-мега-ультра хорош, и на работу каждый день ходит, как на праздник: тоже в аляповатых пиджаках и с надеждой, что вот в этот раз — обязательно! — он уйдёт домой не один, а с кое-кем.       И вот это главная проблема его жизни.       Кое-кто.       Потому что лето ещё как-то можно перетерпеть, врубая кондиционер на полную и восседая за макбуком в одних трусах и майке, ёрзая постоянно на диванных подушках, чтобы задница к искусственной коже не прилипала — лирика обыденности.       Птицы продолжают горланить свои песни любви, а может вообще ругаются между собой на мелодичных, приподнятых тонах, а люди радуются, как дураки, когда у пернатых там вопросы измен решаются и оклеветания сойкой Лизаветой дятла Евгения…       У Арсения плавится мозг. Кипятится, как вода в чайнике, начиная бурлить и грозиться прорвать барабанные перепонки свистящим потоком пара. Болит голова. И во рту сухо просто ужасно, Арсений устал пить, он пьёт, а чувство жажды практически не исчезает, его спасут только внезапно набросившиеся на город западные ветра, предвестники похолодания.       Работа не идёт, и он сворачивает документ, бездумно закрывая крышку своего незаменимого помощника — аккуратно и бережно, ведь тот не виноват, что у него хозяин ленивое и невзаимно влюблённое чмо.       Не чмо, а мачо — Арсений на это надеется.       Хочется простого человеческого: позалипать несколько бездумных и непродуктивных часов на то, как продуктивные индусы в кратчайшие сроки возводят домики в лесу или готовят свои ужасающие блюда посреди рынка, а не вот это вот всё. Хочется чтобы кто-то уже дёрнул рубильник и жестокое солнце укатилось за горизонт. Хочется, чтобы рядом с ним, неприятно прилипая жопой к дивану, сидел ещё один конкретный человек.       Кое-кто, чёрт возьми.       Одно видео сменяется другим, большой палец скролит ленту почти машинально, Арсений не вдумывается, не запоминает, фильтрует информацию на абсолютном автоматизме, откидываясь на диван спиной, не в силах проделать то же самое с ногами — остаётся только терпеть крайне неудобную для поясницы позу. Не смертельно. Арсений достаточно гибкий для своего сидячего образа жизни, не считая утренние пробежки, но всё же совершенство — не предел.       Давно он подумывал подыскать себе абонемент в какой-нибудь зал, чтобы от дома недалеко и цена хорошая, а ещё занятия по йоге в наличии. Много хочет, конечно, но кто платит, тот и музыку заказывает. Зря что ли Арсений запоминал все эти пафосные выражения на все случаи жизни? Вот и он думает, что не зря, заходя в интернет и начиная усердно фильтровать предложения…       А на одном аж садится обратно. Напряжённый, задумчивый, настроенный серьёзно. Скидка пятьдесят процентов для парочек. Скидка целых, мать его, пятьдесят процентов для парочек. Ещё и недалеко от работы. А сама работа, соответственно, в паре минут езды от дома Арсения. Идеально. Прекрасно. Замечательно.       Нюанс: Арсений один-одинешенек.              Решение: есть.       У него сердце бьётся так тревожно и быстро, что ещё немного и пробьёт грудную клетку, эпично прорываясь на свободу. А во рту ещё суше, чем было до этого — настолько, что слюна действительно грозится приклеить язык к нёбу. Это было бы нежелательно.       Контакт на телефоне открывается стремительно. Арсений пялится на него с минуту, как баран на новые ворота. Делает вдох, давится какой-то пылинкой в воздухе, зычно шмыгает носом и звонит. В конце концов спорт нужен всем. В конце концов он не собирается предлагать кое-кому ничего незаконного. В конце концов они же друзья, а друзья всегда выручают друг друга, правда?       В конце концов это единственная надежда Арсения поменять в своей жизни хоть что-то — он за этим кое-кем со школьной скамьи бегает, всё никак не имея возможности догнать. А бег, Иудой прочти, очень даже его стезя! Возмутительно. Ужасно. Господи помоги…       Гудки резко прерываются, на экране начинают стройно отсчитываться секунды начала разговора:       — Шаст, привет, не занят? У меня к тебе дельце.       — Арс, — на том конце раздаются какие-то шорохи и шум ветра — Антон, похоже, за рулём. — Привет. Не то чтобы занят, но есть немного. Не важно, — действительно не важно, кто бы сомневался. — Ты как? Что за дело?       Где-то за окном слышится особо громкая трель какой-то птицы, Арсений глаза закрывает на мгновение, стараясь собраться с мыслями, они с Антоном дружат уже столько лет, вроде как давно перешли друг для друга в категорию «лучшие» — в ту самую, после которой сразу же идёт семья — и всё равно он знает о нём так, в действительности, мало, скудно, недостаточно. Куда тот едет? Откуда возвращается? Сегодня очередной выходной и Антон может быть где угодно, и делать всё, что только захочется.       Сегодня очередной выходной и предложение от «FitAll» раз на миллион. Сегодня нужно действовать.       — Да тут короче… — на спинку дивана откидываясь и утыкаясь отсутствующим взглядом в потолок. — Помнишь ты говорил, что у тебя спина отмирает и жопа отваливается?       — Только не говори, что хочешь сделать мне массаж и помочь с жопой… — Антон запинается на полуслове, матерится едва слышно и, кажется, выходит из машины, судя по громкому хлопку двери. — То есть… Допустим, помню. Ты это к чему?       От кондиционера печёт в носу и Арсений украдкой чихает судорожно, шмыгая со всей важностью и заминкой носом. А действительно, он это, собственно, к чему?       Соберись, тряпка. Ты с другом разговариваешь, откажет, так откажет — всего лишь очередная упущенная возможность исполнить собственные мечты. Подумаешь.       — Я нашёл хороший спортзал. Облазил все отзывы, фотки и ещё в тик-токе глянул видосы посетителей — действительно шикарный. А ещё недорогой, Антон, сейчас скидка пятьдесят процентов… — Арсений горло прочищает, чувствуя себя снова двадцатилетним юнцом на собеседовании, и добавляет абсолютно невозмутимо: — Только есть один малюсенький нюанс.       — Бляяяя, — Антон тянет так удручённо, будто Арсений уже озвучил ему свой «маленький нюанс» и даже как-то не по себе от этого становится. — Арс, знаю я твои нюансы. Чё ты опять придумал? Не тяни кота за яйца.       — Нет, ну ты послушай, — Арсений губу нервно кусает, делая стоический вид, что просто не услышал этот банальный вопрос-предъяву. Он вообще «великий глухой», он стена, он кирпич. Он ещё не закончил нахваливать место в котором еще ни разу не был. — Там и кулеры на каждом этаже и в каждом отсеке, и бесплатные батончики с тонизирующими напитками, душевые очень просторные и выглядят опрятно, а ещё шкафчики на магнитном ключе, а не обычном, очень надёжно…       — Попов, — перебивает Антон. — У тебя тридцать секунд, и я отключаюсь. Я в автосервисе. Быстрее.       Сердце в пляс, паничка, здравствуй! Арсений аж воздухом в возмущении давится с такого ультиматума, но всё-таки смиренно выдыхает — в конце концов, это нужно, в первую очередь, ему. А ещё сказать всё равно придётся. Рано или поздно. Лучше рано, чем потом обтирать штанами полы, пытаясь удержать удаляющегося Антона в драматичном объятии его ног. Арсений конечно любит иногда раздуть любую незначительную ситуации до трагедии, но нужно держать себя в руках, а не чужие ноги.       — Ну, в общем, скидку в пятьдесят процентов надо заслужить… — фыркая от собственной же шутки. — Она для парочек. Помнишь, как мы в универе притворились, что у тебя ветрянка? По сути схема такая же, только без ветрянки…       — Не понял, — у Антона такая глупая интонация в голосе проскакивает, что не усмехнуться тихо — задача со звёздочкой. — Ты хочешь, чтобы я говорил всем, что ты больной или чё? При чём тут парочки… Не еби мозг, пожалуйста. Я правда тороплюсь. Давай перезвоню позже или говори уже прямо.       — Блять, нет! Не отключайся, — второй такой попытки не будет, Арсений чувствует наверняка, второй раз он себя в руки не возьмёт и не решится, делать нужно здесь и сейчас. А там будь, что будет… — Антон, ну соображай, пожалуйста! Скидка для парочек, я предлагаю тебе… притвориться моим парнем! Ну что мы в отношениях, понял? Чтобы скидку получить. Будем вместе ходить, ну! — вываливая всё разом и ладонь звонко на лоб припечатывая. Сил его больше нет! Ну что ж это такое…       На том конце царит почти гробовая тишина, перебиваемая каким-то посторонним шумом. Антон, кажется, даже не дышит, и Арсений телефон от уха отрывает, чтобы убедиться, не отключился ли он. В принципе, это было бы неудивительно — не каждый день друзья обращаются друг к другу с подобными просьбами.       — Ты чё… Серьёзно? — Антон горло прочищает и щёлкает зажигалкой — вот тебе и «в здоровом теле, здоровый дух». — Погоди, то есть ты позвонил мне, чтобы предложить притвориться… твоим парнем? Ты… совсем из ума выжил? У тебя девчонок знакомых нет?       Дорогие друзья, в эфире программа, «Как стать миллионером». Финальный вопрос: как выкрутиться из абсурдной ситуации с другом-натуралом, в которую сам же себя загнал? Финальный вопрос со звёздой. Пятью. От коньяка бы Арсений сейчас не отказался.       Мысли неприятно давят на голову, отдают в виски нестерпимым покалыванием и пульсируют-пульсируют-пульсируют в ушах учащённым пульсом. Арсений отвечать не спешит, но отчего-то больше не слышит от Антона поторапливаний и безапелляционного «я сейчас отключусь». Не спешит, но всё же отвечает, медленно и заторможенно, как будто в слоумо:       — Ну… это будет проблематично, ты же знаешь. Мало ли что…       — Бля, Арс, ну какое «мало ли что»? — Антон фыркает тихо. — Ты в курсе, что ты заноза в заднице?       — Я просто уверен в тебе, ясно? — плечи расслабляются, хоть немного, и грудная клетка начинает размеренно подниматься в такт дыханию. Арсений наконец-то вспоминает, что нуждается в нормальном объеме кислорода. — Девушки… ну я попрошу кого-то малознакомого, она ещё невесть что себе надумает… В общем, ты как на это всё смотришь? Давай? Акция до конца месяца, надо успеть записаться.       Мгновение ожидания ответа повисает в пространстве неприятным писком. И всё теми же дебатами птиц. Если всё удастся. Арсений будет подкармливать во дворе весь этот оркестр до конца своих дней.       Антон усмехается:       — То есть, что я надумаю, тебя не волнует, да? — кто-то очень громко кричит его фамилию, и он продолжает поспешно: — Сука, ну как же ты мне дорог. Хорошо, я пойду с тобой куда угодно, только дай машину починить, у меня мотор закипел. Я напишу, как закончу, договоримся обо всём, окей?       Кажется, Арсений уверовал. Кажется, навсегда. По ощущениям, над головой начинают летать ангелы, цепляя своими аккуратными крыльями взъерошенные волосы и вываливая на Арсения всю манну небесную этого мира. Он счастлив. Почти счастлив. Ведь это согласие — возможность. Невероятная и зыбкая возможность. И Арсений ею воспользуется, уж постарается воспользоваться точно.       Запоздало в перегретых извилинах вспыхивает недоумение — кто орёт у Антона в трубке? Что с машиной? Что вообще происходит? И радость немного подопадает, как член на полшестого, или прибитая дождем пыль — кому, как угодно. И Арсений спешит уточнить, спешит, пока его, Антону «дорогого», не отключили к чертям собачьим:       — Подожди, а что с машиной то, Шаст? Что с машиной?       — Говорю же, мотор закипел, не знаю, сейчас ребята посмотрят, — быстро отвечает Антон. — Не переживай, нормально всё. Задницу твою всё ещё могу на ней возить… наверное. Всё. Я побежал. Созвонимся.       — Хорошо! Я, — вслушиваясь растерянно в три короткие гудка отключения, — тебе напишу… — Арсений выдыхает с досадой, откидывая несчастный телефон куда-то подальше от себя, благо под ногами мягкий ковёр, что тоже сопротивлению к лету не способствует — тут сразу минус сто — и лицо своё покрасневшее руками с тихим стоном закрывает.       Ну какой же он конченный, серьёзно. «Что с машиной»? После того, как Антон как бы уже рассказал? Арсений, нищенка ты влюблённая, вы чуть ли не с горшка знакомы, может хватит уже робеть моментами и нести абсолютную ахинею?       Телефон по-деловому спокойно поднимается из-под журнального столика, Арсений в диалог заходит — в диалог того самого кое-кого по имени Антон Шастун — и печатает корявое: «Ты когда закончишь, напиши» — вспоминая запоздало, что Антон об этом ранее ему и сказал. Буквально вот только что. По телефону.       Видно нести абсолютную ахинею Арсению не хватит никогда…

