Гниль

      Гарри учили множеству видов приветствий: поклонам, льющимся патокой словам, объятиям с разбега, переплетающимся рукам и хлопкам по плечам, принятым в Северной Америке.       Гарри учили множеству видов знакомств и сближения.       Но он не особо заботится о правилах — не сейчас, когда плечо ещё горит от свежего укуса, а чужой член двигается внутри так приятно-гладко, толчком удовольствия и пыткой скольжения.       — Какой у тебя любимый цвет? — спрашивает, повернув голову.       Хмыкает, когда член в нём останавливается. Настойчиво дергает бедрами: джентльменская беседа — не повод прерывать процесс. Ягодицы почти касаются чужих тазовых косточек, от калейдоскопа ощущений можно умереть, но он ждёт ответа.       — Серьезно? — шипят сверху.       — Серьезно, — отвлеченно бормочет Гарри, стоит продолжиться движениям.       Он стоит, расставив ноги и упираясь локтями в парту; он бесстыдно освещен полуденным солнцем, греющим через высокие окна; рубашка валяется на паркете, спущенные штаны смяты у ног, вошедшему в класс представилось бы дивное зрелище — но единственный ключ у Гарри, и сейчас он в замке запертой двери.       Здесь только он — и человек, чей аккуратный бейдж с надписью «м-р Риддл» лежит поверх его сброшенной рубашки. Он тоже едва ли одет, уже с пунцовыми пятнами возле точеных скул, резко дышит, ещё резче толкается — толкался, пока Гарри не приступил к вопросам из детской анкеты.       — Черный, — бросают сверху.       Плотнее держат за бедра. Отодвигаются так, что конец члена почти выскальзывает, мокро-липкий в предэякуляте и смазке.       — Банально, — комментирует Гарри.       Всхлипывает, когда член всей длиной возвращается внутрь. Наклоняется ближе к парте, привставая на носки, подставляясь. Жмурится: от солнца, от удовольствия, от чужого раздражения.       «Мистер Риддл» — «Том» для него, «профессор» для окружающих — пахнет морозной хвоей и темной водой. Озером, затерянным в тайге, падением в глубину, когда горят легкие, наледью поверх засохшего мха. Гнилью — густым лесным умиранием.       В жаркий весенний день это как глоток воздуха, но воздуха Гарри как раз и не хватает. Не сейчас, когда не искусаны у него разве что губы: они не целуются. Прямо как проститутки, пошутил бы Гарри, только на этой шутке их встречи и закончатся — а ведь он добрался до всего второго вопроса.       После первого, про возраст, Том возмущенно вылетел из класса и игнорировал его неделю. Потом процедил, что «разговоры уместны в иных ситуациях». Всё равно закончил с запрокинутой головой, контуром длинного горла, стонами на губах, Гарри между его ног: с занятым ртом, как он и просил.       Его стоны были лучше симфонического концерта. Мог бы догадаться, что, едва сплюнув сперму, Гарри спросит про музыкальное образование.       Он терпеть не мог отвечать на вопросы — но наклонялся к шее, бесшумно втягивал запах, отвлеченно перебирал волосы своими паучьими пальцами. «Летний зной», неохотно прокомментировал однажды. «Свежескошенная трава и солнце после дождя».       Зимний мальчик Том Риддл слишком нуждался в тепле, чтобы отказываться от таких лакомых предложений — пусть даже они не подходили друг другу в жизни, пусть никогда не собирались встречаться, пусть природа с её глупыми влечениями, предопределенными судьбой, давно была укрощена и поставлена на учет. Никому не сносило голову от запахов, никто не превращался в похотливую скулящую тряпку — ну, точно не от зова той природы, выжженной в пользу цивилизации и этикета.       Гарри не имел в виду ничего личного, начиная эту игру — до сих пор не имеет. Ему просто нравится дразнить. Дергать за чужие нервы так же, как ему оттягивают волосы, раздражать и зализывать вину, растапливать лед, пусть тогда гниль и проступает ещё ярче, навязчивее, остаётся на одежде и застревает в голове.       