Их препятствие — время

Мемфис обрушился на Танджиро всеми своими звуками, запахами и красками одновременно. Повозка медленно втянулась в городские ворота, и юноша, вцепившись в край борта, жадно вбирал в себя каждую деталь, пытаясь осознать, что это не мираж, не сон, не бред перегретого сознания. Это реальность. Самая настоящая, физически осязаемая реальность. Стены были сложены из глиняных кирпичей — неровных, обожжённых солнцем до цвета засохшей крови. Местами штукатурка облупилась, обнажая соломенные прожилки в глине. Ворота — массивные, деревянные, окованные бронзовыми полосами, — стояли распахнутыми, пропуская бесконечный поток людей, животных и повозок. А люди... Людей было море. Торговцы с тюками тканей, переброшенными через плечо. Женщины в длинных льняных платьях, с кувшинами на головах, они шли плавно, не касаясь сосудов руками, и кувшины не падали. Дети, голые или в одних набедренных повязках, бегали между ног взрослых, играя в догонялки. Солдаты с копьями и щитами из бычьей кожи смотрели на проходящих настороженно, сканируя толпу. Повозка нырнула в этот в бурный поток. Танджиро крутил головой, пытаясь запечатлеть всё, пока оно не исчезло. Вот старик с длинной седой бородой сидит у стены и вырезает что-то из дерева, а вот группа женщин склонилась над корытами, стирая бельё, голоса которых сливались в ритмичную песню. Вот мальчишка с лицом, перемазанным финиками, продаёт лепёшки, выкрикивая цену так громко, что закладывает уши. — Лепёшки! Горячие лепёшки! Мёд! Финики! Кому фиников?! Запахи смешивались в немыслимый коктейль. Пахло жареным мясом, видимо где-то неподалёку жарили рыбу, и её дразнящий аромат щекотал ноздри. Пахло специями — корицей, тмином, кориандром, и эти запахи были такими густыми, что их почти можно было попробовать на язык. Пахло навозом, ведь верблюды и ослы оставляли после себя щедрые кучи, вокруг которых тут же собирались мухи. Пахло рекой — свежестью, тиной, влагой, и этот запах был самым сладким после пустыни. И звуки. Боги, эти звуки! Гомон толпы перекрывал всё. Тысячи голосов говорили, кричали, смеялись, ругались, торговались, молились одновременно. Где-то пронзительно и заливисто играла флейта, и под её звуки плясала обезьянка на цепочке. Звенели медные чаши, скрипели колёса повозок, хлопали навесы, хрипели верблюды. Камадо смотрел на всё это широко раскрытыми глазами, и где-то глубоко внутри, под слоем страха и отчаяния, разрасталось дикое, почти безумное изумление. Он видел это, он читал об этом, он изучал это годами! И вот теперь он был внутри. Не в музее, не на раскопках, не в учебнике — внутри. Если бы Незуко могла это увидеть... Мысль о сестре ударила под дых, выбивая воздух. Юноша зажмурился на секунду, прогоняя нахлынувшие слёзы. Не сейчас, нужно думать о выживании. Повозка свернула с главной улицы в узкий проулок, потом ещё раз, и ещё. Шум стал глуше, но не исчез полностью — он просто изменился, стал более деловым. Здесь было меньше праздных зевак, больше грузчиков, носильщиков, рабов с тяжёлой поклажей. Стены складов тянулись по обе стороны, ворота некоторых были распахнуты, и в их тёмных провалах угадывались горы товаров. Караван остановился на небольшой площади, вымощенной каменными плитами. Плиты были старыми, стёртыми, кое-где в трещинах росла жёсткая трава. В центре площади бил невысокий фонтан, из которого тонкой струйкой лилась вода. У фонтана толпились рабы с бурдюками. Танджиро, действуя на инстинктах, спрыгнул с повозки, едва колёса перестали крутиться. Ноги подкосились, сказалось долгое сидение в неудобной позе, но он устоял, схватившись за борт. Сердце колотилось где-то в горле. Уйти. Надо уйти. Смешаться с толпой, найти способ, понять, как вернуться. Незуко там одна, она с ума сходит, я не могу... Он сделал шаг в сторону ближайшего проулка, потом