Их препятствие — время

Сознание вернулось ударом — тупым, пульсирующим, разрывающим голову изнутри. Танджиро не мог понять, где находится. Он не мог понять, почему тело не слушается, не мог понять, почему так трудно дышать. Воздух был плотным, тягучим, он не заполнял лёгкие, а обжигал горло и бронхи, как раскалённый пар. Первым пришло ощущение света. Даже сквозь сомкнутые веки он пробивался — ослепительно-белый и беспощадный. Казалось, кто-то направил ему в лицо прожектор и забыл выключить. Юноша попытался отвернуться, но шея не слушалась — мышцы свело судорогой, и боль пронзила затылок. Потом пришла боль. Она была везде. Кожа горела. Лицо, шея, руки — всё пылало, будто его облили кипятком, а потом посыпали солью. Губы запеклись, потрескались до крови, и каждый вдох заставлял трещины расходиться, саднить. Язык распух и прилип к нёбу, ощущаясь сухим, инородным и бесполезным куском плоти. Горло сжалось спазмом, и когда Танджиро попытался сглотнуть, то ничего не вышло, внутри было пусто, сухо, будто в высохшем колодце. Голова гудела. Тысячи ударов били изнутри по черепу, отдаваясь в ушах непрерывным высоким звоном. Перед глазами плясали чёрные точки, сливаясь с алыми всполохами — то ли солнечные зайчики, то ли предвестники нового обморока. Где я? Мысли ворочались тяжело. Камадо попытался сосредоточиться, но сознание тонуло в тяжелой голове. Что-то было до этого. Что-то важное. Свет. Крик. Имя на губах. Незуко. Сестренка кричала, звала меня, а потом... Танджиро с трудом разлепил веки. Ресницы слиплись от песка и слёз, и каждое моргание отдавалось резью. Мир предстал размытым, дрожащим маревом — рыжим, белым и невероятно ослепительным. Взору открылось белёсое небо, выжженное, без единой тучки. Оно давило на землю раскалённым куполом. Солнце висело не светилом, а калёным диском, готовым прожечь всё, до чего дотянется. И оно тянулось. К его коже, к его глазам, к последним каплям влаги, которые ещё теплились в теле. Песок. Рыжий, мелкий, вездесущий. Он хрустел на зубах, въедался в складки одежды, скрипел под затылком. Он был горячим — не просто тёплым, а обжигающим, словно Танджиро лежал на плите, которую разогрели до максимума. Песок...жара... Пустыня? Мысли начинали складываться в чудовищную картину. Камадо приподнял голову и едва не закричал от боли. Шея взорвалась спазмом, перед глазами всё поплыло, но он успел увидеть: желто-рыжие волны барханов до самого горизонта, скалы, плавящиеся в мареве, и ни единого признака цивилизации. Ни домов, ни деревьев, ни дорог. Только песок, камни и беспощадное солнце. Это сон, это просто кошмар, я сейчас обязательно проснусь. Он зажмурился, сжал веки изо всех сил, приказывая себе проснуться. Но ничего не произошло. Боль никуда не делась, жажда никуда не делась, а песок под спиной оставался таким же горячим. Танджиро попытался сесть. Тело не слушалось — мышцы превратились в кисель, кости казались свинцовыми. Юноше удалось лишь приподняться на локтях, и это простое движение отняло все силы. Он упал обратно, тяжело дыша, но дыхание не приносило облегчения, только новый ожог горла. В ушах, помимо звона, начали проступать другие звуки. Сначала он не мог их идентифицировать — просто шум, сливающийся с шелестом песка, но постепенно звуки обретали форму. Топот, много ног, тяжёлых, ритмичных. Скрип — дерева о дерево, дерева о песок. И голоса. Грубые, гортанные, резкие. Они говорили на языке, в котором не было ни одного знакомого слова. Шипящие, горловые, каркающие звуки резали слух, но в них чувствовалась жизнь — усталость, раздражение и приказной тон. Камадо снова открыл глаза и повернул голову — медленно, осторожно, превозмогая боль. И увидел их. Силуэты на фоне ослепительного неба. Сначала просто тёмные пятна, но по мере того, как взгляд фокусировался, они обретали форму. Люди. Несколько человек, стоящих в пятнадцати шагах. Их кожа была тёмной, обветренной, покрытой слоем пыли. На них были странные одежды — длинные куски ткани, обёрнутые вокруг тела, не оставляющие ничего кроме лиц и рук открытыми. Головы покрыты платками и головными уборами, защищающими от солнца. Они смотрели на него. Тыкали пальцами, переговаривались. Один из них — самый высокий, с густой чёрной бородой, сделал шаг вперёд и что-то крикнул. Танджиро не понял ни слова, но интонация была требовательной, почти злой. — Иу! О Ра ур! Ин