Ничего, у него хороший стиральный порошок. И нет груза ожиданий, среди которого могут заблудиться не только запахи, но и надежды. Через меньше чем год он защитит диссертацию и наконец упорхнет в поля, уже с достаточным научным весом, чтобы можно было копать глубже в исследованиях; через тот же год дальше двинется и Риддл — в скучнейшие разборки прецедентного права и роз, истоптанных столетия назад. Стоило ожидать, что даже в интереснейшей науке истории окажется какая-нибудь юриспруденческая часть. До того, что кабинетно-архивные крысы могут быть настолько привлекательными, воображение Гарри до сих пор не доходило — и зря.       — Банально?.. — наконец переспрашивает Том, неверяще и коварно. Актер. Гарри не мог задеть его нежные чувства: фамилия Тома и слово «чувства» могли бы оказаться антонимами в словаре. Как там, антитеза?       То, что у них несколько учебных групп, одна лекционная аудитория, одна парта — всегда первая, будто у Риддла комплекс отличника даже тут, — один повторяющийся половой акт на двоих — антитеза от жизни.       — Ну да, — выдает Гарри раньше, чем мысли забегут в философский лабиринт. Том достаточно хороший любовник, чтобы не отвлекаться так явно. Не заботливый — не за пределами их быстрого, затыкающего основные потребности обоих секса, — но старательный. Вытряхивающий бытовые тревоги, трогающий простату, а не душу. — Чёрный и белый. В одном все цвета, во втором ничего. Скукота.       — При объединении субстрактивных цветов… — начинает Том, будто забыв о движениях. В его недовольном голосе максимум эмоций, который до этого слышал Гарри — помимо самого предложения регулярного секса без обязательств.       «Без отношений», уточнил тогда Том. «Упаси Мерлин», закатил глаза Гарри. Отношения с этим болотом? Несколько веков назад, когда их запахи влекли бы одного к другому, как течных псин, когда Гарри был бы почти бесправным омегой, а Том мог бы править миром по праву рождения и велению феромонов, все было бы иначе: куда трагичнее. У них были бы отношения, брачный контракт, натянутые поздравления родных. Секс, которого они почти не помнили бы за пеленой похоти, и усмешки друзей, втягивающих чужой запах при объятиях.       Человечеству не нужно напоминание о животной природе. Гарри не нужны отношения: ни в плотном графике жизни, ни по биологическим потребностям, ни — особенно — с человеком, у которого пометка «А» в медицинской карте.       Но секс — секс действительно хорош. И непростительно остановлен сейчас ради бухтения о смешении цветов: право, как будто он совокуплялся с энциклопедией.       — Не нуди, — легко комментирует Гарри, охнув: пальцы плотнее впиваются в бока, больше щекотно, чем больно.       Том безмолвно-обвиняюще ведет бедрами, меняя угол на «да-пожалуйста-я уже заткнулся-да». Прослеживает подушечками пальцев ребра, касается плеч, быстро, почти грубо толкается пальцами в рот: Гарри едва давит желание укусить вместо того, чтобы позволить положить на язык.       Даже пальцы в их поте и смазке чувствуются так, будто он облизывает торф — если бы он, конечно, пробовал съесть кусок болота. Вторая рука ложится на член. Том бесцеремонно притягивает его к себе, распластав вдоль груди, заставляет застыть на носках, скулить, смачивая пальцы слюной. Гарри все ещё держит свои ладони на парте: знает, что от него хочет этот маньяк контроля. Добровольной беспомощности. Трясущихся ног и дрожащих стонов, громких в этом кабинете с высокими потолками, в котором он вел лекцию всего час назад. Спуска в самую топь, когда их тела — одно, скошенная трава гниет на влажном солнцепеке, пальцы Тома сжимают его член плотнее, и с возмущенным — почти болезненным — мычанием, срывающимся в стон, Гарри кончает.       Тому требуется минута, чтобы к липкому месиву между ног Гарри прибавилась ещё и сперма. Где они бросили палочки? Гарри не помнит. Только закрывает глаза, откидывая голову на плечо Тома, ощущая пальцы во рту, легкое касание вспотевших волос губами.