***

      Свободных парковочных мест прямо рядом с «FitAll» не находится, складывается ощущение, что все парочки этого города массово сползлись на скидку, как сползаются дождевые черви на вибрации дождя — сравнения у Арсения не слишком романтичные, но он и не стремится, просто говорит, как есть, как чувствует. А чувствует он себя этим самым червяком, несчастным таким, разрубленным лопатой неаккуратного садовника напополам — что ему теперь с этой двойственностью делать?       У него мысли и эмоции противоречат друг другу с таким энтузиазмом и энергией, что Арсений не успевает сам за собой. Ну что за изощрённая пытка? Изощрённее даже, чем почти пять минут пилить до пресловутого спортзала, фитнес-центра или Арсений-понятия-не-имеет-как-это-правильно-назвать. Он вообще ни о чём понятия не имеет. Улыбается сегодня Антону нервно с первой минуты встречи, как дурачок, дверью слишком сильно хлопнул, когда на переднее сиденье садился, пролил на бардачок минералку, да и в общем его сегодняшнее состояние далеко от отметки «адекватное». А нервная система Антона, увы, очень хрупкая и расшатанная — Арсений сам же её и шатал все эти годы исполнительно, по-дружески, так что ему ли не знать?       Он в помещение заходит, придерживая галантно для Антона дверь, чтобы лишний раз не триггерить мыслью о том, что Арсений мог заранее посмотреть загруженность и не везти их сюда, в качестве штурмана, в самый пик активности спортсменов. Он ведь Антона ещё и торопил, будто это не фитнес, а очередь в поликлинику: «надо пораньше, Антон, чтобы точно записаться, чтобы нам всё одобрили!», — а теперь, вон, заглаживает деликатно, чтобы не отхватить по первое число дружеских лещей…       Уберите рыбу.       — Классно тут, да? Ну? Прохладненько так, хороший климат-контроль…       Антон оглядывается вокруг с видом знатока, хотя понимает в этом намного меньше, чем сам Арсений — в этом даже сомнений нет.       — Миленько… — вздыхает он, провожая взглядом пару молодых девушек в спортивной форме. — Ну и… куда нам? — глядя на Арсения в ожидании ответа.       Арсений на Антона в ответ не глядит. Тоже взглядом девушек провожает, правда испепеляющим, шею сворачивая — благо, Антон его отвёрнутое лицо не видит, оттого и выражение определить не может никак. Как же хочется просто иметь возможность сделать «вжух и ты петух», но жизнь не сказка и не сон температурящего, поэтому выходит только скорбно вздохнуть, возвращая всё своё внимание на Антона. У тех девушек действительно красивые формы, но задница Арсения ничем не хуже! Ну просто возмутительно.       — Ну… — он оглядывается по сторонам дезориентировано, ловя взгляд мужчины у стойки регистрации и облегченно вздрагивая уголками губ. Точно, не время тупить и думать о задницах. Арсений и так в ней. Всё глубже себя загоняет. — Пошли зарегистрируемся или что там нужно будет… Разберёмся.       Наверное в жизни у каждого человека бывает момент просто неконтролируемого трепета — кому-то дарят пуделя на восьмой день рождения, кто-то выигрывает миллион, а для кого-то это впервые попробовать грузинскую кухню. У Арсения он сейчас — душевная феерия — ведь до этого самого момента подобный жест хранился за семью замками и сотней щеколд — просто взять Антона под руку. Как парочка. Обнять его под локоть руками, прижаться поближе, идеально выполняя свою ответственную и романтическую роль. Кажется, Арсений сейчас распадётся на атомы… Кажется, жизнь действительно налаживается. Пусть и иллюзорно, но Арсений определённо не жалеет. Точно-точно, утыкаясь щекой в чужое плечо.       — Ты же взял наличку? Мало ли, вдруг у них терминал сломан… Я тебе говорил, — уточняя обеспокоено.       — Взял, — Антон на него слегка удивленный взгляд кидает, но положение их никак не комментирует, снова по сторонам озираясь, — но вообще-то я подумал, что раз это была твоя идея, то ты и банкуешь. М-м?       Картина маслом: Арсений и вынужденная трата денег.       Тёмные, соболиные брови летят вверх так стремительно, что грозятся запуститься куда-то в стратосферу, далеко и надолго, а взгляд напряжённым таким становится, задумчивым — так-то он действительно может заплатить и за Антона. В конце концов скидка в пятьдесят процентов и предполагает, что два человека проходят по цене одного, поэтому это вроде как даже абсолютно не дорого, но… О чём вообще может идти речь, если Арсений даже в магазины ходит со своим пакетом? Он из той категории людей, которые ищут выгоду во всём, и когда её находят — счастливы бесконечно. А тут, получается, никакой скидки вроде как не будет, хотя, с другой стороны, зато Арсений получит возможность заниматься с Антоном…       Мыслительная дилемма обрушивается на выражение лица Арсения всей скорбью еврейского народа. И всё же Антон ему слишком дорог, чтобы не раскошелиться в ответственный момент. Прижимистая суть потерпит.       — Ладно… я банкую, — он выдыхает смиренно, руку одну на поясницу Антона опуская, бережно подталкивая ладонью, вперёд. — Пошли уже… зайчик. Покупать абонемент.       — Зайчик? — Антон аж воздухом давится, закашливаясь слегка. — Ты чё… прихуел? — он улыбку растягивает широкую. — Веди меня, малыш, купишь нам абонементики в зал.       Все силы Арсений тратит на то, чтобы не скривиться, остатки — чтобы не покраснеть. Залиться краской хочется прямо основательно, чтобы и уши пылали, побуждая накрыть их холодными пальцами и судорожно потереть, и на шею чтобы огонь перекинулся, раскрашивая её, бледную, пятнами смущения. Господи, какой кошмар… Кто-нибудь, объясните его воспалённому мозгу, что вся эта перебранка не настоящая, а то Арсений вот-вот поплывёт. Вперёд ногами.       Мысли о том, что он сейчас отвалит два косаря за милую душу, помогают настроиться на нужный лад и унять разбушевавшийся пульс. Арсений не жадный, честное слово, он просто не любит платить.       За стойкой регистрации, приветливо улыбаясь, стоит достаточно взрослый мужчина, явно взрослее что Арсения, что Антона — вместе взятых вряд ли, а вот по отдельности вполне — а за ним, практически во всю стену, висит то самое акционное предложение, блуждающее сейчас по всем просторам интернета. Арсений снова волнуется, но руку Антона обнимает покрепче — не для отыгрыша, для себя в первую очередь.       — Добрый день, молодые люди, — мужчина окидывает их внимательным взглядом, и Арсений готов поклясться, что у него слегка дёргается глаз. — Меня зовут Станислав, я хозяин местного заведения, сегодня ещё и администратор, — он улыбается криво. — Чем могу быть полезным?       Хозяин. Местного. Заведения.       Улыбка на губах Арсения, ранее вежливая и спокойная, становится шире — это нервное. Потому что только им с Антоном могло так повезти, потому что только их удача настолько изощренная и специфическая. Помнится, в университете они были единственными в группе, у кого дипломную работу вёл зам декана. И это была смерть смертельная. Годы летят, а ситуации градус абсурда не сбавляют, никак не меняются.       — Здравствуйте, мы бы хотели взять абонемент для пары, увидели акцию в интернете и очень заинтересовались, да, Антош? — ресницами хлопать начиная непроизвольно.       А если уже начал творить абсолютную дичь — нужно делать это гордо и непринуждённо, так, чтобы все от этой дичи превознеслись и поверили. Арсений не сдастся на полпути, моргать продолжая и мягко, обыденно поглаживая пальцами ладонь Антона. Широкую и большую, горячую такую, Арсению хочется трогать её вечность, пальцы переплести, сжать в своём кулаке, а потом к боку её направить, чтобы там задержалась, разгоняя мурашки по коже, повести вниз… Стоп, Арсений. Просто стоп.       — Для пары? — Станислав моргает, кажется, сотню тысяч раз в секунду. — То есть… для вас? Для пары… Вы пара?       — А по нам не заметно? — Антон улыбается широко, выпутываясь из хватки Арсения, закидывая руку ему на плечо и притягивая к себе. А после руку его ловя и пальцы переплетая. — Мы видели, что у вас сейчас скидка действует и очень хотели бы ей воспользоваться. У нас скоро годовщина, хочу сделать приятно своему мальчику.       Станислав на этих словах аж багровеет слегка, тут же становясь бледнее стены позади него — по нему видно сразу, что он человек старой закалки, не приемлющий всех этих новых законов о признании ЛГБТ сообщества в стране. Он глазами снова хлопает, встряхивает головой и кивает несколько раз.       — Очень даже видно… — выдыхает сквозь зубы. — Хорошо… на какой срок абонемент вас интересует?       У Арсения в голове сплошные арифметические вычисления, он с этими всеми переживаниями и мыслями забыл напрочь, что эта акция не даётся всего на месяц, наивно думал расстаться только с двумя тысячами — не тут то было. С Антоном хочется заниматься как можно дольше, играть в эту иллюзию взаимной любви и отношений, но сразу вываливать сумму за год… А с другой стороны, если деньги уже заплачены, значит никто из них не даст заднюю: Арсений в изначальном своём плане — хотя в другом смысле этого слова заднюю бы дал с очень большим удовольствием — а Антон в плане самого, будь он неладен, спорта. Поэтому лучше уж подстраховаться…       Обмякая в крепких руках и глаза прикрывая в блаженности и душевном компромиссе, тихо кашляя от всё ещё кружащегося на периферии сознания: «сделать приятно своему мальчику». Арсений больной фетишист. Ему лечиться надо, а не в спортзал ходить — только вот министерство охраны здоровья не доглядело и Арсений удачно мимикрировал под общество, избежав перспективы мягких стен. Определённо.       — Годовой, — выдыхая мягко и руку Антона крепче в своей сжимая, — нам уже здесь очень нравится… Правда, пупсик?       — Годовой? — Антон глаза округляет, таращась на него, но тут же в руки себя берёт, встряхивая головой и переключая внимание на Станислава. — Да, годовой. У вас можно по карте оплатить?       — Можно, — Станислав кивает, как-то совсем уж без особого энтузиазма, но улыбку всё же натягивает. — С вас двадцать четыре тысячи рублей, — он вводит какие-то данные в компьютере, а после протягивает им терминал для оплаты. — Мне ещё нужны будут ваши данные: имя, фамилия, отчество.       — М-м? — Антон карту банковскую достаёт, выпуская Арсения из объятий. — А, да без проблем. Шастун Антон Андреевич и Попов Арсений Сергеевич. Спасибо, — он прикладывает карту к терминалу до характерного писка, пока Станислав снова вводит данные в компьютер.       — Ваши абонементы, — он протягивает две пластиковые карточки. — Они будут действительны до тринадцатого июня следующего года включительно. Приятного времяпрепровождения.       Где там брови Арсения? В стратосфере? Теперь на лоб, по направлению к ним, лезут и глаза — он на абонементы их смотрит с абсолютно потерянным выражением лица, отчуждённого от этого мира и пространства. Даже со Станиславом любезностями не обменивается — не благодарит и не кивает — принимает механически какую-то то ли брошюру, то ли документ, пока карточки на себя берёт Антон, бредёт вперёд бездумно, ведомый чужими руками. А в голове одни маты. Нечто нецензурное и даже так не обретшее хоть какие-то очертания слов — возможно у Арсения есть шанс пополнить богатый, нецензурный словарь новыми предложениями.       