пу? — донеслось до него сквозь звон в ушах. Кто они? Откуда они? Почему так странно одеты? Мысли путались. Юноша хотел ответить, спросить, где он, что случилось, но из пересохшего горла вырвался лишь беззвучный хрип. Он попытался поднять руку — может, они поймут жест, может, помогут, но конечность беспомощно упала обратно на песок. Люди приближались. Теперь он видел их лица: загорелые, грубые, обветренные, с глубокими морщинами от постоянного нахождения на солнце. Они вовсе не выглядели дружелюбными. Скорее настороженными, раздражёнными тем, что посреди пустыни им пришлось остановиться из-за кого-то. Бородатый мужчина наклонился над ним. Его тень упала на лицо Танджиро, даря мгновенную, обманчивую прохладу. Он сказал что-то ещё — быстро, резко, и протянул руку, но не для помощи. Он схватил Камадо за плечо, сжал пальцы до боли и дёрнул, переворачивая на бок. Юноша закричал, вернее, попытался закричать. Из горла вырвался сиплый, жалкий звук. Боль от прикосновения к обожжённой коже была невыносимой. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но сил не было. Мужчины переглянулись. Один из них, помоложе, что-то спросил. Бородатый ответил, пожимая плечами. Потом махнул рукой, и Танджиро почувствовал, как его поднимают — грубо, небрежно, как мешок с зерном. Мир поплыл, завертелся. Белое небо смешалось с рыжим песком, тёмные лица мелькнули ещё раз и исчезли. Последним ощущением был жёсткий, колючий мешок, на который его бросили, а потом снова пришла тьма. Очнулся юноша от скрипа. Монотонного, ритмичного, въедающегося в сознание. Скрип дерева, трение осей, и к этому примешивался глухой топот множества ног, идущих в унисон. Танджиро лежал на спине. В лицо бил рассеянный свет, но уже не ослепительно-белый, а мягкий, золотистый, закатный. Над ним был навес из выцветшего брезента, пропускающего лучи сквозь дыры и прорехи. По краям брезента виднелись деревянные борта. Повозка. Он в повозке. Тело по-прежнему ныло, но боль стала глухой, терпимой. Жажда никуда не делась, горло саднило, язык распух и едва двигался. Но хуже всего было другое: ощущение полной, абсолютной потери контроля. Где я? Что случилось? Танджиро осторожно повернул голову. И увидел их. Люди. Много людей, сидящих вдоль бортов повозки, привалившихся друг к другу, скорчившихся на кучах тряпья. Женщины в серых, истрёпанных платьях, дети с огромными испуганными глазами на исхудавших лицах, старики, безучастно глядящие в никуда и мужчины, чьи ноги были стянуты грубыми верёвками, привязанными к кольцам в полу. Их кожа была тёмной, обветренной, а одежда грубой, домотканой и некрашеной. Лица сидящих казались пустыми, безжизненными, словно души в них уже не было. Рабы. Мысль ударила холодом. Танджиро слышал о работорговле, читал и изучал. Но одно дело — читать в учебниках, и совсем другое — оказаться в повозке, где воздух пропитан запахом немытых тел, страха и безнадёжности. Он медленно, превозмогая боль сел. Его движения привлекли внимание. Несколько пар глаз скользнули по нему равнодушно, устало, и отвернулись. Никто даже не заговорил, никто не спросил, как он здесь оказался и кто он такой, никого это не волновало. — Эй, — голос Танджиро был хриплым, едва слышным. — Где мы? Куда нас везут? Ответа не последовало. Женщина с ребёнком на руках лишь плотнее прижала к себе тряпичный свёрток. Старик у стены закрыл глаза, а молодой парень, сидящий напротив, опустил голову, пряча взгляд. Камадо попробовал по-английски, отчаянно жестикулируя: — Please! Where are we? Can anyone understand me? Опять никакой реакции, только быстрые, испуганные взгляды, брошенные украдкой и тут же отведённые в сторону. Они не понимают? Или боятся говорить? Осознание собственной беспомощности обрушилось новой волной. Юноша откинулся на мешки, служившие подушкой, и уставился в брезентовый потолок. Мысли метались, натыкаясь друг на друга, как слепые котята. Незуко. О чем она сейчас думает? Видела ли она, как я исчез? Испугалась ли? И... серьги. Это из-за них? Они перенесли меня... куда? Пустыня, люди в странных одеждах, повозка с рабами. Это не может быть реальностью. Это сон! Бред! Галлюцинация от жары и обезвоживания! Но боль была слишком реальной, жажда — слишком невыносимой, а запах — въедливый, тяжёлый запах немытых тел, пота, пыли и ещё чего-то, отдающего тмином и кориандром был слишком