***

      Лето приходит со зноем и сроками аспирантских отчетов. Кураторы мысленно уже в отпуске, хоть и продолжают принимать экзамены, отправляя студенческую массу на следующий этап их пыток, изредка появляться на кафедре и выслушивать уже аспирантско-магистерские терзания. Гарри расправляется с отчетностью легко: у него два спецкурса, а профессор Дамблдор либерален с требованиями к оформлению. Том с каменным лицом просит помощи в выборе сладостей. Выбор поднесения его научному руководителю заканчивается тем, что Гарри легкомысленно обещает испечь яблочный тарт — Тому якобы не нравятся сладости. Ещё не нашлось человека, устоявшего перед пирогом по рецепту его мамы.       В июне Гарри аппарирует к точке встречи, держа поднос на весу. Закончился семестр, сданы ключи от аудитории. Гарри не хочет приглашать Тома в квартиру; Риддл с драконьей ретивостью защищает свое личное пространство; обоим нравится их секс, поэтому находится компромисс: съемная комнатушка на окраине Лондона. Звукоизоляцию можно обеспечить магией, к тому же соседи таковы, что и на вопли «убивают!» вряд ли кто-то постучит в дверь. Дешево, компактно и далеко от общих знакомых: всё, что им нужно.       — Что это? — спрашивает Том, обернувшись.       Он — лучшее украшение квартиры; что ужасно, он знает об этом. Гарри не тратит время на ненужные комплименты.       — Пирог, — комментирует очевидное Гарри, закрывая дверь и наступая на пятки кроссовок.       Том официозен, как на докладе. Гарри наконец может отбросить преподавательский вид: на нём футболка с пальмами, почти домашняя, и шорты, носки немного разной длины — он покупает пачки одних и тех же цветов, чтобы не тратить время на поиск пары без дырок. Шлепает по прогретому полу, кладет поднос на микроскопический столик: если сощуриться и уйти в гиперболизацию, эту часть комнаты можно назвать кухней.       — Ты говорил, что придешь только на секс, — подходит сзади Том. Волоски на шее Гарри встают дыбом: его тело отлично выучило, на что отзываться условным рефлексом. Эрекция уже приподнимает ткань шортов.       Том высокий, очаровательный, когда хочет быть таким, и всегда ненормально прохладный: его дыхание освежающе-мятное, его кожа на пару градусов холоднее, чем положено. Гарри не спрашивает, почему, чтобы в случае чего сам не смог рассказать на допросе.       Так, предосторожность. Том законодательно чист, как агнец — но Гарри дышал гнилью достаточно, чтобы решить, что не хочет закончить на дне.       — Мы переспим, — соглашается Гарри, разворачиваясь и протягивая руки к воротнику его рубашки. Том мало что приятно охлаждающий, так ещё и ужасающе занудный: слово «трахаться» портит либидо его высочества. — А потом ты попробуешь пирог. В следующий раз, когда придешь первым, можешь уже раздеться.       — И не смотреть, как ты застреваешь в пуговицах? — вскидывает бровь Том.       Гарри фыркает: риддловские рубашки действительно ужасны, со спрятанным рядом и сложным расстегиванием.       — Когда-нибудь приду в поясе верности. Закрытом, — уточняет он. — Кстати, следующий раз будет осенью. Уезжаю в поля.       Лицо Тома не меняется: чтобы разочаровать его, нужно нечто большее. Вероятно, выплюнуть его член в разгаре минета и аппарировать в Гренландию.       — Ясно, — говорит он.       — Ты не обязан меня ждать, — торопливо добавляет Гарри. Его пальцы все ещё возятся с пуговицами, подушечки почти горят от желания коснуться голой груди. — У нас, типа, не моногамия.       — Разумеется, — улыбается Том.       Из его парадной улыбки хочется выбить зубы, но настоящую Гарри видит редко.       Том не задает дурацких вопросов «куда едешь» и тем более не переживает об эфемерных вещах типа его безопасности. Приятная передышка после разговоров с семьей. Только кладет ладони на плечи, стаскивает футболку, взглядом заменяя «а я думал, что у тебя есть вкус». Засовывает кисть руки под шорты.       Через несколько минут Гарри уже бессвязно стонет. Через дюжину — задыхается, скрученный на диване: нос нелепо прижат к потно-липкому кожезаменителю, запястья в плотной хватке Тома. После такой останутся следы, но его не волнуют мелочи. Не тогда, когда сперма растекается по его спине, пачкает напряженные пальцы; когда Том разворачивает его, ошалевшего от ощущений, задыхающегося от колюче-морозной хвои в носу; не после взмаха подвернувшейся палочкой, очищающего Тома от следов Гарри — но не Гарри от Тома.       Он понимает предложение без слов, ёрзает на прогревшемся диване, пока их головы не окажутся в разных направлениях. Хнычет, когда истекающий член оказывается в чужом рту. Затекше-неловкими руками гладит бедра, яйца, уже привстающий член: кажется, что Том неутомим. Вскользь жалеет, что смазка валяется далеко: интересно было бы посмотреть на его надменно-красивое лицо, когда пара пальцев шевелится внутри.       Хочется вонзить когти поглубже, посмотреть, есть ли в этой оболочке душа, расковырять рёбра и подержать сердце. Но он не может — не имеет права при этой их договоренности, — поэтому бросает безобидно-безопасное:       — Какая последняя книга тебе понравилась?       Смеется, уже обхватывая губами член и щекоча языком головку. Том шипит, почти ругается: от чувствительности, от дурацких вопросов, от того, что его точно-точно тянет злобно укусить вместо посасывания, но это слишком по-детски. Вместо применения зубов он сглатывает, втягивая щёки. Гарри захлебывается собственным смехом, слюной и движением Тома, мстительно толкнувшимся прямо в глотку.       Аппарировать в Гренландию не получится: и палочка далеко, и он голый, и Том слишком, чрезвычайно хорош, с каждым разом всё лучше.       — Гамлет, — говорит он в итоге.       Уже снова одет в белую рубашку и формальные слаксы; балансирует на стуле со своей королевской выправкой, темными глазами, куском пирога в руке; перед ним дымится крепкий чай, но Гарри не чувствует ни оттенка запаха, ни даже наверняка повисшей в комнате духоты после интенсивного секса: только мёртвую тайгу и затхлость глубин, тяжелое, поглощающее, манящее.       В такие леса путники заходят, чтобы никогда не выбраться. В такие озёра не ныряют даже смельчаки.       Гарри улыбается, разомлевший и натянувший только боксеры. Том, конечно, врёт: выбрал наобум пьесу, которую от него и ожидали бы. Но это уже третий кусок пирога, который он ест.