второй. И в этот момент чья-то жёсткая рука вцепилась ему в запястье. — А ну стоять! Камадо дёрнулся, но хватка была мёртвой. Его развернули, и он увидел перед собой мужчину средних лет с лицом, пересечённым глубокими морщинами. Короткая чёрная борода с проседью, тёмные, колючие глаза, не предвещающие ничего хорошего. Одет он был в простую, но добротную одежду — льняная рубаха до колен, широкий пояс с медной пряжкой. — Ты куда это собрался, чужеземец? — Голос у него был низкий, с хрипотцой, и от него веяло такой угрозой, что у юноши мурашки побежали по спине. — Я... мне нужно... — начал Камадо, пытаясь высвободить руку. — Отпустите, я не раб! Я свободный человек! Мужчина рассмеялся — недобро, коротко. — Свободный? Здесь? В Мемфисе? — Он дёрнул Танджиро так, что тот едва не упал. — Ты товар, мальчик. Тебя нашли в пустыне без вещей, без документов, без сопровождения. По закону ты - собственность того, кто тебя подобрал. Мой хозяин заплатил за тебя проводнику, который тащил тебя через пустыню. Так что ты - его собственность. И если ты попытаешься сбежать... Мужчина наклонился ближе, и Камадо почувствовал запах чеснока и пива. — ...тебе отрубят ноги. Сначала одну. Потом, если не поймёшь, вторую. Понял? У Танджиро пересохло во рту. Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается спазмом. — Я... я могу всё объяснить... я не отсюда, я... — Молчать! — рявкнул мужчина и потащил его обратно к повозкам, где уже собирали остальных рабов. — В строй, быстро! Танджиро попытался упираться, но мужчина был сильнее. Он просто волок его за собой, как нашкодившего щенка, не обращая внимания на попытки сопротивляться. Остальные рабы смотрели в сторону, делая вид, что ничего не видят. Кто-то сочувственно покачал головой, а кто-то просто отвернулся. — Не позорься, парень, — шепнул ему пожилой мужчина из той же повозки. — Только хуже сделаешь. Им ничего не стоит покалечить строптивого раба. Юноша перестал вырываться. Не потому что согласился — потому что понял бесполезность. Пока он один, безоружный, без связей, без денег — он ничего не сделает. Надо понять правила игры, а потом... потом что-нибудь придумать. Их построили в колонну и повели через рынок. Танджиро снова смотрел по сторонам, но теперь уже не с изумлением, а с отчаянием. Вот они проходят мимо торговца специями: горы красного, жёлтого, коричневого порошка насыпаны в мешки, и воздух вокруг пряный, щиплет нос. Вот ювелирная лавка: на прилавке разложены браслеты, кольца, подвески из бирюзы и сердолика. Вот мясник разделывает тушу козлёнка, и кровь стекает в канавку, прорытую в каменном полу. Колонна свернула к невысокому зданию из глиняных кирпичей, с плоской крышей и узкими окнами под самым потолком. Вход был открыт, и из темноты доносился приглушённый гул голосов. Их заводили внутрь по двое. Юноша вошёл в числе последних. После ослепительного солнца полумрак показался почти непроглядным. Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. За это время он успел вдохнуть воздух помещения — спёртый, пыльный, но с явной примесью чего-то ещё. Пряного, терпкого, немного резковатого. Дым. Не сигаретный, нет — какой-то травяной, горьковатый, щиплющий ноздри. В Древнем Египте не курили табак. Но дым различных трав — ладана, мирры, можжевельника, опиумного мака — вдыхали. И для религиозных церемоний, и для удовольствия, и для обезболивания. Когда зрение адаптировалось, Танджиро увидел помещение. Это был не просто склад — это была приёмная, торговая площадка для оптовых покупателей рабов. Вдоль стен тянулись стеллажи с амфорами и тюками. В дальнем конце, на возвышении, стояли несколько кресел с резными ножками и подлокотниками, явно дорогих. В них сидели трое мужчин. Они были одеты богато: в тонкий лён, почти белый, широкие золотые браслеты на запястьях, ожерелья-ускхи