настоящим. Танджиро закрыл глаза и вновь приказал себе проснуться. Открыл. Ничего не изменилось. Тот же скрип повозки, топот ног. Где-то снаружи закричал гортанно и противно верблюд. Другой голос, человеческий, рявкнул в ответ, призывая к тишине. Время текло медленно, вязко, как патока. Солнце за брезентом меняло цвет — золотистый становился оранжевым, оранжевый — багровым. Тени удлинялись. Жара спадала, но жажда оставалась. Камадо лежал и смотрел на игру света в дырах брезента. Он машинально трогал и тер шрам на лбу, который горел и пульсировал в такт его сердцебиению. Машинально тянулся к мочкам ушей, которые сейчас были пустыми, лишёнными древних сережек, которые, видимо, исчезли вместе со светом. Незуко... Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Физическая боль хоть немного отрезвляла, отвлекала от паники. Скрип повозки внезапно стих. Резкий рывок, и движение прекратилось. Снаружи послышались оживлённые голоса, топот, и главное — плеск воды! Настоящей воды! Люди в повозке зашевелились. Кто-то поднял голову, кто-то попытался встать, но верёвки не пустили. В глазах появилось что-то похожее на надежду — первая положительная эмоция за всё время. Танджиро, движимый инстинктом выживания сильнее страха, поднялся и, шатаясь, добрался до края повозки. Спрыгнул вниз, едва не упав — ноги подкосились, пришлось ухватиться за борт. Картина, открывшаяся перед ним, заставила забыть о боли. Оазис. Сердце пустыни — небольшой водоём с прозрачной, искрящейся водой. Вокруг него росли пальмы, настоящие, живые, с зелёными листьями, такими яркими после бесконечного песка, что глазам становилось больно. Кусты акации цеплялись за жизнь у самой воды. Также проскакивала редкая трава, она была жесткой, но зеленой, и росла в тени пальм. У воды толпились верблюды — десятки горбатых великанов, шумно пьющих, фыркающих, разбрызгивающих драгоценную влагу. Рядом суетились ослики с поклажей. Люди — погонщики, торговцы, стража, наполняли бурдюки, поили животных, переговаривались, смеялись. Воздух звенел от звуков. После гнетущей тишины пустыни это было почти оглушительно. Танджиро шагнул вперёд, не в силах оторвать взгляд от воды. Разум отключился, остался только инстинкт — пить, пить, пить. Но на пути возник мужчина. Он только что наполнил большой глиняный кувшин и теперь нёс его к повозкам. Увидев Танджиро, он остановился, окинул его внимательным взглядом с ног до головы. Взгляд не был враждебным, скорее удивлённым — одежда юноши, измятая и грязная, явно отличалась от всего, что носили здесь. — Эй, чужеземец! — голос мужчины был хрипловатым, но не злым. — Ты как? Солнце сегодня было немилосердно. Пить хочешь? Вода здесь хорошая. Камадо замер. Слова. Он понимал слова. Каждое слово. Гортанные, шипящие, странные — но он понимал их. Более того, его собственный рот открылся, и с губ слетел ответ на том же самом языке: — Я... я... да. Пить. Очень. Голос был хриплым, чужим, но слова лились сами, без усилий, словно он знал этот язык всю жизнь. Мужчина удивлённо приподнял брови: — О! Говоришь! А вид у тебя такой, будто разговаривать не умеешь от слова совсем. — Он усмехнулся и протянул кувшин. — Ладно, на, пей, не стесняйся. Вода всем нужна, особенно в такой день. Танджиро схватил кувшин дрожащими руками. Вода была тёплой, с лёгким привкусом ила и глины, но для него это был нектар богов. Юноша пил жадно, давясь, чувствуя, как влага растекается по телу, возвращая жизнь каждой частичке тела. Часть воды пролилась на подбородок и на рубашку, но ему было плевать. Камадо оторвался от кувшина, только когда лёгкие потребовали воздуха, и перевёл дыхание. Мужчина смотрел на него с добродушным любопытством. — Откуда ты, чужеземец? — спросил он, забирая наполовину опустевший кувшин. — Как ты в пустыне один очутился? Или на твой караван разбойники напали? Танджиро сглотнул. Он не собирался отвечать, собственные вопросы и так роились в голове, мешая поступать другой информации. — Где мы? Куда направляется караван? — Сейчас мы у оазиса Бен-Ипу, — мужчина махнул рукой в сторону пальм. — А караван моего хозяина - торговый. Везём соль, ткани и стекло. Путь держим в Мемфис, поспеваем как раз к Празднику Разлива, это самое выгодное время для торговли. А ты? Мемфис. Праздник Разлива. Танджиро показалось, что земля уходит из-под ног. Он схватился за борт повозки, чтобы не упасть. Мемфис. Древняя столица Египта. Город, который перестал существовать тысячи лет назад. Праздник Разлива — это... это значит, что Нил разливается. Это значит... — Какой сейчас год? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Мужчина посмотрел на него как на безумца: — Год? — он пожал плечами. — Двадцать третий год правления фараона Шинджуро Ренгоку, конечно. Ведать ты сильно перегрелся. Юноша не ответил. Он не мог ответить. В голове крутилась только одна мысль: Шинджуро Ренгоку, отец Кёджуро Ренгоку. Тот самый, который заключил мир с хеттами, который правил до того, как... Он попал в прошлое. Он действительно, реально, физически попал в прошлое. — Эй, — голос мужчины вырвал его из оцепенения. — Ты белый как мел. И так плохо выглядел, а теперь ещё хуже. Иди, посиди в тени, пока караван не тронулся. Хозяин не любит, когда рабы умирают в дороге. Рабы. Он сказал «рабы». Танджиро посмотрел на мужчину другими глазами: та же тёмная кожа, та же грубая одежда, но на шее плотно сидел медный ошейник, потёртый, но явный. Он тоже раб. Просто доверенный раб, которому позволено чуть больше. — Я... спасибо, — выдавил Танджиро. — За воду. Мужчина махнул рукой: — Иди уже, — улыбнулся тот. — И молись, чтобы в Мемфисе нашёлся добрый хозяин. А то ты сильно худой и слабый, не повезет, если продадут на каменоломни, ты там и дня не проживёшь. Мужчина ушёл, унося кувшин, а Камадо остался стоять, глядя на закатное небо и другие окружающие его виды. Он не обратил внимания на слова раба, ведь не мог здраво мыслить. О чем он мог логически размышлять, когда даже пошевелиться не в состоянии? Через полчаса караван тронулся дальше. Танджиро заставили забраться обратно в повозку, к другим рабам. Он сидел, привалившись к борту, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Мысли текли медленно и тяжело. Незуко. Она, наверное, сходит с ума. Видела ли она, как я исчез? Пытается ли меня найти? Серьги. Где они? Наверное, исчезли вместе со светом, или остались там, в будущем? Ренгоку Шинджуро. Двадцать третий год правления. Значит, до войны с хеттами ещё есть время. До смерти Кёджуро — тоже. Но сколько же лет до его коронации? Он пытался вспомнить даты, цифры, но в голове была каша. Слишком много информации и слишком много шока. Единственное, что юноша знал точно: он жив, он в прошлом, он обязан выжить и попытаться вернуться домой. Тряска повозки убаюкивала. Закат сменился сумерками, сумерки — темнотой. Пустыня остывала, становилось прохладно, местами даже холодно. Танджиро зябко кутался в свою грязную рубашку, глядя на звёзды. Я здесь. Я правда здесь. Мысль уже не пугала, она просто была, как занятный факт. Организм перешёл в режим выживания: сначала вода, потом еда, потом сон, потом мысли о том, что делать дальше. Сейчас не было никаких сил и времени строить догадки о том, как он попал сюда. Камадо задремал под мерный скрип колёс, и ему приснилась сестра. Она сидела на кухне и плакала. Танджиро хотел подойти, обнять её, сказать, что всё будет хорошо, но опять не смог пошевелиться. Светлая пелена отделяла его от сестры и не пускала. — Танджиро! — кричала она. — Братик, вернись! Он проснулся от собственного всхлипа. Рассвет окрасил небо в розовые и золотые тона. Караван продолжал путь. Рабы вокруг спали или сидели с закрытыми глазами, экономя силы. Камадо смотрел на горизонт, и вдруг... Вдали, на фоне розовеющего неба, проступили очертания. Сначала он подумал, что это мираж — такие же, как вчера, плывущие в мареве. Но по мере того, как караван приближался, очертания обретали плоть. Стены. Высокие, массивные, из глиняных кирпичей. Башни. Ворота — огромные, деревянные, окованные бронзой. А за ними — крыши домов, шпили храмов, и где-то вдалеке, едва различимые, маленькие пирамиды. Мемфис. Танджиро вцепился в борт повозки, не замечая, как дерево впивается в ладони. Город рос на глазах, приближался, заполнял собой всё пространство. Вот уже видны люди у ворот — стража в коротких схенти, с копьями и щитами. Вот торговцы, спешащие на рынок. Вот женщины с кувшинами на головах, направляющиеся к реке. Живой, настоящий, дышащий Древний Египет. Повозка въехала в ворота, тень от стены накрыла Танджиро, и в этот момент что-то щёлкнуло у него в голове, окончательно и бесповоротно. Я в Древнем Египте. Я говорю на их языке. И я понятия не имею, как вернуться домой.