Антон только что взял и оплатил им обоим чёртов абонемент в зал? Даже пополам сумму не поделил? Не сильно ли они вживаются в роль? Мочки ушей всё-таки начали предательски пылать, и даже прохлада раздевалки не способствует их скорому остужению. Арсений наконец-то начинает осознавать себя в пространстве, хоть немного, пока сердце всё ещё лихорадочно дубасит по лёгким, сбивая дыхание, а пальцы продолжают комкать несчастный листок.       Что это всё-таки такое? Странный чек?       — Я в шоке с тебя, Шастун… Двадцать четыре тысячи одним махом… — не зная, на что жалуется и на что сетует вообще, если по факту взволнован, взбудоражен и счастлив, всматриваясь мельком в странный текст всё же документа. — Вроде бы я оплачивать должен был, не? — хмурясь от абсурдных условий договора…       — Чего там? — Антон тоже в документ пытается заглянуть, но тут же бросает эти попытки, видимо, ожидая, когда ему скажут.       — Да, блин, вода и батончики всё-таки платные…       — Ну ты серьёзно? — Антон смеётся тихо, глаза закатывая, и рукой к его волосам тянется, взъерошивая. — Хер с ними. Чего ты покис? Из-за батончиков что ли?       Искренний смешок сам по себе с губ срывается невольно, Арсений головой качает, аккуратно руку чужую перехватывая за запястье, не спеша его отпускать.       — Да я не покис, просто не люблю эти, знаешь, обманы в рекламах… — он глаза наигранно закатывает, взгляд на Антона пристальный переводя, с нотками веселья, но уже более серьёзный и внимательный: — Так что на счёт оплаты абонемента? Я тебе закину сегодня обратно?       — Арс… — Антон улыбаться продолжает, взгляд на руку Арсения опуская, которая всё ещё за запястье держит. — Не нужно мне ничего закидывать, лады? Я ведь не соврал этому придурку, у нас реально скоро годовщина. Мы с тобой двадцать пять лет знакомы. Считай, что это подарок, — он на шаг ближе подходит, руку на его плечо закидывая. — С тебя обед. Жрать хочу ужасно. М-м?       Прикосновение Антона ощущается неподъемным грузом, хочется просто застыть в этом моменте, остаться в нём навсегда без возможности пошевелиться и лишиться этого тепла, душевного и физического — у Арсения в душе тянет так растроганно и болезненно одновременно, колет сотней потрескивающих оголенных проводов. Короткое замыкание.       Двадцать пять лет. Годовщина двадцатипятилетия.       Когда Арсений успел полюбить? Когда пообещал себе, что пройдёт со временем? Когда понял, что он увяз в этом абсолютно безнадёжно — ни шанса на спасение? Сколько не пытался переключиться, обдумать всё, объяснить, подойти к вопросу рационально и по-взрослому. Ничего. Не помогало ничего. Потому что мозг говорит: «Забудь, тебе не светит», — а сердцу не прикажешь. Не прикажешь совершенно.       Арсений каждый раз, как в первый, зеленью глаз любуется, наблюдает, как вокруг нежной и трогательной паутинкой проявляются морщинки, они уже давно не беззаботные мальчуганы, гоняющие мяч во дворе, у них давно существуют проблемы посущественнее разбитой коленки или двойки в дневнике, и вместе с ними росла и любовь Арсения, из детской, наивной и светлой, формируясь и складываясь в осознанную и пропитанную не только Агапе и Филией — чем-то безусловным и дружеским одновременно — но и Эросом. Когда-то Арсений пропал окончательно и продолжает пропадать по сей день.       Двадцать пять лет — вроде как не в пустую, ведь каждый день общения дорог и ценен. Но всё же навязчивое ощущение, что годы бегут, а Арсений так и не получает взаимности, удручает накатами: иногда сильнее, иногда слабее. В конце концов, знал ведь, в кого влюбляется. В конце концов, сам виноват.       — На двадцать четыре ка обед не обещаю, но съездим в какой-нибудь ресторан точно, раз уж у нас годовщина, надо соответствовать, — смех спокойный и обволакивающий, скрывающий то тёмное и противное, что давно сидит в Арсении. Он Антона, открытого такого и искреннего с ним, просто не заслуживает. Никогда не заслуживал, ни разу по-настоящему не радуясь его успехам на любовном фронте. Просто ужасно. — Ну что? Ноги в руки и заниматься? Я тебе, кстати, ещё кое-что не сказал… — взгляд отводя с непринуждённым видом и руку чужую накрывая своей. Сразу двумя. Утешая заранее.       — Тааак, — Антон тянет гласную, вскидывая брови вверх. Он Арсения лучше других знает, даже сомневаться не стоит, что учуял подвох с первого слова. — Если ты сейчас скажешь, что нам нужно оформить брак для того, чтобы ходить в этот зал, я… придумаю как тебя наказать.       Арсений откашливается, потом ещё один раз и ещё. Что-то ему подсказывает, что вынужденный брак воспринялся бы Антоном намного легче, чем мягко и аккуратно срывающееся с губ:       — Мы записались на йогу… Но там ничего страшного! Курс для новичков, Антон! Для всех возрастов! Там проще простого!       — Арсений! — а вот это уже плохой знак, как и то, что Антон руку с его плеча убирает и глаза щурит наигранно-сердито. — Беги. Беги, блять, потому что я тебя в такую позу скручу, что тебе йога не поможет.       — Мы пойдём в группу к пенсионерам, Антон! — Арсений смеяться нервно начинает, вскидывая ладони примирительно и яро качая головой. — Всё, что захочешь! Но на йогу ходить придётся — это здоровье! — бочком в сторону выхода срываясь потихоньку. В конце-концов абонемент уже куплен, неважно как и когда они начнут, Арсению его жизнь дорога, хоть иногда кажется и обратное…       — Засранец, — Антон срывается следом за ним, хватает со спины раньше, чем он успевает выйти, и сам тащит на улицу, просто безжалостно начиная не просто щекотать, а впиваться пальцами в рёбра. — Тебе пиздец, слышишь? Какая, нахуй, йога? Ты… блять, ты… козёл ты. Ясно? — он сам смеётся, успокаиваясь, но Арсения всё ещё из рук не выпуская, хотя тот и пытается вырваться в моменте.       А ещё он руками кое-как выступившие слёзы на глазах утирает, пытаясь отдышаться от этой садистской и абсолютно нечеловеческой экзекуции, отбрасывая всякие попытки обрести свободу и просто хватая губами кислород, как выброшенный на берег карась, побитый жизнью и повидавший много дерьма, не иначе. Губы всё ещё подрагивают в молчаливой уже улыбке, хотя секундой ранее весь район, наверняка, получил великолепную возможность слушать, как кого-то изощрённо и вдумчиво режут, разделывая на мелкие кусочки. Есть в этом какая-то определённая романтика, не иначе.       — Всё будет… хорошо, — отмахиваясь вяло и сипло хмыкая — конечно сипло, а у кого голос не сядет, если столько визжать на одной высокой ноте? Ужас. — Тебе ещё понравится! Ещё спасибо мне скажешь! Если не убьёшь раньше…       Вероятность подобного развития событий — увы — велика.

***

      Первое занятие заканчивается с горем пополам, но Арсению жаловаться не на что, в конце концов, могло быть гораздо хуже — по крайней мере, он остаётся жив, хоть это и сродни фантастике. Испепеляющий взгляд и злобное сопение Антона сопровождают его всё занятие, пока они методично обтирают собой коврики, пол и друг друга.       Свежий вечерний ветер обдувает разгорячённые тела — даже душ накануне не смог остудить их полностью — Арсений жадно вдыхает наконец-то опустившуюся на город прохладу уходящего дня, потягиваясь и с удивлением не слыша абсолютно никакого хруста: либо он оглох от этих тантрических практик, ошибочно названных йогой, постоянно слыша чужие измученные стоны и один конкретный, прямо под ухом — очень тонизирует — либо тело сегодня размялось настолько, что кости отказываются более издавать хоть какие-то звуки до завтра. Оба варианта слишком реальные, чтобы отсеять какой-то из них.       А ещё реален Антон. Подозрительно притихший и насупившийся.       — Ну… и как? — Арсений старается голосу придать побольше ободряющих и весёлых ноток, но вместо героя-соблазнителя чувствует себя тем самым деловым Ослом из «Шрека», сумку спортивную на плече методично поправляя и шаг от Антона в сторону на всякий случай делая. А то мало ли, у того в кармане зажигалка.       — Жопой об косяк, головой об стенку, хуем об коленку, Арсений, — Антон шипит тихо, спину потягивая и кряхтя, похоже, от боли в мышцах. — Пиздец. Никогда… Слышишь? Никогда больше я не соглашусь на твои дебильные идеи. Йога, блять… — он сигарету из кармана достаёт, прикуривая. — Ни слова, понял? Я курить не брошу ради твоей дурацкой затеи. Поехали уже… пожрём.       Арсению кажется, что в этих ложащихся на город сумерках он светится ярче солнца, уголки губ растягивать продолжает в довольной лыбе и, не сдерживая порыв, вновь подхватывает Антона под локоть — вчера как-то не хватило — заговорчески выдыхая куда-то в шею самым покладистым своим и урчащим от хрипа голосом:       — Я угощаю. За такие шортики я тебя каждый день кормить согласен.       — За такие идеи я тебя отпиздить должен, — фыркает Антон, закатывая глаза и выкидывая сигарету, как раз когда они доходят до машины. — Готовься расчехлиться, я буду есть очень много и дорого, — он в машину садится, дожидаясь пока и Арсений займёт своё место.       И всё как-то настолько по-семейному и обыденно — действительно обыденно, потому что Арсений в машине Антона, так-то, ещё со временем её покупки прописался — что сердце щемит, а потом разгоняется и греется, таким жаром в груди отдавая, будто сжечь изнутри грозится. И плевать Арсению абсолютно, что это, на самом деле, мало чего значит, что его «по-семейному» может спокойно означать злополучную и комфортную, тёплую дружбу. Ему плевать. Главное его мироощущения и эмоции, главное это, иначе он просто сойдёт с ума, свихнётся от утраченной надежды.       — Куда едем то? В самое дорогое заведение? Ты уже погуглил? — Арсений хихикает тихо и абсолютно бессовестно, пристёгиваясь наконец-то и довольно вытягивая ноги вперёд, благо, переднее пассажирское сидение уже давно и стабильно под него устроено и подвинуто.       — Попов, — Антон ржать начинает тихо, выезжая на дорогу, — ты нас со стороны видел? Нас ни в одно дорогое заведение не пустят. Наш максимум это КФС. Но если ты так хочешь в хорошее место, можем заехать переодеться… не обещаю, что я после этого захочу куда-то идти, а не закажу доставку.       Из динамиков льётся тихо музыкальное сопровождение, едва-едва нарушающее несуществующую тишину — Арсений смеётся в унисон, складывается пополам почти, возмущённо брови вскидывая куда-то под растрепавшиеся и спавшие на лоб пряди, с тихим «ой бля» пытаясь перевести дыхание.       — Так, подожди… Я не понял! — наконец-то беря себя в руки. — Что-то я не понял! В смысле наш максимум КФС? Да я в этих шортах претендую минимум на Шоколадницу! Заворачивай туда!       — Ты же не любишь сладкое, — Антон взгляд на него кидает, щурится и снова начинает следить за дорогой. — И вообще… тебя в этих шортах должны арестовать, потому что незаконно это… На тебя весь зал смотрел сегодня.       У Арсения шум в ушах варварски заглушает какой-то отдалённо улавливаемый рэп про бабки и тачки, попавшийся на линии, а губы вышёптывают первее, чем он вообще может за собой успеть, пока они сворачивают на светофоре:       — А ты, м-м? Как тебе мои шорты? — на бёдрах ткань прихватывая и оттягивая немного вверх, сильнее оголяя облегающие лосины. — Хочешь… и тебе такие куплю? — заканчивая крайне невинно совершенно не невинным тоном.       — Лучше себе хиджаб купи, а то тебя захотят трахнуть все в зале, но боюсь тогда Стас поймёт, что мы притворяемся, — Антон улыбается, очередной взгляд на него кидая. — Арс, спрячь свои кусочки секса, пожалуйста.       Арсений фырка очередного, насмешливого скрыть не может, отпуская шорты и теряя на мгновение своё коварное настроение, но после всё же берёт себя в руки, обретая его вновь, в конце концов, дело серьёзное, требует ответственности и изобретательности.       — Ну, в таком случае, тебе придётся трахнуть меня сразу же после у него на глазах. Придумаем что-то про полиаморные отношения… Абонементы я ему не верну.       