Их препятствие — время

Две недели пролетели как один изматывающий, бесконечно длинный день. Танджиро просыпался затемно, когда звёзды ещё висели над внутренним двором, и засыпал затемно, когда последние отблески заката гасли за горизонтом. Между этими двумя точками была работа. Много работы. Тяжёлой, монотонной, выматывающей до дрожи в коленях и звона в ушах. Он таскал воду — десятки, сотни кувшинов, от фонтана до кухни, от кухни до прачечной, от прачечной до кладовых. Он перетаскивал тюки с тканями — тончайшим льном, расшитым золотой нитью, и грубой мешковиной для хозяйственных нужд. Он чистил медные котлы песком до зеркального блеска, драил каменные полы щётками из пальмовых волокон, развешивал гирлянды из живых цветов, которые увядали к вечеру и требовали замены. Он помогал на кухне — резал овощи, толок специи в ступке, помешивал огромные чаны с варевом, от которого шёл пряный, дурманящий пар. Однажды его даже отправили в сад подстригать кусты олеандра и подметать дорожки, по которым, как шептались слуги, будет ходить сам фараон. Иноске и Зеницу работали не меньше. Первый, с его бычьей силой и неуёмной энергией, брался за самое тяжёлое: двигал мебель, поднимал корзины с провизией, удерживал огромные бронзовые подносы, пока другие слуги расставляли на них угощения. Второй, несмотря на вечные причитания и жалобы на больную спину, носился быстрее всех — то отнести распоряжение на кухню, то передать свиток писцу, то найти какую-то особую ткань, которую требовала Аой. — Я больше не могу, — простонал Агацума в один из вечеров, падая на свою циновку лицом вниз. — Мои ноги... мои бедные ноги... они мне больше не принадлежат. Они отделились от тела и живут своей жизнью. — Заткнись, — буркнул Хашибира, но без обычной злости, скорее устало. — Завтра опять вставать на рассвете. Танджиро сидел на своём топчане, растирая ноющие плечи, и думал о том, что никогда в жизни, ни на тренировках, ни на раскопках, ни в самые безумные сессии в университете он не уставал так сильно. Но странное дело: эта усталость не была ему ненавистна. Она была... честной. Он работал, он приносил пользу, он был частью чего-то большого и важного. И это помогало не сходить с ума от мыслей о доме. Но было кое-что ещё. С каждым днём суета во дворце нарастала. Слуги бегали быстрее, надсмотрщики кричали громче, Аой срывала голос, раздавая распоряжения. Горы цветов, которые приносили из садов, росли с каждым часом. На кухне жарили, парили и пекли в таких масштабах, что дым от печей поднимался над дворцом густой колонной. Ткани, украшения, благовония — всё это текло во дворец нескончаемым потоком, как Нил во время разлива. — Что вообще происходит? — спросил Танджиро в очередной раз, когда они с Иноске тащили здоровенный свёрток ковра, пахнущего краской и шерстью. — Праздник, — коротко ответил Хашибира, не замедляя шага. — Да я уже понял, что праздник! — Юноша перехватил свёрток поудобнее. — Но какой? Почему такая суета? Что празднуют? Иноске пожал плечами: — Спроси у Аой. Мне не докладывают. Канзаки на вопрос только отмахнулась: — Не отвлекайся. Потом узнаешь. Другие слуги тоже ничего толком не знали. Пожилая Хиса, которая стирала бельё и знала, казалось, все дворцовые сплетни, сказала, что «готовится великое торжество, какого Мемфис не видел уже много лет». Мальчишки-подметальщики наперебой рассказывали, что приедут «важные господа из разных стран, даже из самого Пунта». Повар с хмурым лицом буркнул что-то про «смену власти» и тут же замолчал, испуганно оглянувшись. — Смена власти? — переспросил Танджиро, но повар уже отвернулся к своим котлам, делая вид, что ничего не говорил. Смена власти. Эти слова засели в голове, не давая покоя. Если готовится смена власти, значит, коронация совсем близко. Но чья? Шинджуро Ренгоку пока жив и здоров, слуги то и дело упоминали, что фараон лично проверяет подготовку к празднику. Значит, он передаёт трон наследнику. Кёджуро. Танджиро вспоминал лицо человека, которого встретил в коридоре. Красные глаза, пламенные волосы, спокойная улыбка. Будущий фараон. Тот самый, из-за которого начнётся война с хеттами, тот самый, который влюбится в Хепри и закажет для неё серьги, тот самый, который погибнет в битве при Кадеше. И я, дурак, разговаривал с ним как с обычным человеком. При мысли об этом хотелось провалиться сквозь землю. Но ещё больше хотелось понять: где во всей этой временной линии находится он сам? Коронация — это точка отсчёта. После неё начнутся смотрины невест, потом династический брак с Коюки, потом появление Хепри, потом охлаждение к законной супруге, потом война. Если он хочет найти способ вернуться домой до того, как всё пойдёт прахом, ему нужно точно знать, сколько у него времени. Но как узнать, если никто ничего не говорит? Ответ пришёл сам — во второй половине второй недели, когда до предполагаемого торжества оставались считанные дни. Танджиро, Иноске и Зеницу возвращались с обеда. Их путь лежал через главный коридор, который вёл от кухни к служебным помещениям. Обычно они ходили другим путём — через внутренний двор, но сегодня двор был перекрыт: там расставляли какие-то конструкции, и слугам велели идти в обход. Обходной путь пролегал мимо тронного зала. Камадо никогда не был в этой части дворца, сюда допускались только старшие слуги, жрецы и знать. Но сегодня двери тронного зала были приоткрыты, и юноша, поравнявшись с ними, не удержался — замедлил шаг и заглянул внутрь. То, что он увидел, заставило его замереть. Тронный зал был огромен. Высокие колонны, расписанные сценами из жизни богов и фараонов, уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком. Пол был выложен полированными плитами известняка, такими гладкими, что в них отражался свет факелов, горящих вдоль стен. В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, стояли два трона. Они были изготовлены из чёрного дерева, инкрустированного золотом и слоновой костью. Подлокотники были выполнены в виде львов — священных животных, символизирующих власть фараона. Спинки тронов украшали изображения богини Маат, простирающей свои крылья над сидящим, и солнечного диска Ра, посылающего лучи на землю. Сами сиденья были устланы подушками из пурпурной ткани, цвета царской власти. Над тронами, на стене, были закреплены огромные знамёна из тончайшего льна. На них яркими красками были выведены чёткие, торжественные иероглифы, каждый из которых был размером с человеческую голову. Танджиро, сам не зная зачем, начал читать. «Власть державший, — гласила первая строка, — передаёт её наследнику». «Солнце заходит, чтобы взойти вновь», — гласила вторая. «Да будет благословенно правление новое, как благословенен разлив Нила», — третья. И в самом низу, более мелкими знаками, но всё равно заметными: «Да живёт вечно фараон Кёджуро Ренгоку, сын Ра, владыка обеих земель». Кёджуро Ренгоку. Вот оно. Вот. — Танджиро! — голос Зеницу вырвал его из оцепенения. — Ты чего застыл? Нам нельзя здесь стоять, нас Аой убьёт! Юноша оторвал взгляд от знамён и посмотрел на друзей. Иноске стоял, скрестив руки, и смотрел на него с любопытством. Зеницу переминался с ноги на ногу, нервно оглядываясь по сторонам. — Это коронация, — сказал Танджиро тихо. — Вот что за праздник. — А ты не знал? — Хашибира приподнял бровь. — Нет, — честно ответил он. — Мне никто не сказал. — Ну теперь знаешь, — парень пожал плечами и, схватив Камадо за локоть, потащил его дальше по коридору. — Пошли, а то правда попадёт. Оставшиеся дни до коронации прошли как в тумане. Танджиро работал, ел, спал, но все его мысли крутились вокруг одного: Кёджуро Ренгоку станет фараоном. Это исторический момент, который он изучал по папирусам и учебникам, и теперь он увидит его своими глазами. Вернее, увидит ту часть, которую позволит увидеть его положение слуги. Но даже так... это было невероятно. И пугающе. Потому что после коронации начнётся обратный отсчёт.