***

      С практики Гарри возвращается с полным комплектом конечностей и даже той же палочкой: это достижение, учитывая, что кельтские курганы захоронили не только своих постоянных обитателей, но и треть их артефактов, обеспечивающих безопасность. Почти забрали в царство мертвых одного бестолкового аспиранта. Целый сезон без жертв: неплохо для их уровня.       Он загорел, начал и бросил курить, он учил студентов стирать трусы и специями превращать лагерную кашу в шедевр кулинарии, он привез сотни обрывков-заметок, которые после сложатся в финальную главу диссертации.       Наскоро сжимая пальцы под душем, он скучал. В суматошные будни, где то следы средневекового ритуала в неположенном месте найдутся, то шторм над курганом в ясно-солнечную погоду закрутится, то защита заверещит, когда он в тридцати футах под землей в узком коридоре — нет.       Зато скучает сейчас, постукивая пальцами по тому самому дивану. Квартира пуста и прогрета последними лучами августа; квартира бездушно-стерильна: он убрал все запахи, стоило пересечь порог. Потому что все не те. Пусть лучше пахнет заваренный чай, на который они не станут отвлекаться.       Когда Том открывает дверь, он всё такой же статуэточно-красивый. Бледный, будто все лето просидел в архивах. Серьезный: тот самый взгляд, от которого батальоны старшекурсниц готовы стать лестницей под его ногами.       Гарри разглядывает длинные лодыжки, полоску белоснежных носков. Поднимается к глазам. Там два омута — в этот раз точно темно-синие, хотя обычно сложно различить оттенок его глаз.       Гарри не разменивается на приветствия и долгие прелюдии.       — Мерлин, — шепчет он, выцеловывая круги вокруг бедренных косточек Тома. Прошло едва ли несколько минут, а они оба обнажены, втиснуты друг в друга, как два гормональных подростка. — Ты восхитительный.       — Я знаю, — бессовестно соглашается Том. Он ждет, но пальцы уже сжимают обивку дивана. Скоро Гарри впечатают в него — и будут продолжать, пока он не сорвет голос, и ещё немного после.       А пока Том втягивает воздух, цепляется ладонью за его волосы, откидывает голову. Линию его челюсти можно продавать как картину. У Гарри кружится голова, слюна копится на языке. Он предвкушает лучший секс сезона, бормоча «чудесный», «красивый какой», «ты как трясина» — окей, последнее, наверное, не звучит как комплимент, но с языка оно срывается почти как молитва.       Его приватное озерно-хвойное божество смеется, показывая ровные зубы. Обрывается, стоит Гарри небрежным тоном спросить:       — Итак, по-настоящему любимая книга?       Судя по потемневшим до черноты глазам, до чая он может и не дожить: отомстят и будут доводить до оргазмов, пока не потеряет сознание или не уснет на чужих руках.