на груди. Один из них, с бритой головой и длинными серьгами в ушах, курил длинную трубку, из неё и вился тот самый дым с терпким запахом. Двое других, постарше, с сединой в бородах, о чём-то переговаривались вполголоса, поглядывая на входящих рабов. Перед ними, на расстоянии нескольких шагов, была вытоптана ровная площадка. На ней уже выстроили в линию тех, кто вошёл раньше. Танджиро грубо подтолкнули в спину, и он занял своё место рядом с пожилым мужчиной, который советовал ему смириться. Рядом с помостом стояли двое охранников, или, скорее, надсмотрщиков. Громилы, каких Камадо видел только в фильмах. Огромные, под два метра ростом, с шеями, которые почти сливались с плечами, с руками толщиной в ногу обычного человека. У одного был перебит нос, и нос этот сросся криво, придавая лицу зверское выражение. У второго на лбу багровел старый шрам. Оба были одеты в простые схенти, босые, но с толстыми кожаными браслетами на запястьях, чтобы удобнее было бить, наверное. — Начинаем, — раздался голос откуда-то сбоку. Из тени вышел ещё один мужчина — худой, с длинным лицом и плетью в руке. Он махнул ею в воздухе, и плеть свистнула так, что у Танджиро заложило уши. — Первый! Осмотр начался. Юноша смотрел, как перед ним раздевают, ощупывают, поворачивают людей. Как надсмотрщики заставляют их открывать рты, дышать, приседать, показывать ступни. Как богатые мужчины в креслах лениво наблюдают, изредка кивая или качая головой. Как одного парня, совсем молодого, после осмотра увели куда-то вглубь склада, а другого, постарше, с язвами на теле, грубо отпихнули в сторону, как явно в бракованную партию. Очередь неумолимо приближалась. Танджиро чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными, как во рту пересыхает снова, хотя он совсем недавно пил. Наконец, перед ним остался только пожилой мужчина. Его осмотрели быстро, было видно, что возраст и плохое здоровье снижают цену. Его тоже отправили в сторону "бракованных". — Следующий! Танджиро шагнул вперёд, стараясь держать спину прямо. Надсмотрщик с плетью окинул его быстрым взглядом и коротко кивнул громилам. Они налетели мгновенно. Один, с перебитым носом, схватил его за запястье с такой силой, что Танджиро показалось — кости хрустнут. Второй обхватил сзади, сдавив рёбра так, что дыхание перехватило. — Спокойно, парень, — пробасил тот, что сзади, дыша ему в ухо чесноком и прогорклым жиром. — Будешь дёргаться - сломаем что-нибудь. А нам невыгодно портить товар. Камадо попытался вырваться — инстинктивно, не думая. Дёрнулся, брыкнул ногой, попытался ударить локтем. Бесполезно. Громилы были натренированы. Они просто держали его, как клещи, не давая пошевелиться. — Уймись, щенок! — рявкнул тот, что спереди, и для убедительности тряхнул его за руку. — Отпустите! — голос Танджиро сорвался на крик. — Я не вещь! Я человек! Худой надсмотрщик с плетью лениво подошёл и, не целясь, хлестнул его по ноге. Плеть взвизгнула, и острая боль пронзила бедро. Юноша вскрикнул, дёрнулся, но железные руки держали крепко. — На рынке все - товар, — философски заметил надсмотрщик. — А ты, мальчишка, будешь дорогим товаром, если не будешь дурить. Здоровый, молодой... — Он прищурился, разглядывая лицо Танджиро. — Глаза ясные, зубы, судя по всему, целы. За такого купец из Пунта или хеттский посол золота не пожалеет. Они любят экзотику. — Подведите его к свету, — раздался ленивый голос из кресел. Громилы потащили Танджиро к возвышению, поставив прямо перед сидящими мужчинами. Тот, что курил трубку, затянулся, выпустил струю дыма в сторону и прищурился. — Необычный, — сказал он, разглядывая Танджиро с ног до головы. — Кожа светлая, волосы... как медь, выгоревшая на солнце. Откуда такой? — Нашли в пустыне, господин Пиопи, — ответил худой надсмотрщик, подобострастно кланяясь. — Говорит