Антон закашливается, тормозит на светофоре и смотрит так охуевше, как, кажется, никогда не смотрел.       — Нихуя себе ты придумал, — он заметно сглатывает. — Меня должно пугать то, что ты между «доплатишь за полный абонемент» и «трахнешь меня» выбрал второе?       Красный, угрожающий цвет резко сменяется на жёлтый и Арсений, абсолютно не суеверный человек, списывает всё это на знак свыше, усмехаясь абсолютно невозмутимо и в издёвке укладывая руку на колено Антона.       — А ты очень хочешь испугаться? — глаза сощуривая хитро и сжимая кожу под пальцами несколько дразнящих раз.       А вот и зелёный.       Арсений отстраняется, как ни в чём не бывало, ведь отвлекать водителя от дороги это сущий грех.       — Арс… ты… — Антон газует только в тот момент, когда им начинают гудеть машины, стоящие за ними. — Иди на хуй со своими шутками, понятно?       — Есть какой-то на примете? — Арсений входит во вкус настолько, что даже расстраивается мельком, когда машина въезжает на парковку. Но сразу же приободряется от перспективы посидеть вместе в кафе. Дверь разблокированную открывает с совершенно невозмутимым видом, выжидательно поглядывая на Антона из-под полуприкрытых ресниц. Так свой ответ на вопрос он и не дождался вообще-то.       — Ещё одна шутка в этом направлении, и я оставлю тебя тут, а сам поеду домой, — Антон фыркает звонко, обходя машину и направляясь ко входу в кафе. Он открывает двери и смотрит на Арсения, пропуская его вперёд. — Силь-ву-пле.       — Мерси, — настроение на высоте и даже угрозы Антона его абсолютно не портят, потому что, как бы то ни было, а либидо Арсения вышло на тропу войны, у каждого человека есть свой запас терпения и у него, вообще-то, оно было просто ангельским. Двадцать пять чёртовых лет выдерживают не все, где его памятник во весь рост в центре города?       Внутри помещения приятно овевает запахом кофе, а ещё не заняты половина столиков, что просто неслыханное везение и счастье — посидеть в тишине там, где желает душа, а не предлагает усесться официант, рассаживая по оставшимся местам, и насладиться музыкой, а не монотонным бубнежом полнящегося народом кафе.       И в этой атмосфере неслыханного везения Арсений мельком кидает ещё одну невозмутимую фразу, плюхаясь на удобный стульчик возле окна:       — Да, я не люблю сладкое, но любишь ты. Тут и обычная еда есть, зато десерты вне конкуренции, — да, с ответом он опоздал этак на минут двадцать, но лучше поздно, чем никогда, за столик одним только взглядом присесть предлагая и помахивая приглашающе меню.       — Ладно, уговорил, — Антон усмехается, усаживаясь напротив и вырывая из его рук меню. — Я даже не знаю, что я хочу съесть первым делом, но я не шутил, я тебя разорю. Сколько там стоила твоя йога, м-м? — и носом в меню утыкается, показательно водя пальцем по страничкам.       За окном зажигаются уличные фонари, их свет бьёт в стекло мягко, но всё же ощутимо, и у Антона в этом свете кудряшки неопрятной после спорта причёски кажутся не русыми, а почти что золотыми — Арсений залипает безбожно и отчаянно, пользуясь моментом чужой занятости и желая, чтобы это мгновение длилось вечно — остановись, пожалуйста, ты прекрасно — пускай Антон хоть пол Шоколадницы скупит, Арсений не против абсолютно, ему, наперекор всем прижимистым мыслям, ничего не жалко, лишь бы этот крендель двухметровый всегда рядом оставался, ни на кого больше не смотря. Пусть, вон, пирожные выбирает. Одно сплошное очарование.       Официант подходит к столу так бесшумно и резко, что Арсений даже вздрагивает, хотя, возможно, он просто задумался и замечтался — хотя какое возможно? Тут только «точно». Рука, бездумно теребящая салфетку, дёргается, чуть было не подбивая и не опрокидывая солонку. Но, к счастью, Елена, как гласит бейджик, не обращает на это никакого внимания. Как, впрочем, и Антон, тут даже от меню отрывается с её приходом — ну конечно, красивая молодая девушка, Арсений совершенно не удивлён! Вот ни капельки!       — Добрый вечер, меня зовут Лена, сегодня я буду вашим официантом, — сияет она. — Уже выбрали, что хотите?       — М-м, — глубокомысленно тянет Антон, улыбаясь ей в ответ. — Да. Картофельный салат с беконом, кофе и… Любой десерт на Ваш вкус. И… — он на Арсения взгляд переводит. — Ты что будешь?       Арсению хочется это «да» и «десерт на Ваш вкус» перекривлять с такой поганой интонацией и выражением лица, чтобы от кислоты его мины разъело глаза у всех свидетелей перфоманса. Но он сдерживается, сдерживается очень сильно, стараясь не пялиться на официантку, но отмечая для себя, что да, действительно красивая, ещё и натуральные пшеничные волосы — ну просто бинго во вкусе Антона. Они в эту Шоколадницу больше ни ногой, Арсений костьми ляжет, он обещает, больше ни ногой.       И может такими темпами он скоро забракует абсолютно все заведения их города, потому что так или иначе, а в каждом есть люди, есть женщины, и есть блондинки, но значит ничего страшного! Так тому и быть! Будут есть исключительно дома. Дурак Арсений, Антон ведь сразу предложил… ну какой же дебил дурацкий.       — Боул с индейкой и зелёный чай, — видит Бог каких трудов Арсению стоил этот размеренный и приветливый тон, и как же его внутренне трусит от того, что зелёные глаза Антона пристально обращены на официантку, а не на него. Ну конечно, куда ему, мужику, да ещё и брюнету. Ну просто бинго. — Благодарим Вас, Елена.       — Арс, — Антон вперёд тянется неожиданно, за руку его трогая. — Ты в норме? Растерянный какой-то стал. Всё хорошо? — с беспокойством спрашивает он, но лучше бы вообще молчал, только хуже делает.       Официантка вскользь просит ожидать заказ в течении какого-то времени — Арсений банально не слышит точное количество минут, ему не до неё — и наконец-то покидает их личное пространство, оставляя наедине с мыслями и с послевкусием от этого эпизода. Арсений уже сыт, даже не знает, зачем заказал это подобие салата с крупой — Арсений в душе не чает как это правильно называется, на фотографии салат салатом, ей Богу.       Хочется выкинуть что-то абсолютно плохое, сорваться с места, перегибаясь через стол, чтобы в губы пухлые жадно впиться, чтобы поцеловать уверенно и напористо, прямо в публичном месте, прямо сейчас, руша все мосты и перечёркивая всё хорошее, что между ними было. Но всё же шторм внутри клокочет контролируемо, и Арсений выдыхает шумно через нос, перехватывая руку Антона своей, сжимая пальцами, с внутренним трепетом и досадой одновременно отмечая, что не может спрятать ладонь Антона в своей, та больше и шире, просто идеальная…       — Да ничего… — Арсений старается принять непринуждённой вид, судорожно придумывая план в голове, как сокрыть собственную ревность. — Вспомнил, как ты сегодня головой в дверной проём не вписался… — улыбаясь гаденько.       — Ты настоящий друг, спасибо, — Антон гримасу обиженную корчит, дует губы и руки на груди складывает — Господи, великовозрастный ребёнок. — Мне иногда кажется, что ты меня просто ненавидишь, иначе я без понятия откуда в тебе столько желания надо мной поглумиться…       Договорить он не успевает, потому что к их столу как раз возвращается официантка с подносом в руках. Она расставляет еду по столу, всё это время не сводя взгляда с Антона, а в конце ставит перед ним десерт в виде глянцевого сердца и шепчет приторно:       — Это вам комплимент от заведения. Приятного аппетита.       — Спасибо… Леночка, — Антон возвращает ей улыбку и смотрит на Арсения только когда девушка ретируется от их столика. — Приятного, — чуть угрюмей говорит он.       Эта еда Арсению поперёк горла встанет, если он сейчас есть начнёт, ей Богу, и всё же пальцы подхватывают вилку, подцепляют нежный кусок индюшачьей грудки, но приоткрывшийся было рот, вместо того, чтобы прихватить еду и заняться наконец-то делом, несдержанно бряцает с самым непринуждённым видом:       — «Леночка», — сосредоточенно рассматривая наколотое мясо.       — Чего? — Антон брови вскидывает. — Арс, скажи честно, что с тобой последнее время, а? Ты очень странно себя ведёшь.       — Я всегда такой, не выдумывай, — внутри клокочет раздражение и Арсений спешит всё-таки выместить её на механическом движении челюстей. Индейка действительно неплохая, очень даже вкусно.       — Я тебя всю жизнь знаю. Можешь кому угодно пиздеть, но не мне, — Антон к еде даже не притрагивается, только локти на стол ставит и вперёд тянется. — Я тебя чем-то обидел? Прости меня, я правда не знаю, что сделал не так… Арс…       А вот чай отвратительный, Арсений конечно хотел зелёный, но думал, что это будет какой-нибудь саусеп или жасмин, а ему подсунули какой-то чабрец или эрл грей, в общем, ноль из десяти, Лена просто ужаснейший официант. Ещё и комплименты свои носит кому не надо. Разве они просили о комплименте? Арсений вот свое добро на этот экспириенс не давал.       Чай фигня конечно, он им индюшку запивает с крайне недовольным выражением лица, сглатывая шумно и вымученно, взгляд на Антона мельком кинув.       — Ничем ты меня не обидел, о чём вообще разговор? Ты же сам знаешь, что ничего не сделал.       — В том то и дело, что я не знаю, Арс. Я не понимаю, ты… — Антон вздыхает тяжело. — Ты ведёшь себя странно последнее время, и я правда не понимаю, что сделал не так. Я… не понимаю… — он глаза прикрывает, откидываясь назад, на спинку кресла.       Арсения после этой ситуации с официанткой распирает так накопленная токсичность и злость, что хочется кинуть что-то максимально мерзкое и наотмашь, например банальное: «мне надоело быть удобным, не нравится?» — а потом устроить трёхчасовой разбор полётов на тему «я влюблён в тебя слишком долго, чтобы и дальше смиренно ждать у моря погоды». Но вместо всех этих жгучих мыслей и ожесточенных дебатов в голове, Арсений говорит полностью не относящееся к теме, несёт полный бред:       — Как тебе Леночка, а?       — Ты серьёзно? — в голосе Антона появляется столько холода, что кажется, будто температура вокруг становится на пару градусов ниже. — Я… Ты правда сейчас спрашиваешь меня об этом, когда я говорю, что переживаю, что чем-то тебя обидел? Да что с тобой вообще? — он с места встаёт так резко, что чуть было не роняет стул. — Не знал, что тебе настолько похуй на мои переживания. Спасибо за йогу. Я поужинаю дома. Пока, — и деньги ещё из кошелька достаёт, швыряя на стол, перед тем как уйти.       Пара купюр потоком воздуха слетает со стола, с мерным шелестом опускаясь на пол, Арсений этого уже не видит, не слышит, не замечает, с оглушительным скрипом отодвигая стул и вскакивая с него со скоростью света. В голове будто что-то щёлкает, переключается режим, и более мягкая и податливая сторона, всегда просыпающаяся возле Антона, расцветающая тихо в тепле его присутствия и в красивой улыбке, полностью замещает собой тот порыв сучности, спровоцированный резким скачком ревности и ненависти ко всему миру.       — Блять, Антон! — Арсений из кафе вылетает без спортивной сумки, отмечает это запоздало, плюёт абсолютно, нагоняя стремительно удаляющуюся высокую фигуру. Нагоняя и впиваясь в первое попавшееся — резинку шорт. — Антон… Всё правда нормально, ну чего ты, а? Просто настроение скачет, хер знает, может мужской ПМС? — усмехаясь нервно от корявой шутки в попытке сдобрить ситуацию.       Антон разворачивается резко, вырываясь из его хватки, смотрит сверху вниз и головой качает, явно не оценив порыва пошутить.       — Арс… Давай не сейчас, хорошо? — он руки поднимает в примирительном жесте и качает головой. — Ты… такси себе вызови, сам до дома доберёшься сегодня. У меня, знаешь, тоже… настроение скачет. Завтра на занятиях увидимся… я заеду за тобой, наверное… — и на пятках разворачивается, уходя к своей машине и уезжая быстрее, чем Арсений успевает снова остановить.       Ну хоть на занятиях увидятся… Наверное.