***

      Том ведёт носом по его плечу. У них едва ли десятиминутный перерыв на важной — действительно важной! пришлось парадно одеться — конференции. Том только что закончил доклад в своей секции, Гарри — следующий в своей. Они в комнате, где уборщики складывают инвентарь, за хлипкой дверью без внутреннего замка, в тусклом свете голой настенной лампочки.       Его ноги дрожат вовсе не от волнения, что кто-то оспорит связь поз захороненных с перекладыванием тел в более поздние времена. Он боится не рецензентов: только того, что Том, неожиданно тепло улыбающийся после успешного доклада Том, безумно воняющий палой листвой Том остановится.       Три минуты перерыва уже прошли. Они всё ещё не целуются, но стоят так плотно, будто собираются обменяться кровотоком, тяжело дышат. У Гарри наполовину расстегнута рубашка и сбит галстук. У Тома растрепаны волосы. Рыжая лампа подкрашивает его черные кудри бликами.       — Драккл, — шепчет Гарри. — Ничего не успеем. Тут же после моего доклада? Да грыжа фестрала, ещё вопросы и другие. Через час?       — Не выйдет, — говорит Том почти с сожалением, отвлеченно скользя губами по его коже. Под его дыханием истерично бьется пульс. — Занят. Переживешь?       — Не будь смешным, — сипло отвечает Гарри, задушив досаду. — Я не настолько зависим от секса. Яйца не лопнут.       — У нас только секс — и ты всё равно расспрашиваешь меня про любимые цвета? — уточняет Том, застыв. Его запах должен остаться на рубашке Гарри. Может, кто-нибудь и заметит: попробуй объясни, что ты нашёл парфюм с ароматом лесного озера, забитого гнилыми листьями. Гарри всё равно.       — Не могу спать с человеком, с которым не о чем потрахаться, — шутит Гарри, поглаживая его за ухом подушечкой большого пальца.       — Не думал, что коммуникативные навыки имеют значение, — отмирает Том. Тянется к ширинке своих брюк. Гарри одобрительно шипит: у них действительно нет времени, аж настолько, что Том не отчитал за плебейский глагол.       Места в этой каморке тоже нет, но хватит, чтобы опуститься на колени среди швабр — и надеяться, что Том сдержит стоны.       — Прямо сейчас — молчи, — серьёзно говорит Гарри.       Хорошо, что у кафедры точно стоит вода: он выйдет отсюда с натёртым горлом.

***

      Гарри отмазывается от родителей, заметивших не сведенные засосы. Смущающие разговоры о пчелках, пестиках, тычинках и деталях его медицинской карты прошли давно, да и теперь люди с отметкой «омега» не могут влипнуть куда попало не по собственному желанию: пришлось напомнить об этом маме. Она, разумеется, волнуется; «ничего серьёзного, мам», солнечно улыбается Гарри, обнимая её плотнее, втягивая запах волос: осенний палисадник, полный цветов, и нагретое дерево. «Разумеется, я осторожен», следует за этим. «Да он нормальный» — финальным утешением.       Том очень далёк от нормального. Том кусачий и зябко-надменный, красивее статуи и бессовестнее трикстера, к Тому надо подходить по спирали, как к дикой мантикоре, показывать пустые руки и поглаживать его эго, Том — изумительный любовник, но совершенно не пригоден для любви.       Гарри его и не любит. Только дразнит на самой грани, трогает — всюду и как угодно, насмехается над глупостью прецедентного права, как бессмертный, будто Том не потратил последние семь лет на изучение исторической чуши.       Маме не надо знать ни про «исключительно-и-только-секс» договоренности, истекающие вместе с весенним семестром, ни про изощренную жестокость, обволакивающую пальцы Тома перчатками, ни вообще Тома М. Риддла: так и не раскрыл своё второе имя, хоть Гарри и спросил в такой ситуации, что большинство крови Тома было не у мозга.       Гарри берёт то, что есть, наслаждается тем, чем ему позволяют, и собирается скучать не дольше пары месяцев после начала новой жизни: он уже собрал документы на работу на континенте, в Бретани. Если заявку одобрят, океанские ветра сдуют тоску.