по-нашему, но с акцентом. Пиопи, тот самый тучный мужчина, которого Танджиро мельком заметил при входе, поднялся с кресла. Он был огромен. Не мускулист, а именно толст: с обвисшим животом, толстыми, как брёвна, ногами, лысой головой, блестящей от пота. На шее у него висело несколько золотых цепей, а пальцы были унизаны кольцами с крупными камнями. Он подошёл вплотную. Его запах — смесь старого жира, пота и тех самых трав, которые он курил — ударил в нос с такой силой, что юноша едва не закашлялся. — М-м... — Пиопи протянул толстую, влажную руку и схватил Танджиро за подбородок, поворачивая его лицо к свету. — Действительно... необычный. Скулы высокие, глаза... — Он придвинулся так близко, что их носы едва не коснулись. — Бордовые? Или это свет играет? Красиво. Он отпустил подбородок и ткнул пальцем в грудь. — Дыши глубоко. Танджиро, скрежеща зубами от унижения, сделал глубокий вдох. Пиопи приложил ухо к его груди, слушая. Толстая щека прижалась к коже, и Камадо чувствовал, как по телу ползёт омерзение. — Лёгкие чистые. Сердце бьётся сильно, хоть и часто - испуган. — Мужчина отстранился. — Руки. Покажи ладони. Камадо молча протянул руки. Пиопи схватил их, перевернул, ощупал пальцы, ладони и запястья. — Мягкие, нет мозолей от весла или кирки. Явно не работник. Но... — Он сжал предплечье, проверяя мышцы. — Сила есть. Может, воин? Или... — Он снова заглянул в лицо. — Писарь? Зубы! Покажи зубы! Юноша стиснул челюсти. Он чувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная со стыдом и бессилием. Это было не просто унижение — это было расчеловечивание, его рассматривали, как кусок мяса. — Не упрямься, — лениво сказал Пиопи. — Мне не сложно приказать выбить тебе пару зубов. Цена упадёт, но мне и любопытно. Давно не ломал строптивых. Громилы сзади надавили на плечи, заставляя Танджиро наклониться. Другой рукой, с перебитым носом, схватил его за челюсть, вдавив пальцы в щёки так, что пришлось открыть рот. — Ага! — Пиопи довольно хмыкнул, заглядывая внутрь. — Все на месте, белые и крепкие, ни одной дыры. Редкость для такого тощего. Он вытер пальцы о своё схенти и отошёл на шаг. — Годен: молод и сила есть. За такого на торгах дадут хорошую цену... — Он вдруг нахмурился и снова приблизил лицо ко лбу Танджиро. — А это что? Шрам? Его толстый палец ткнул в старый шрам на лбу, оставшийся ещё с детства. Больно. — Глубокий, старый, — пробормотал Пиопи. — Не украшает. Некоторые господа не любят изъянов на лице. Может снизить цену... — Он пожал плечами. — Но не сильно. Здоровье важнее. Снимите с него эти лохмотья. Танджиро дёрнулся. — Нет! — Снимайте, — повторил Пиопи, не обращая на него внимания. Громилы принялись за дело. Юноша брыкался, извивался, пытался ударить, укусить, но что он мог против двоих здоровенных мужиков, которые занимались этим каждый день? Его рубашка затрещала и полетела на пол. Джинсы — странные, невиданные здесь штаны — вызвали удивлённые возгласы, но их тоже стащили, несмотря на отчаянное сопротивление. Камадо остался в одних боксерах. Холодный воздух склада обжёг разгорячённую кожу. — И это снимите, — кивнул мужчина на боксеры. — Нет! Пожалуйста! — Танджиро забился с новой силой, но громилы уже подцепили резинку и стянули последнюю одежду. Он стоял голый перед десятком мужчин, и чувствовал, как щёки заливает краска стыда. Никогда в жизни он не испытывал такого унижения. Даже боль от плети была ничем по сравнению с этим. — Поверните его, — скомандовал Пиопи. Камадо крутили, вертели, заставляли наклоняться, приседать, поднимать руки, показывать ступни. Его ощупывали со всех сторон — проверяли позвоночник, суставы, мышцы. Громилы делали это профессионально, безжалостно, и каждое прикосновение оставляло на коже липкий след омерзения. — Позвоночник в порядке, — констатировал один из них. — Суставы