***

      Походив на йогу с месяцок, Арсений вполне себе заделался в эксперты, поняв сразу несколько вещей: во-первых, данная практика больше популярна среди молодых девушек и странного вида лысых мужиков в шароварах, во-вторых, Антон действительно не гнётся, сколько ты не пытайся и не прикладывай сил.       И если со вторым ещё как-то можно смириться, потому что это забавно и весело, а затягивать Антона на тренировки оказалось не так уж и сложно, — достаточно просто раскошеливаться на еду в конце — то с подпунктом «молодые девушки» жить на этом свете посложнее. Арсению нужны личные, кремовые апартаменты, с мягкими стенами и таким же полом, а ещё стильная, белая рубашка с длинными, смирительно обкручивщимися вокруг туловища, рукавами — потому что он буквально неадекват, опасный для общества. Потому что он ревнует Антона даже к их тренеру, исключительно выполняющей свою работу и ни на кого не смотрящей без дымки профессионализма.       Потому что этой красивой женщине по имени Рози и не нужно ни на кого смотреть, у неё отличные формы и просто незаконно облегающие лосины и топ, и будь у Арсения возможность, он бы заставил Антона заниматься йогой в повязке для глаз, чтобы ничего не мешало ему, козлу вонючему, познавать дзен и погружаться в нирвану. Потому что нечего так на эту Рози пялиться! Потому что поза Ваджрасана крайне простая и понятная, посмотрел один раз и повторяй, а не сиди без дела и залипай, Казанова!       У Арсения румянец на скулах от напряжения и потуг, он в какие только позы не крутится и не заворачивается на каждом занятии, стараясь изо всех сил, но на самых удачных Антон смотрит куда угодно, но только не на него. Ещё друг называется! А где подбадривающий свист, аплодисменты, палатка в шортах? Хотя бы приглашение на чашечку поебаться после занятий?       Ты, Арсений, размечтался.       — Так, ребята, сейчас все становимся на коврики… — Рози улыбается покровительственно, и сама становясь по струнке. Худая такая, миниатюрная, да ещё и блонд на волосах! Попробует только Антон ляпнуть, что заинтересовался, Арсений его среди инвентаря для йоги и похоронит. — Сегодня закрепляем асану Адхо Мукха Шванасана… Представьте, что вы — гора, расслабленная и могучая. Горная вершина — это ваш копчик, а вы сами, ваши руки, ноги и голова, ровные склоны, основание этой горы. Когда мы освоим с вами эту асану и заточим до автоматизма, вы сможете в ней действительно отдыхать, обретёте спокойствие могучей возвышенности, оставите все проблемы и мысли в низинах, намного ниже уровня ваших органов чувств…       Арсений выдыхает почти смиренно, ему вся эта атмосфера и задачи кажутся вполне себе интересными, тело обычно послушно гнётся, прогибается и перегибается, он и рад разминать мышцы и удерживать их в постоянном тонусе. На носогубке щекотно поблескивает пот, Арсений облизывается жадно, в довольстве щёлкая позвонками, потягиваясь перед новой позой, а потом всё-таки косит взгляд на бедного Антона. Тот душевным благополучием и вознесением похвастаться пока не может… Мокрый и злой, в шортах своих забавных и футболке. Арсений ему сто раз говорил под шорты лосины нормальные пододевать, как сам делает, но Антон его вообще хоть раз полноценно слушал? Вот и стоит с красными коленями, коврики то резиновые, трутся.       — Это асана «собака мордой вниз», если что… помнишь? — великодушно вышёптывая мельком застопорившемуся «партнёру по йоге и не только».       — Ебал я твоих собак, ясно? — бухтит Антон. — Напомни мне ещё раз, почему я вообще на всё это согласился и до сих пор занимаюсь этой х… йогой, мать его, — он глаза закатывает, потягиваясь и хрустя позвонками. — Собака, блять… А нет позы «Арсений раком, потому что у него дурацкие идеи»?       Уж очень хочется ответить, что Арсений вообще-то в принципе и не против этим самым раком так-то встать, но кому это вообще нужно? Всяким там Антонам натуралам, которые опять буравят нагнувшегося тренера взглядом точно нет. Настроение просто отвратное, с каждой секундой всё больше, и изначальный план в соблазнение с каждым днём становится всё более абсурдным. Потому что как это вообще возможно, если цель вечно с недовольным выражением лица и проклятиями на языке? Арсений уверен, как несколько таких занятий, и Антон точно нашлёт на него порчу на понос… Не хотелось бы.       — Собака мордой вниз вполне себе поза раком, давай, не бухти и тоже становись, одни мы с тобой ещё не встали! — ладонь звонко на задницу приземляется, пока Арсений продолжает стоять с невозмутимым видом.       Они же встречаются, правильно? А где-то там, под дверью, наверняка крутится Станислав — плавали, знают — так что забывать о своих преимуществах и возможностях сейчас мало того, что кощунственно — Арсений и не собирался — так ещё и опасно. Руки, так сказать, развязаны.       — Арс! — Антон вздрагивает слегка, глядя на него из-под нахмуренных бровей. — А если я втащу? — ворчит он, но в позу всё-таки встать пытается, снова взгляд на Рози кидая, но это никак не помогает ему сделать всё правильно — он больше похож на умирающую собаку, чем «мордой вниз».       Арсений ещё раз примирительно по ягодицам оттопыренным хлопает, мельком так, подбадривающе, вздыхая и сам образуя телом треугольник, ладонями на коврик ложась плашмя и скользя ими вперёд, насколько это возможно, ноги изо всех сил статично и ровно удерживая, что непросто на самом деле ни черта. Йога для новичков, ну конечно…       Антон бубнит себе под нос, кажется, все проклятия этого мира, пыхтит, кидает взгляд на остальных в зале и всё-таки не выдерживает — бросает эти несчастные попытки, выравниваясь и становясь на колени.       — В пизду ваших собак… — ворчит он, глядя на Арсения. — Пиздец… а почему я раньше не знал, что ты такой гибкий? — Антон усмехается тихо, а после Арсений ощущает на своей ягодице ответный шлепок, ощутимый такой. — Ну… не дёргайся. Поза собаки же.       Дыхание сбивается от возмущения и в край неудобной позы, у Арсения голова вверх тормашками и шикарнейший вид открывается только на собственные же, напряжённые ноги — на Антона он только боковой вскользь кидать может, предупреждающий и крайне возмущённый — пока Рози по передним рядам ходит и отдалённо нахваливает старания друзей по несчастью. Хочется на ноги вскочить от клокощучих внутри чувств, потому что лицо краснеет явно не из-за позы, кровь приливает вовсе не из-за неё, но тренер тянет умиротворяюще и спокойно:       — Все молодчины! Теперь делаем глубокий вдох, медленный выдох и стоим так пару минут! Представляем, что мы горы…       И Арсений бессовестно принимает это за знак — стоять так стоять, только вытягиваясь старательнее с непринуждённым видом и шипя тихо сквозь зубы:       — Я тебе кроссовки обоссу, Шастун…       — М-м, звучит как очень отвратительный кинк, — Антон усмехается тихо, ближе подползает на коленях и руку ему на спину укладывает. — Давай, милый, ты же можешь ещё сильнее выгнуться, да? — и давит слегка, вторую руку на живот укладывая, придерживая.       Сердце замирает в груди и это явно не предшествует инфаркту. Арсений просто влюблённый баран, а Антон просто козёл, которому приспичило поиздеваться. Футболка задирается от странной позы, пальцы Антона касаются оголённой кожи напряжённого живота, и Арсений хочет скрутиться в рогалик и укатиться куда-то в закат. Далеко и надолго. Но это первый порыв. Второй более рациональный и корыстный, нашёптывающий, что шанс есть всегда, и если Антон никогда не обращал внимание на мужиков, значит эти самые мужики плохо старались. Арсений, вот, собирается постараться хорошо…       Он тянется вперёд, удерживая ровную пирамиду только благодаря крепкой, спокойно удерживающей его ладони, и дуреет от этого внутренне просто незаконно, с самым невозмутимым видом дотягиваясь кончиками пальцев до края резинового коврика. И гнётся-гнётся-гнётся, практически не дыша, не чувствуя себя никакой, мать его, горой, разве что вулканом на грани извержения, цедя для проформы и собственного душевного успокоения:       — Пупсик, ну не здесь же, ну… — наигранно щебеча высоким голосом соловья в состоянии аффекта. И пялясь с молчаливой угрозой завязать Антона в узел: морской или бантиком он ещё не решил.       — Не здесь? Хочешь выйти прямо сейчас? — рука Антона ниже сползает по животу, пальцами ныряя под край футболки, проходясь по оголённой коже. — Знаешь, такая йога мне нравится. Ты работаешь, а я… смотрю, — он губу закусывает.       Не закряхтеть — просто выше всех сил Арсения, он дышит неправильно, слишком в себя поверил в этой позе сломленной собаки, слишком интенсивно вытянулся и вообще, кажется, переоценил свои возможности. Рози звонко хлопает в ладоши, отрезвляя и оглушая одновременно, и что-то говорит про то, что упражнение можно заканчивать, выпрямляться и снова вставать на коврик… Но Арсений тут не йогой, извините, занимается так-то, у него свой комплекс упражнений и своя карма.       — Сладусик… — выдыхая самым что ни на есть приторным тоном с широкой улыбкой на губах. — Если ты сейчас не поможешь мне выпрямиться…       — Может я лучше помогу тебе получше согнуться? — Антон ещё ближе оказывается, выдыхая куда то в шею, но после всё же убирает руку сначала с поясницы, проезжаясь по ягодицам, а после и с живота, цепляя короткими ногтями кожу. — Давай, выпрямляйся, — он улыбается, ладони широкие на плечи укладывая и помогая разогнуться, выдыхая в ухо: — Ещё одно уменьшительно-ласкательное и это будет последним нашим занятием.       Арсений устало глаза закатывает, ощущая наконец-то, насколько эта расслабляющая поза для релаксации вымотала его физически, и не может от смешка тихого сдержаться, потому что Антон каждый божий день грозится, что это последнее его занятие, каждый раз заявляет порывисто, что ноги его больше в этом Аду не будет, но всё равно ходит, потому что деньги уже заплачены, потому что в ином случае Станислав им жизни не даст — как же Арсений ему благодарен за это доверие — и просто потому, что человек слова. Сказал, что поддержит друга. Вот и поддерживает во всех смыслах и значениях…       — Это уже где-то восьмое твоё последнее занятие, после йоги куда пойдём? В мак или в какой-нибудь ресторан? — Арсений потягивается, нос морща, и слышит периферией голос Рози, но что она там вещает коллективу — одному Вишну известно.       — Может сразу к тебе? — усмехается Антон. — Есть вертикальная поза ебливых самцов?       Дорогой дневник, кто-то ещё задаётся вопросом, почему Арсений любит этого придурка почти всю свою жизнь? Сам Арсений вот нет, только головой качает и пытается не заржать, чтобы не привлекать к ним, двум идиотам, внимание.       — Тех пельменей уже не осталось, не мылься, — как бы сердце не ёкало и не хотелось поддаться всем этим шуткам, разум Арсения слишком хорошо знает чувство юмора Антона, и если за все эти дни тот влился в игру в парочку, то и шутки подобные отвешивать для него абсолютная норма.       Как-то, будучи студентом, Арсений разок повёлся на его «к тебе или ко мне?», а потом всю ночь прорубился с Антоном в приставку с чипсами. Было классно и весело, очень тепло на душе и комфортно. Но по-дружески. И чем больше подобных стендапов с последующим обломом появлялось в послужном списке, тем меньше Арсений на них вёлся и доверял, допуская в душе мнимую надежду и предвкушение. Тяжело было первые разы не искать намёков и не стараться выискивать скрытые мотивы, а со временем втягиваешься и это становится обыденностью. Привычным общением гея и натурала.       