***

      Впервые в квартиру Тома он попадает зимой, почти на Рождество: праздник на кафедре перед каникулами закончился под полночь, они пьяно-расслаблены, слишком легко одеты, чтобы искать свободную гостиницу, да и вообще какая гостиница в рождественские забитые дни? Квартира на окраине утомила: он был на драккловом диване столько раз и в таком количестве поз, что уже можно было отрисовать камасутру. На встречу в этот раз они не договаривались, хоть Том в тёмной шелковой рубашке и выглядит, как выпущенный с небес Аполлон: приходится пару раз сглотнуть, спрятавшись за бокалом с шампанским, чтобы вытряхнуть из головы лишние мысли.       Гарри уже собирается домой, прощаясь с профессурой, когда Том хватает его за рукав. Гарри пунцовеет, надеясь, что всё спишут на эффект алкоголя: Том редко трогает его просто так, и рефлексы организма неизменны. Пальцы, спустившиеся к запястью, спасительно-прохладные. О количестве выпитого Томом напоминает только блеск в глазах: на этот раз что-то из иссиня-черных минералов, а не текучая вода. Гарри приходится попросить повторить предложение: он был слишком занят, затянутый в зрачки.       — Пошли, — вместо предыдущей длинной фразы говорит Том.       Выводит его за дверь — оба плаща на согнутой руке, блестящие оксфорды рассекают ковровую дорожку, коридор пуст и бесконечен. За его волосами нимбом загорается дежурный факел. Гарри хочет рухнуть на колени.       Вместо этого шагает в полуобъятие, не спрашивая, куда они аппарируют. Отстраняется перед дверью, смотрит, как щелкают по очереди замки, стоит Тому приложить ладонь. Том заходит первым, вешает свой плащ к череде таких же — поплотнее и полегче; зажигает свет, жестом приглашает внутрь.       Гарри кажется, что он ещё пьянее, чем уже есть; причём гораздо, на несколько бутылок крепкого алкоголя. Разумеется, квартира пахнет Томом. Она состоит из Тома: его минимализма и строгости, приглушенных цветов и позолоченных книжных корешков, черной тетради, оставленной на стеклянном столике, закрытой двери в спальню и арки на кухню. Гарри не удивляется при виде террариума со змеиными кольцами внутри, даже не вздрагивает. Он бы не удивился и прислуживающему скелету.       Но скелета нет, зато Том достаёт с полки книгу, раскрывает на одном из разделов, протягивает. Слова собираются во внятный текст только после моргания. Гарри стоит, концентрируясь, пока Том исчезает за дверью спальни, шуршит там одеждой.       Текст смешивает староанглийский и французский, показывает знакомые символы и черты рун. Текст зубодробительно-юридический, но в общих чертах понятный. Гарри рассеянно садится в ближайшее кресло, неосмотрительно вздыхает и трясет головой: теперь запах Тома не разбавлен ничем, он паралитическим ядом несётся по крови и бьет в голову.       Наверное, так когда-то реагировали на альф омеги. Гарри может контролировать себя — конечно, может, — но эрекция в узких штанах почти болезненная, а ладони подрагивают.       — Ты говорил, что тебе не хватает записей о тех ритуалах, — говорит Том, выходя в основную комнату. Он в толстовке и домашних штанах: как будто мерзнет в собственном доме, где Гарри так жарко, что хочется попросить воды.       Гарри никогда не видел его таким расслабленным. Никогда — настолько красивым. Он почти стонет, но вместо этого хрипло выдает:       — Спасибо. Да. Не хватало.       — Наткнулся в процессе своей работы, — поясняет Том. Его взгляд странный: жадный, как и обычно, но есть что-то ещё. — Ты в порядке?       — Ты только что сократил мне пару месяцев библиотечного сидения, — признается Гарри, избегая прямого ответа. Он уже посмотрел на серию книги: удивительно, что экземпляр такого низкого тиража хранится не где-нибудь в Азии, а прямо в Лондоне. Повторяет: — Спасибо.       Том наклоняет голову. В его квартире нет верхнего света: только напольные торшеры. Скулы скрыты в тенях, взгляд Гарри скользит по контуру носа и падает на губы.       — Пожалуйста, — мягко отвечает Том. Спрашивает хитро, наигранно безмятежно: — Секс или ты слишком пьян?       — Для секса с тобой? — поднимает бровь Гарри. — Никогда. И скажи, что мы будем не на диване.       Том смеется, негромко и искренне.       — Идём.       Его матрас мягкий; его хватка жесткая; его поцелуи кусаче-сухие, остаются метками на коже, болью на губах, туманом в голове. Запрещает двигаться — и жадно исследует руками сам. Нежно держит за волосы, отвлекающе перебирая пальцами — и толкается бедрами так сильно и быстро, что Гарри не успевает откашливаться, теряет дыхание, некогда смахивать тянущуюся нитку слюны.       — Дай, — говорит Гарри, увидев склянку с лубрикантом. Получается ещё один приступ кашля, но Том понимает, ловко бросая в ладонь.       Почти закатывает глаза — но не опускается до такого плебейства, определенно, — когда Гарри толкает его в грудь. Садится на колени, придавливая. Комментирует:       — Альфа покорен.       Том ещё раз смеется, прикрывая рот ладонью. Тянется к Гарри, но он щелкает по чужим запястьям: не время.       — Ты же против этих традиций, — послушно откидывается назад Том.       Облизывает губы. Этого достаточно, чтобы создать в голове Гарри короткое замыкание, но слишком мало, чтобы остановить его от вытряхивания смазки на пальцы.       — Против, — рассеянно бросает Гарри. У него подрагивает не только член, но и голос, когда параллельно с введением фаланги продолжает:       — Но когда же ещё я скажу эту фразу.       Чистая ладонь ложится на вздымающуюся грудь Тома. Они в полумраке, но боковой свет приглушенного торшера очерчивает мышцы, соски, отметины искусанного горла: оно всё в отпечатках зубов, а ведь Том пытался съесть Гарри гораздо интенсивнее. Утром будет ныть всё.       И плевать, решает Гарри, спустя время добавляя второй палец. Он не совсем нежен, но бережен; он бормочет всякую чушь, чуть ли не про некромантические ритуалы, и тычется губами в щеку Тома, едва дотягиваясь; он счастлив до седьмого неба, и алкоголь тут ни при чем, и надеется только, что соседи Тома не проснутся от стонов, до которых он намерен довести — квартира в точно маггловском доме.       — С тобой действительно есть о чем… посовокупляться, — вместо стонов выговаривает Том, к чести Гарри, прерывисто: он как раз нащупал нужный угол и место.       — Покорён? — смешливо уточняет Гарри. Сам обрывается, размазывая остатки смазки по члену: даже Том теплее, чем вязкая жижа.       — Я подумаю, — умудряется изобразить надменный тон Том.       В следующие полчаса ему не удается выдать слова длиннее двух слогов.