здоровые, мышцы есть, но худоват. — Ничего, откормим, — отозвался Пиопи. — Теперь спиной. Камадо снова развернули. И тут он услышал то, от чего кровь застыла в жилах. — Нагнись. — Что? — он не поверил своим ушам. — Нагнись, я сказал. Проверим, есть ли чем похвастаться сзади. — Мужчина говорил буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — Шрам на лице красоты не добавляет, худоба тоже. На тяжёлые работы такого не возьмут. Но если есть чем похвастаться... — Он сделал многозначительную паузу. — Может, какой-нибудь вельможа возьмёт в ложе. За красивых мальчиков платят хорошо. Юноше показалось, что земля уходит из-под ног. Он слышал об этом, читал, знал, что в древности красивых юношей покупали не только для работы в поле. Но знать и оказаться в этой шкуре — разные вещи. — Нет! Он рванулся с такой силой, что чуть не вырвался. Громилы удивились, но не растерялись: навалились вдвоём, прижали к земле. — Будешь сопротивляться - свяжем, — прошипел тот, что с перебитым носом. — Или прикажем плетью успокоить. Выбирай. Камадо лежал щекой на холодном полу, чувствуя, как от бессилия, унижения и ярости текут слёзы по лицу, смешиваясь с пылью. Он пытался успокоиться, взять себя в руки, но тело трясло мелкой дрожью. — Держите его, — приказал Пиопи. Громилы надавили сильнее. Танджиро чувствовал, как грубые пальцы раздвигают ягодицы, как прохладный воздух касается самых интимных мест. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, умереть. Мужчина присвистнул. — Ого! — В его голосе послышалось одобрение. — А парнишка-то не прост. Такое не у всех женщин встретишь. Округлые, упругие... — Он хмыкнул. — Вельможам понравится. Особенно тем, кто любит мальчиков. Поднимите его. Танджиро поставили на ноги. Он стоял, дрожа, сжимая кулаки, глядя в пол. Стыд жег щёки огнём. — Одеть его, — приказал Пиопи, возвращаясь в своё кресло. — И дайте ему нормальную одежду. Эту дрянь выбросьте. Громилы отпустили Танджиро. Один из них куда-то ушёл и вернулся с охапкой грубой льняной ткани. — Одевайся. Танджиро дрожащими руками натянул на себя схенти. Лён был жёстким, колючим, но лучше голым. Потом ему дали простую рубаху без рукавов — калазирис, всплыло в памяти название. Он натянул и её, чувствуя себя чужим в этой одежде, но всё же защищённым. — Теперь кандалы, — кивнул надсмотрщик. На запястья юноша надели медные обручи, соединённые короткой цепью. Не слишком тяжёлые, но унизительные, и главное — звонкие. При каждом движении цепь позвякивала, напоминая, что он теперь чья-то собственность. — В клетку его, — махнул рукой мужчина. — И остальных, кого отобрали. Танджиро вместе с несколькими другими рабами — тремя мужчинами и двумя молодыми женщинами, повели в угол склада. Там стояла большая деревянная клетка, вкопанная в земляной пол. Их завели внутрь. Засов лязгнул. Юноша опустился на солому, которой был устлан пол, и обхватил голову руками. Всё внутри кричало, рвалось наружу, но тело было ватным, не слушалось. Через прутья клетки он видел, как остальных рабов, тех, кто не прошёл отбор, уводят куда-то в темноту склада. Слышал их приглушённые голоса, всхлипывания, грубые окрики надсмотрщиков. Потом наступила тишина. Камадо сидел, глядя на свои руки в кандалах, и пытался дышать. Паника накатывала волнами, затапливая сознание, и он боролся с ней, цепляясь за любую мысль, как за соломинку. Незуко. Надо вернуться к Незуко. Она там одна, она ждёт его. Серьги. Наверняка они перенесли меня сюда. Значит, должен быть способ вернуться. Но мысли разбивались о реальность. Он в клетке, в кандалах, в чужой стране, в другом времени! Его продадут как вещь! Кому? Куда? Что с ним будет? И самое страшное — он не знал, увидит ли когда-нибудь сестру. Танджиро закрыл глаза и прижался лбом к коленям, кандалы звякнули. Что же делать? Что мне делать?