Идиллия, мать её.       — Ну я серьезно, Арс, никуда не хочу. Поехали после ко мне или… к тебе. Закажем что-то, фильм посмотрим. Я плачу, — Антон в улыбке котячей расплывается, пихая его пальцем под ребра. — М-м?       О да, то самое «ко мне или к тебе», Арсений фыркает от щекотки, по руке загребущей и наглой прицельно хлопая, чтобы даже не думал этот Антон устраивать ему вырванные годы. Точно не прямо посреди занятия, на них и так Рози периодически взгляд нечитаемый косит, сдерживаясь, наверняка, но молясь всем индийским богам, чтобы они позакрывали свои рты. Оказывается, давным-давно начались групповые занятия и у них одних тут некий словесный перекур…       — Отлично, тогда давай к тебе, так поближе, хочу что-то жирное и вредное, чтобы вернуть все растраченные калории, — улыбка примирительная и смешливая, до той поры, пока тренер чётко и громко не сообщает о какой-то асане для двоих: «Закрытая книга» — и Арсению уже страшно представить себе, что их с Антоном ждёт.       — Так не интересно, я думал после занятия продолжать сжигать калории, — фыркает Антон, натягивая наглую — как же Арсений её любит — ухмылку. — Ладно, давай поработаем, — он смотрит на остальных занимающихся. — Иди сюда, — и руки протягивает, зазывающе.       Арсению кажется, что они умрут ещё в процессе, но чужой энтузиазм подхватывает, ближе подходя и скептически наблюдая потуги несчастных.       — Ну это, как собака… только не до конца… Пробуем? — брови вскидывая в насмешливой иронии.       — Пиздец… — Антон вздыхает обречённо, но всё же кивает, поворачиваясь к нему спиной. — Знаешь, после таких поз… к-хм… Ладно, давай просто сделаем и всё… — очередная шутка остаётся не озвученной.       Зато её отлично озвучивает воображение Арсения. Жаль только, что не шуточно, в отличии от некоторых.       Он в спину чужую, широкую и крепкую, своей вжимается, становясь впритык, чувствуя в этом «до упора» насколько же всё-таки несколько сантиметров решают в росте. И настолько сильно его лично, это просто убивает, доводит до ручки и желания прекратить всё на полпути, здесь и сейчас, потому что плоть слаба, а вегетососудистая система ещё слабее, потому что Арсений сам для себя пытку придумал — иметь возможность постоянно прикасаться и чувствовать Антона, но чувствовать себя ограниченным рамками, запретами и надеждой на будущее, на будущее, которого может и не произойти.       — Если почувствуешь, что ломаются кости — кричи, — Арсений шепчет почти ласково, руки чужие в свои бережно беря и начиная медленно наклоняться к полу, всё ниже и ниже, соскальзывая хваткой пальцев на не скрытые футболкой локти, не сдерживая тихого смеха от старческого мычания Антона. — Ну давай, представь, что ты веточка ивы, — передразнивая мельком слова тренера.       — Заткнись, мотиватор хренов, — бухтит Антон, с поистине удручающим хрипом наклоняясь ниже. У него руки такие большие, они предплечья Арсения собой накрывают, почти в кольцо способные сомкнуться. А ещё он бёдрами о его трётся, вжимается и выдыхает шумно. — Пиздец…       Неизвестно что там за «пиздец» у Антона, возможно что-то со спиной или с йогой в общем, а вот у Арсения полный пиздец в штанах. Стабильно на каждом занятии в момент, когда асаны переходят из категории одиночных в парную работу. Спасибо плотно сидящим на нём лосинам и свободным шортам за то, что его член еще не выбрался наружу с предъявой «сколько ты ещё будешь меня игнорировать?». Подожди до дома, дружище. Когда-нибудь Арсений сотрёт себе кулак, но это будет уже совсем другая история… Сегодня же у какой-то девушки резко прохватывает поясницу и болезненный, перепуганный вопль портит всю магию момента…       — Блять, кто умирает? — Антон разгибается так резко, что Арсений буквально слышит как его спина тоже щёлкает, а ещё слышит как он шипит, матерится себе под нос, а потом кидает короткое: — На сегодня хватит, — и буквально пулей вылетает из зала, оставляя гадать, неужели он так за собственную спину перепугался.       Девушка продолжает горланить во всё горло, что у неё немеют ноги, а Арсений устало вздыхает посреди резинового коврика, переступая с ноги на ногу и мельком, круговым движением таза, поправляя в трусах немного окрепший член. Ну, может оно и к лучшему, что Антон вечно не дожидается официального окончания занятия, в конце концов рано ещё пугать его своим стояком…

***

      Оставаться одному на занятии нет никакого смысла, Арсению конечно йога понравилась, ничего так и действительно полезно — после регулярных занятий тело стало намного более послушным и лёгким по ощущениям — но основная его цель так-то заключалась вовсе не в оздоровлении, а значит и без Антона обтирать коврики ему абсолютно неинтересно.       Рози кивает на прощание, провожая мельком абсолютно взглядом карих глаз, и обратно сосредоточивает всё своё внимание на оставшейся и внемлющей каждому её слову группе. Продолжила выделывать позы какого-то там воина и та самая девушка с заклинившей поясницей — вот кто настоящий воин. А у Арсения клинит мозги, и он по коридору в сторону раздевалок с душевыми плетётся скорбно, прокручивая в голове абсолютно всё, что только желает прокручиваться: Антон конечно вошёл во вкус со своей этой игрой в парочек, первую неделю он от Арсения шугался так сильно и энергично, что ему подумывалось даже снизить обороты, а потом влился… И теперь от него шугается сам Арсений. Вовсе не от страха, просто с каменным стояком не очень удобно заниматься, знаете ли.       Если верить опыту и личной статистике их посещений спорткомплекса, Антон сейчас либо одетый и хмурый ожидает его уже на длинной скамье, поправляя неприкаянно сумку, либо вообще свинтил на улицу, пока Арсений пытался отдуплиться в криках и стонах, что вообще произошло и куда сбежала его «жертва», смахивая со лба капельки пота. В принципе такое случается практически каждый день, и Арсений не знает расстраиваться ему или радоваться, что совместные душевые у них в последний раз были во времена студенческой жизни.       Арсений шагает дальше по коридору, обдумывая вообще всё происходящее за время, пока они оба ходят в зал. Почему-то та недоссора в кафе вспоминается, и то, как Антон на следующий же день просто сделал вид, что ничего и не происходило. Он спокойно заехал за ним, отвез на занятия и упорно не поднимал тему их перепалки. В принципе, это не первое недопонимание за годы знакомства — было бы, наверное, странно, если бы за двадцать пять лет они ни разу не поругались из-за какой-то херни.       Он отгоняет мысли, открывает двери в раздевалки и замирает на месте, потому что Антон не просто не сидит на своём обычном месте и не свалил курить при первой же возможности — он стоит прямо напротив входа, уперевшись плечом в один из шкафчиков и сложив руки на груди. Смотрит пристально, точно уверен был, что первым сюда зайдёт именно Арсений.       И от этого взгляда как-то внутри всё переворачивается неспокойно и жилка на шее пугливо пульсировать начинает в ожидании неизвестно чего. Неужели, вытерпев все эти круги Ада, Антона сломила именно «Закрытая книга»? Он передумал ходить с Арсением на занятия? Может ему надоела эта бесконечная игра в пару? Или настолько достал искромётный юмор Арсения? Тот у него всегда был слегка специфический и колючий, но в последнее время он превзошёл сам себя, признаёт… Потому что как тут вообще не язвить, если еще пару прикосновений и комментарий со стороны Антона и Арсений банально обкончается в несчастные трусы-лосины-шорты? Защищается, как может! Хотя бы морально! Пытается отсрочить неизбежное. Но когда-нибудь он точно словит экстаз прямо на коврике. Возможно даже будучи собакой мордой вниз. Возможно даже руки Антона заиграются настолько, что экстаз будет не один.       Арсений ужасен.       — Ну и чего ты шкафчик подпираешь? Ополоснулся уже?       Антон позы не меняет, качая головой:       — Нет, ещё не ополоснулся. Тебя ждал. Знаешь, поговорить очень надо.       Шумный, размеренный вздох замять никак не удаётся, Арсений просто брови в защитном жесте вскидывает, вопросительно так и трогательно их заламывая, пока дверь за собой закрывает, ограждая пространство от вмешательства коридора — самовнушение всё-таки, но этот щелчок действует неумолимо, меняя атмосферу вокруг. Кажется, воздух потихоньку начинает электризоваться…       — А чего это ты такой серьёзный резко стал, а, Шаст? — предпринимая попытку в оборону.       — Чего я серьёзный стал? — Антон жест его копирует, тоже брови вскидывая и отлипая, наконец, от шкафчиков, делая шаг ближе. — А что? Не нравится, когда я серьёзный? М-м? Я для тебя кто? Цирковая обезьянка? Шут? Клоун? Друг-дебил?       Слова будто в самое темечко ледяными каплями врезаются, оглушающе так и неприятно, что Арсений кривится невольно, напротив — отходя в бок, подальше, к шкафчикам подходя, лишь бы занять себя чем-то монотонным, чтобы в глаза эти пристальные и яркие не всматриваться. Увязнет в болоте.       — Что случилось, говорю? — дверца открывается от ключ-карты, и Арсений сумку из неё свою спортивную забирает, плюхая ту на скамью, чтобы полотенце достать банное и, опять же, отвлекать чем-то внимание и руки. — Антон, что опять не так?       — Да я вот тоже хотел спросить, что опять не так, — Антон снова ближе подходит, смотрит с пару секунд, а после полотенце из рук забирает, закидывая его обратно в сумку. — Какого чёрта происходит, Арс? Что происходит между нами? Только попробуй мне сейчас сказать, что ничего. Клянусь, я ударю тебя. Очень больно ударю… — он вздыхает тяжело. — Ладно, бить не буду. Но я… Арс…       Очень спорный вопрос кто тут из них всё-таки цирковая обезьяна, клоун, шут и друг-дебил, потому что у Арсения от зыбкой темы разговора, от кривой дорожки, по которой он вынужден умудриться пройти как-то очень прямо, начинают подрагивать кончики пальцев рук, а ещё губы ляпают что-то максимально некстати, портя всё только сильнее. Портя всё, как в той злополучной Шоколаднице.       — Конечно не будешь, я ведь могу и сдачи дать! — полотенце поднимается из сумки показательно, дёргано так, демонстративно, Арсений им чуть ли перед лицом Антона не машет, показывая, что вот, видишь, снова поднял, хоть ты и бросил, потому что хочу и беру, понятно? И этот детский сад доводит до ручки и полного отчаяния, потому что Арсений просто банально не знает, что ему делать, что делать, чтобы спасти этот разговор и ситуацию в целом. Антон начал что-то подозревать? — Мы буквально на занятии нормально общались, без негатива, чем ты себя накрутил вообще здесь? Что такое? Дай помыться нормально!       — Хорошо, мойся, — Антон руками разводит, берёт свою сумку, которая на полу стояла до этого и к выходу разворачивается. — Я пойду лучше, а то здесь на один квадратный метр слишком много лицемерия, — и улыбку кривую натягивает. — Ах, да… Если ты ещё не понял, я больше в эту игру не играю.       