***

      Гарри просыпается на диване Тома под утро: даже с тем, что часть штор открыта, ещё темно. Одеяло сброшено на пол, толстовка, которую он стянул с Тома вчера, прижата к груди. Можно уткнуться носом в капюшон и никто не заметит. Можно доспать, чтобы не гонять в голове воспоминания, как Том шептал его имя и целовал в висок. Дверь в спальню прикрыта, и во всей квартире тихо. Он заканчивает ерзать, завернувшись в рукава толстовки, как в руки Тома, и укутавшись запахом вместе с капюшоном.       Мир кажется таежным озером, а он лежит на самом дне, добровольно и охотно. По тёмной воде рассыпаны хвойные иглы. Это самое уютное место в мире.       — Ты вчера упомянул, что не спал ни с кем этим летом, — мимолетно бросает Том, потягивая чай.       У них страннейший совместный завтрак: Том показал в подробностях, как кормит любимого питона, и хитрость на его лице говорила о десятке тайн, спрятанных за заведением чешуйчатого шнурка; намазал тосты и заварил чай; ничего не сказал, обнаружив Гарри, свернувшегося вокруг толстовки — об этом Гарри старается думать в последнюю очередь.       Отвечает легкомысленно:       — Видел бы ты наши условия. Там и не встанет. Ну и с кем, ты ж большую часть уже видел.       Это целенаправленное поглаживание эго — и Том, хоть и понимает это, всё равно ведётся. Щурится, сжимая чашку в ладонях. В утреннем свете он очарователен. На острых чертах лица рембрандтовский треугольник света; Гарри хотел бы зарисовать, да не рискнет портить прекрасное своими руками.       — Значит, моногамия? — глядит из-под кудрявой челки Том. Поспешно добавляет: — До отношений.       — Моногамия до отношений, — торжественно подтверждает Гарри, протягивая ладонь.       Отношений у него нет ни в ближайших планах, ни в тех, что подальше: смысл заводить то, что придется рвать. И если не хватает, чтобы выслушал кто-то, кто не семья… то это всё равно не стоит всех минусов скорого расставания.       Том берет ладонь в свои прохладные — а ведь только что держал чашку — пальцы. Подносит к лицу. Щеки Гарри пылают, но Том только сжимает его руку, медленно и торжественно, даже не думая касаться губами.