Арсений свою сумку просто сбивает к чертям собачьим, через скамью перешагивая резко и стремительно, буквально перепрыгивая, чтобы Антон не смел покидать пределы этой раздевалки. Чтобы объяснился, что только что ляпнул! Чтобы… Господи, чтобы рядом просто был, банально рядом, устал Арсений от этого всего, устал от ссор, которых в последнее время стало уж слишком много. Не хочет он этого всего, не хочет!       — В какую игру ты не играешь? Объяснись! Антон, ты никуда не идёшь, слышишь? Объяснись мне! — футболка под пальцами несчастно трещит, Арсений её где-то в районе лопаток сжимает так сильно и резко, что буквально отталкивает Антона от двери, работая на опережение, чувствуя, всем сердцем чувствуя, что если его нога переступит этот чёртов порог, то это конец, это будет конец всех концов.       — Тебе не кажется, — Антон разворачивается так резко, что чуть было с ног его не сбивает, — что это не я должен перед тобой объясняться? В какую игру? В твою извращённую. Не знаю, что плохого я тебе сделал и чем это заслужил, но… Какого хуя, Арс? Решил с чувствами моими поиграть? Тебе весело? А? Чего ты молчишь? — он в плечи толкает, заставляя назад отступить.       Совладать с законом притяжения получается благодаря только одной удаче — Арсений не знает, как он на ногах остаётся твёрдо стоять, не отлетая куда-то в соседний угол помещения. Он выдыхает только судорожно, облизывая соль вокруг губ и скалясь, не улыбаясь уже, а действительно скалясь, от душевной боли и негодования.       — Я? С твоими чувствами? Ты ничего не перепутал, Шастун? — Арсений голос повышает абсолютно невольно, чувствуя, как начинает звенеть от него же в голове и ушах, потому что слишком он у него высокий в момент истерик и возмущений. — Да ты хоть знаешь… Блять, да ты хоть знаешь, сколько я решался на этот план? И всё ради того, чтобы узнать, что я игрался с твоими чувствами? Ну извини, что я полез к тебе со своими гейскими намерениями! Раз в двадцать пять лет можно было и потерпеть! — Арсений не знает, что несёт, просто рычит тихо, за футболку собственную хватаясь, одним махом стянув её через голову. Потому что к чёрту всё, ему надо в душ!       — Ты… ты… — Антон сникает весь, замирая на месте и хлопая глазами. — О, Господи! — он руками лицо закрывает. — План? Какой к чёрту план? Ты вообще понимаешь, что я… Какой, нахуй, план? Я эксперимент для тебя какой-то? Я с шестого класса тебя из башки своей выкинуть не могу, придурок. Я… Да к чёрту всё! Я столько лет молчал, думал, что не имею права дружбу портить, а у тебя «план»? В чём план? В том, чтобы больнее сделать? Молодец. Отлично сработал, — он снова разворачивается и дверью хлопает так быстро и оглушительно, что у Арсения по ощущениям земля из-под ног уходит.       Он даже вслед крикнуть ничего не успевает, объяснить, оправдаться, уточнить сам и переспросить у Антона… Такое отчаяние в момент захлёстывает. Настолько сильное, что хочется выть, на пол сползая сломанной шарнирной куклой и забиваясь куда-то в угол, скрутившись клубком — Арсений впервые в жизни настолько сильное отчаяние чувствует. Это сродни апатии, апатическому бессилию, когда стоишь посреди комнаты и не делаешь ничего. Вокруг воспламенение, огонь стремительно первее накидывается на всё, что хорошо горит, вспыхивают занавески и любимая картина с пейзажем на стене. А ты всё продолжаешь стоять, вдыхая наполняющий пространство угарный газ, чувствуя, как начинают печь и слезиться глаза от выжигающего их дыма, и как тяжело в лёгких, невыносимо тяжело и некомфортно.       Лосины скидываться на пол вместе с шортами, туда же следуют и хипсы — Арсений сгребает всё в неряшливый ком, отправляя кое-как в сумку, а сам шлёпает босо в душевые, бездумно абсолютно, в голове пустота, как и в душе. Наверняка затишье перед бурей. Арсений не понимает. Столько лет взаимно? А они круги вокруг друг друга наматывали и не знали, как подступиться? Но тогда выходит, что Антон никакой и не натурал вовсе… Но что это тогда было за обширные и подробные истории о его любовных похождениях по женщинам? А флирт этот исключительно с блондинками? Арсений не понимает, ему тяжело….       Он воду включает, не дожидаясь даже, когда она нагреется, просто становясь под срывающий с неба дождь, крепко зажмуривая глаза. Зажмуривая глаза и стараясь дышать, чувствуя, как тело бьёт мелкая дрожь от холодного потока. А где-то за дверью кабинки хлопает входная, — похоже остальные тоже закончили занятия и пришли помыться и переодеться.       Шорох снаружи перебивает звук воды, но Арсений даже не вслушивается особо, просто старается не потерять контроль над собой прямо тут. Он глаза зажмуривает и даже не осознает до конца, как только начавшие согреваться струи воды перебиваются холодом, проходящимся по голому телу. А когда на плечо рука ложится и кабинка с шумом захлопывается, вздрагивает.       — Арс…       Арсений от созерцания кафеля отрывается судорожно, глаза растерянные распахивает с наверняка сузившимися от шока зрачками и замирает, как морская фигура из знаменитой детской игры. Косит под какую-нибудь рыбу каплю, у той тоже вечно отсутствующее выражение лица.       — Шаст… — капли воды тарабанят по полу кабинки, но даже та, стремительно теплеющая, никак не может посоревноваться с жаром чужой ладони. — Шаст, я… тоже… тоже со школы, представляешь? — разбавляя неловкость собственных слов тихим и отчаянным смешком. Ему страшно поворачиваться.       Страшно и сладко одновременно.       — Арс, ну какой же… какие мы придурки, — Антон вторую руку ему на плечо кладёт, вынуждая лицом к себе развернутся и ещё шаг ближе делает, на лице ладони свои широкие складывая. Они оба голые абсолютно, и только от этого осознания голова начинает кружиться. — Прости меня, я… Арс, я… люблю тебя… пиздец, столько лет люблю… — он вперёд подаётся, к губам прижимаясь, отчаянно так, а после всё лицо поцелуями короткими покрывает. — Арс…       Арсений задыхается, в поцелуе этом тонет, чувствует, как его не просто смакуют — пьют, заявляют права, как в последний раз, отчаянно и щемяще так, до дрожи в коленях. Антон руками своими щёки пылающие закрывает от глухости влажных от душа и прохладных стен, Арсений прячется в них, закрывается, не стыдливо, абсолютно нет — трепетно и благоговейно, в тот самый злополучный кафель вжимаясь острыми лопатками, Антона протягивая к себе ближе, за шею руками обвивая изо всех своих сил, пальцами в лопатки впиваясь лихорадочно.       — Я думал ты уже не вернёшься… — Арсений шепчет в губы отчаянно, в перерывах рваных, дыша шумно и податливо открывая рот, расслабленно и страстно, позволяя творить с собой всё, что Антон пожелает, что позволит своему голоду и подвижному языку, кусая эти пухлые и невероятно мягкие губы, мыча несдержанно от переполняющих чувств.       — Я тоже так думал, — Антон отстраняется слегка, улыбаясь пьяно. — Но… подумал, что не хочу больше бегать… Арс… — и снова к губам прижимается, целует, кусает, языком проникает, буквально вылизывая рот Арсения. И руками своими по телу блуждает — по ощущениям сразу везде.       Коротит, ломает, встряхивает — с Арсением творится немыслимое, контраст обжигающе горячих струй воды и прохладных мурашек, образующих на коже цыпки, доводит до ручки и абсолютной растерянности. Арсений теряется в пространстве, хватаясь руками за Антона, как за единственный оплот реальности, как за гарант того, что всё это не сон, что по-настоящему, что всё происходящее сейчас — правда.       — Сожми меня крепче… пожалуйста… не отпускай… — из Арсения эти мольбы рвутся, неконтролируемо и задушено, прямо в припухшие его же стараниями губы, глухо так и едва различимо, целуясь зло даже моментами, компенсируя всё то накопившееся, что клокотало внутри почти всю жизнь.       — Не отпущу, — шепчет Антон, отрываясь от губ и поцелуями ниже спускаясь по линии челюсти, к шее, кусая кожу до несдержанного всхлипа и тут же языком зализывая. А после отстраняется слегка, за плечи берёт и резко к себе спиной разворачивает, вжимая грудью в холодную кафельную плитку.       В паху всё так сладко и предвкушающе скручивает. Арсений стон тихий сдержать не может, как бы не пытался, от того, насколько чувствительные и затвердевшие у него горошинки сосков — Антон будто специально его притискивает поплотнее, чтобы тёрся, ягодицы свои округлые поджимая до появления трогательных ямочек на пояснице и дышал тяжело, щекой о гладкую плитку потираясь, чтобы взгляд чужой снова поймать, забыться в потемневшей и опасной зелени. У Арсений от неё бёдра плотнее друг в друга вжимаются в точной судороге, не спеша разводиться в стороны.       — Я всю жизнь думал… что ты по женщинам… — выдыхая смешок непослушным голосом, чувствуя, как шея заласкано горит. — Такой всегда стеснительный был… так резко реагировал на все мои попытки в флирт…       Антон губами к шее прилипает снова, целует, кусает, лижет. Исследует каждый сантиметр буквально, языком широким проходясь, спускаясь к плечам, капли воды губами ловя и снова к шее возвращаясь. Он руки вниз по телу спускает, ягодицы ими накрывая и сжимая крепко.       — Я всегда думал… что ты просто шутишь, что издеваешься, что… не можешь ко мне ничего чувствовать, — говорит, дыша шумно, в перерывах между ласками. — Я смотрел на тебя как нищенка всегда, думал ты всё и без слов понимаешь, просто тебе это… не нужно. У меня ведь и шанса не было в тебя не влюбиться, потому что ты потрясающий. Я за эти годы всё в тебе полюбил, каждую мелочь…       — Господи, Антон, я… — Арсений думать связно пытается, но всё тщетно, абсолютно тщетно, не говоря уже о попытках взять ситуацию под контроль — он об этом даже не думает, ему нравится так, именно так, отдаваться и быть ведомым, чувствовать эти обжигающие поцелуи на своей нежной коже, чувствовать, как та пульсирует под горячими и долгими поцелуями, наверняка покрываясь десятками засосов. Арсений нуждался в этом всё это время. Нуждался в том, чтобы Антону банально принадлежать. Возможно он ненормальный, но как же идеально его ягодицы ложатся в эти большие и обжигающие ладони… Арсений готов кончить только от этого. Но вместо этого внезапный порыв откровенности накрывает жгучим румянцем с головы до ног, по ощущениям точно: — Я дрочил… каждый раз я… удовлетворял себя, когда говорил с тобой по телефону… вечером… блять, я просто ужасен… Как ты мог это не заметить? Блять… я каждый раз думал, что будет, если ты заметишь… и кончал от фантазий и твоего голоса в трубке…       — Пиздец… — Антон выдыхает хрипло, очередной укус на шее оставляя и бёдрами вперёд подаваясь, проходясь окрепшим членом по ложбинке. — Я столько раз представлял, как разложу тебя на первой же попавшейся поверхности, Арс… Я в жизни никого так не хотел, — он руку одну с ягодицы убирает, выше ей ведёт по спине и шее, подносит к лицу Арсения. — Оближешь?       Дыхание подводит окончательно, у Арсения голова кругом и в глазах темнеет от этого контраста, от понимания, что Антон может быть таким, действительно таким, без юмора и ужимок, властным и вышибающим одним только тембром низкого голоса весь кислород из лёгких. Напрочь. Арсений даже не артачится, даже мимолётно, он так хочет подчиниться, выполнить любое желание Антона, приказ, молчаливое побуждение, хочет-хочет-хочет…       Просто бесконечно сильно, губы зацелованные приоткрывая во всхлипывающем стоне и сильнее прогибаясь в пояснице, чувствуя, как его всего потряхивает от ощущение твёрдого и увесистого члена, так правильно ощущающегося между ягодиц, пачкающего ложбинку смазкой — Господи, как же сильно он истекает от желания — Арсений чувствует, как предэякулят стекает вниз, к мошонке, как затекает в подрагивающее от желание колечко мышц, заставляя промычать блаженно, ёрзая на месте и притираясь к Антону больше и сильнее, рот приоткрывая пригласительно и согласно, в готовности принять всё, что ему только дадут и предложат, хрипя короткое и тонкое:       — Дааа… — язык блестящий от слюны соблазнительно высовывая.       Антон рычит тихо, когда он его пальцы ловит губами вылизывая старательно и основательно, стараясь добавить как можно больше слюны и постанывая от удовольствия. Горячие губы снова обжигают шею, заставляя подрагивать всем телом, а после смазанные слюной пальцы начинают притираться к сфинктеру, массируя складки, проходясь по кругу и слегка толкать внутрь, но не входя.       — Арс, — Антон вверх по шее поднимается, прихватывает губами мочку уха и шепча тихое: — Как же ты меня заводишь, — пока один палец медленно погружается внутрь.       Стон акустикой подхватывается, становясь звонче и многограннее, Арсений пытается быть тише, правда пытается, губы кусая в вымученных и заведённых до предела всхлипах, в стену ладонями подрагивающими вжимаясь, скользко и со скрипом елозя по кафелю в хаотичном желании обрести опору — всё тщетно. Потому что палец внутри надавливает подушечкой аккурат в чувствительно пульсирующую простату, срывая с губ стон за стоном, очередные, грозящиеся спалить их перед другими людьми в любой момент этой чёртовой жизни. И Арсений течёт от этого, шире ноги разводя и шепча что-то абсолютно неразборчивое кафелю, до запотевания поверхности — какой же он извращенец, как же он любит Антона.       — Ещё… — дёргаясь неприкаянно от неутолимого голода. Физического и морального. — Пожалуйста…       Антон дышит шумно, губы его кусая, лижется, снова на шею поцелуями-укусами переходит, свободной рукой пробирается между разгорячённым телом кафелем, чтобы подцепить пальцами сосок, прокручивая его слегка, заставляя дрожать ещё сильнее. И вводит второй палец, целенаправленно простату стимулирует, разводит ножницами и снова губами стоны ловит.       — Тшш, не шуми так, — шепчет с улыбкой на губах.       — Не могу… Боже мой… — Арсений глаза зажмуривает от очередной вспышки удовольствия, сжимается на пальцах невольно, чтобы расслабиться в следующий же момент, жадно и несдержанно подаваясь назад, обдавая губы Антона влажным и горячим дыханием. — Блять, Антон… — скуля от чувствительно реагирующих на сжатие ореолов, выгибаясь сильнее и напрашиваясь ещё, жестче и смелее, чтобы соски начали гореть.       Антон его посылы считывает мгновенно, соски поочередно сильнее начиная между пальцами катать, сжимая слегка оттягивая и просто дразня подушечками. Он третий палец в него вводит, замирает на пару мгновений, следя за реакцией и, не встретив сопротивления, начинает разводить их шире, растягивая и подготавливая под себя, заставляя дуреть только об одной мысли об этом.       Дыхание шумное абсолютно, прерывистое, они даже не целуются сейчас, просто замерли в этом положении близко-близко, касаясь губы губами друг друга и накаляя тем самым и так пылающую обстановку. Арсению нравится. Нравится на очередном всхлипывающем стоне, абсолютно не тихом, будь он неладен, зубами за нижнюю губу Антона ухватиться, сжать с довольным стоном, прикусить, зализывая языком тут же, прося за свои выходки прощения.       — Аррс, — Антон рычит тихо, медленно пальцы из него вытаскивая, пристраиваясь членом ко входу, оставляя новые и новые укусы на шее и плечах, от которых наверняка следы остануться и ещё долго будут о себе напоминать. Он руку с груди на рот Арсения перекладывает, зажимая его, перед тем как одним движением толкнуться внутрь и самому простонать хрипло. — Блять… — начиная медленно двигаться, снова возвращаясь к уже истерзанной шее.       Слишком ощутимо, слишком сильно, слишком хорошо, Арсений в ладонь, зажимающую с силой и знанием дела, буквально скулит и вскрикивает, приглушённо так и оттого просто невероятно сладко. Он слишком дуреет от этих рук, слишком с ума сходит от всего, что они с ним делают, рот слегка приоткрывая, чтобы иметь возможность лизнуть кожу языком, испачкать линии жизни, любви и прочего, испачкать собой.       Слюны мало для свободного и лёгкого трения, но Арсению нравится так, нравится настолько, что собственный член от толчков тяжело покачивается, пачкая втянутый живот и щекоча натекающей смазкой яички и мошонку.       Антон двигаться начинает чуть резче, крепче к себе прижимая свободной рукой, обнимая ей поперёк тела. У него дыхание такое же сбитое, как у Арсения, и голос хриплый, когда он шепчет тихие похвалы на каждом толчке: «ты самый лучший, Арс», «самый прекрасный», «потрясающий», «я так сильно тебя люблю». Рука медленно по телу вниз скользит, и широкая ладонь накрывает член, подстраиваясь под движения бёдер.       Арсений бы кричал, он бы стонал во весь голос, так, чтобы весь этот чёртов спорткомплекс знал, насколько ему хорошо, чтобы Станислав со стойки наконец-то заорал: «Верю!» — он бы хотел скулить во всю силу лёгких от того, как же идеально ему Антон подходит, просто подходит во всём, до дрожи неконтролируемой доводя своими прицельными и оглушительными толчками, шлёпаясь с оттяжкой кожа об кожу. Но Арсению остаётся только вылизывать заткнувшую его ладонь, благоговейно и слюняво, мыча сладко и проваливаясь куда-то в экстаз, глаза закатывая судорожно и сжимаясь-сжимаясь-сжимаясь внутри горячей пульсацией, пачкая кулак Антона собственной, натекающей спермой.       Это конечная…       Антон руку с его рта убирает, чтобы в следующую секунду в поцелуй глубокий утянуть на пике собственного удовольствия, вбиваясь ещё парой движений и дыша шумно. Внутри разливается скручивающий внутренности жар и Арсения трясёт всего от осознания — Антон в него кончил, излился глубоко и щедро, вбиваясь по самые яйца, вгоняя головку до покалывающего ощущения внутри живота. До упора, продолжая дотрахивать, пока внутри не прекращают опалять последние брызги и капельки спермы. Пока член не начинает опадать, скользко и с пошлым хлюпом выскальзывая из не успевшего закрыться ануса.       Арсений даже ничего промычать не успевает, сжимаясь и расслабляясь в сладкой трясучке, чувствуя первые выступившие капельки спермы, щекочущие мошонку, а Антон уже отстраняется, опускается на колени и ягодицы разводит в стороны, снимая потёк широким мазком языка и припадая губами к распухшему сфинктеру, лижет его, а после начинает делать что-то вообще невообразимое, отчего Арсений всё же не сдерживает громкого стона.       Он взглядом поплывшим в кафельную плитку абсолютно ошарашенно впивается, только сильнее трясущиеся бёдра в стороны разводя и пальцами снимая капельки со стены, елозя ими беспорядочно. В Арсении сперма приятной тяжестью ощущается внутри, заставляет ноги подкашиваться и скулить бездумно от того, как Антон вытягивает её из него, с абсолютно непристойным чавканьем, заставляющим раскраснеться до пылающих скул.       — Антон… что ты делаешь, блять… Господи, Антооон… — вышептывая лихорадочно и поджимая упругие ягодицы от вспышек удовольствия и стыда.       Антон на ноги поднимается, вытирая губы тыльной стороной ладони, улыбается поплывше абсолютно и к себе его за плечи разворачивает, вжимая лопатками в стену, целуя в губы жадно, требовательно и шепча прямо в них:       — Я? Люблю тебя.       И как тут не млеть? Арсений млеет, пальцы подрагивающие в мокрые и вьющиеся волосы вплетая, сжимая со всем желанием и остаточной страстью, целуясь так, будто это последнее мгновение их с Антоном близости — но это не так, это абсолютно не так, всё только начинается — по кромке зубов языком своим приходясь и вылизывая в развратном и мокром порыве, чувствуя горьковатый привкус спермы и скуля прямо в горячие и родные губы:       — И я тебя, Антон… очень…       — Господи, Арс, — Антон губы облизывает, лбом в его лоб упираясь, пока капли воды всё продолжают скользить по их телам. — Мы такие дураки… столько лет потеряли… Я тебя теперь никуда не отпущу, понятно? — он улыбается, чмок на носу оставляя.       Арсений сам головой качает в неверии и досаде, улыбается немного пьяно от крышесносного оргазма, продолжая на Антоне висеть расслабленно и сыто. Это абсурд такой, Господи, столько лет любить и молчать. Ради чего? Скажи хоть кто-то из них о своих чувствах раньше, не было бы этих бесконечных лет пустых надежд и ожиданий…       Но Арсений не жалеет. Отчего-то абсолютно нет. Потому что сейчас, прямо сейчас в этот самый момент, чувствовать на себе эти крепкие руки и тёплый взгляд — самое лучшее и светлое, что происходило в его жизни. Для него этот момент станет самым любимым.       — Это я тебя никуда не отпущу, понятно? — смешливый и хриплый голос тихий такой, Арсений его всё-таки сорвал в порыве удовольствия, и это приятно, приятно настолько, что улыбка на губах становится только шире. — Господи, я тебя к каждому столбу ревновал, знаешь?..       — Могу понять, — Антон хмыкает тихо, вздыхает и отстраняется слегка, заглядывая в глаза. — Все эти дебильные рассказы, про моих девушек… Не было их никогда, Арс… Я просто отчаянно боялся, что узнав о том, что я по парням, ты не захочешь со мной… ничего не захочешь. Мне никогда кроме тебя никто не нужен был… У меня и отношений то не было, только пару ночей с левыми парнями, чтобы тоску в сердце по тебе заглушить.       Арсению так нравится стоять и вжиматься, притискиваться кожа к коже, нагими — открытыми телами и душой — и разморенными, наконец-то полноценно счастливыми и без груза тайны на сердцах. Он голову на надплечье влажное укладывает, клюёт губами выпирающую косточку ключицы, прикрывая от блаженства глаза.       Хорошо.       Даже ревности к тому самому прошлому нет, потому что Антон рядом. Антон с ним.       — Я тоже тебе врал про Алёну… её никогда не было… мы такие конченные, Антон…       — Ну, мы просто влюблённые идиоты, — Антон усмехается. — Мы всё исправим и наверстаем, слышишь? Давай… просто помоемся и поедем поесть, а потом… ко мне?       На пленительной ключице всё-таки засос остаётся важный, — а то не одному Антону его метить со всех сторон вообще-то! — и Арсений выдыхает, ласково и с тихой хитринкой:       — А может давай сразу к тебе? Как изначально хотели… Там и покушаем, и… не только. Надо же навёрстывать, сам сказал, — усмехаясь бесстыже в горячую шею.       Антон губу закусывает и тихо смеётся, качая головой.       — Договорились, — он ещё один поцелуй на губах оставляет. — Потереть тебе спинку?       — Конечно же да.       Возможно они разорили спорткомплекс на счёт за коммунальные услуги, возможно больше сюда никогда не придут, ведь йогой можно заниматься и дома, возможно это лучший день в их жизни, а возможно теперь каждый день будет лучше предыдущего, возможно через неделю они съедутся, а может быть уже даже завтра…       Всё возможно.       Здесь и сейчас они счастливы и любимы.