***

      Это их новое негласное соревнование.       Гарри пытается задавать всё более личные вопросы. Том пробует выбить способность к формулированию мыслей из его головы вместе с мыслями. Они по-разному успешны: вперёд вырывается то один, то другой.       Так как каждая попытка заканчивается оргазмом — или несколькими — удовлетворены оба.       К весне Том начинает спрашивать сам.       «Твоя дурацкая кличка из детства», «самый глупый комплимент, который ты слышал», «лучшая ситуация младшей школы». Совсем не безопасная территория любимого жанра музыки, как пытается указать Гарри, но поразительно сложно возмущаться, когда ты физически распят и можешь двигать только глазами. Том взял лучшее из его попыток и теперь использует в обратную сторону.       Это апрель, и это снова квартира Тома, хоть он и успел побывать в квартире Гарри — но не в семейном доме. Родителям будет невозможно объяснить все нюансы их договоренности.       Сейчас Гарри прицеплен к кровати, измазан в сперме обоих и изможден, как загнанный гиппогриф. Том почти не жесток: он дает ему воду смягчить горло. Только делает это, смачивая и прижимая к губам собственные пальцы.       Думать о причине любви к полетам — «настоящей», потому что все спонтанно выданные Том забраковал и отказался отстегивать, — в таких условиях получается с трудом.       — Свобода, — наконец определяется Гарри. — В воздухе ты максимально свободен.       Том на секунду морщит нос — он не переносит метлы как вид передвижения достойного человека, — но озвучивает не это многократно высказанное мнение.       — Не любишь ограничения, Гарри? — мурлычет он.       Могут ли на озерах собираться шторма? Потому что Гарри сглатывает — горло все ещё слишком сухое — и ему кажется, что к нему приближается один.       Этот вопрос слишком близок к тому, о чем они не говорят. И к Тому Самому Запретному: Том всё ещё делает вид, что Гарри не утащил его толстовку, Гарри тем временем не признается, что он бы поселился в его гардеробе.       — Смотря какие, — наконец проталкивает сквозь голосовые связки он, хрипло и не так подзуживающе, как он надеялся. — Засчитано?       Вместо ответа Том шевелит рукой, стряхивая капли на простынь — и Гарри наконец может встать. Только даже не пробует.

***

      В мае всё впервые за год не заканчивается оргазмом.       Они не ссорятся, нет. Ссоры были и раньше, оба слишком профессионально цепляют болевые точки друг друга; но злой Том сексуален невероятно, раздраженный же Гарри так хочет вырвать зубами кусок чужой кожи и сделать больнее, что секс неизбежен: быстрый, жесткий, не приносящий удовольствия, но дающий разрядку.       В этот раз не так. Том, позвонивший в квартиру Гарри к назначенному времени, выглядит измотанным. Он моргает медленнее обычного, пуговицы рубашки застегнуты до самой верхней, брюки — прямиком с очередного сборища аспирантов, где он должен выглядеть лучшим — отглажены до остроты складок.       Гарри трет глаза за очками, на столе и полу — отчеты с раскопок, на кровати рядом с подушкой книга, которую и открывать-то положено в перчатках, не то что листать лежа, кухонный угол он пытается закрыть спиной, потому что в последний раз мыл кофейные кружки… ну, надо будет помыть, чтобы сделать чай Тому. Какую-нибудь. Если там ещё нет биоразнообразия плесени.       — Я принёс еду, — скучным тоном констатирует Том, сомнамбулой пересекая дверной проем.       В его руках контейнеры ближайшей итальянской забегаловки: Гарри тоже живет среди магглов. Не так удобно, но сильно дешевле, когда хочешь съехать от родителей на аспирантскую стипендию, и гораздо выгоднее, если не хочется пересекаться со всеми знакомыми на выходе из дома.       — Я сейчас заварю, — с той же интонацией обещает Гарри, разворачиваясь к кухне.       Вся дюжина его кружек стоит в мойке. Надо найти на рабочем столе палочку: кажется, он использовал её, чтобы зафиксировать пергамент.       — Сам, — отзывается Том, отправляясь к шкафчику за кофе.       Они едят спагетти, даже не издеваясь над соусом у щек другого, потом пьют кофе. Много молчат. Чуть-чуть разговаривают. «У меня тут твоя толстовка», говорит Гарри, когда Том в очередной раз поправляет манжеты формальной рубашки. «Она мне не нравится», врет Том — Гарри чувствует его ложь так же, как и запах. Он уже думает бросить Бретань и уехать жить в тайгу, лишь бы не расставаться с хвойным ароматом. «Дай свою».       Бесценное сокровище библиотеки отправляется на пол; Гарри лежит с головой Тома на груди, гладит его по плечам, сам засыпая. Том втягивает его запах, шепчет «тепло» и просит разбудить его через час.       Они просыпают утреннее собрание кафедры, очнувшись вдвоем, все ещё одетые. Гарри едва успевает добежать до лекции, которую он же и ведет. Он ни о чем не жалеет.

***

      Одобрение рабочих мест для Гарри Джеймса Поттера и Тома Марволо Риддла приходит в июне двумя соседними письмами.       — Я достаточно изучил историю прецедентного права, — невозмутимо говорит Том.       Он снова как озерная наледь и замёрзшие листья, хвоя и дерево, совсем чуть-чуть — гниль. Он озвучивает невозможные вещи так легко, что Гарри не хватает воздуха: в легких одна вода. Он лучший аспирант за всю историю университета и мог выбрать что угодно.       — К тому же ты занимательно рассказывал про некромантические ритуалы, — добавляет Том.       Гарри улыбается.