***

Наступил день коронации. Дворец проснулся затемно, но никто не выглядел сонным — все были взвинчены, напряжены, собраны. Слуги носились быстрее обычного, надсмотрщики кричали громче, но в их криках сегодня звучали нотки не злости, а скорее лихорадочного возбуждения. Даже Аой, всегда невозмутимая и строгая, казалась какой-то... взволнованной. Танджиро получил новую одежду — не грубую мешковину, в которой он работал все эти дни, а чистое, хорошо выбеленное схенти и калазирис без рукавов, из тонкого, почти приятного на ощупь льна. Одежда была простой, без украшений, но добротной, видимо, для тех слуг, которые будут работать в зале во время торжества, сделали исключение. — Ты сегодня разливаешь вино, — сказала ему Аой, вручая поднос с кувшинами. — Западная сторона зала, третий стол от входа. Обслуживаешь гостей, следишь, чтобы кубки были полны, и не отсвечиваешь. Никаких разговоров, никаких взглядов, никаких прикосновений. Понял? — Понял, — кивнул он, принимая поднос. — Если что-то пойдёт не так, — добавила девушка тихо, — отвечать буду я, а потом ты. И поверь, моё наказание покажется тебе раем по сравнению с тем, что ждёт тебя. — Я не подведу. Канзаки посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, словно решая, верить ему или нет, и коротко кивнула: — Иди. Тронный зал преобразился. Ещё вчера здесь стояли только пустые троны на возвышении да суетились слуги, а сегодня... Танджиро, войдя с подносом, на секунду замер, забыв о своих обязанностях. Он знал, как описывали царские пиры в учебниках истории: роскошь, блеск, изобилие. Но знать и видеть — разные вещи. Зал утопал в свете. Сотни масляных светильников, расставленных на высоких бронзовых подставках вдоль стен, заливали пространство тёплым, золотистым сиянием. Их огонь отражался в начищенных до блеска плитах пола, в золоте колонн, в драгоценных камнях украшений, которые были надеты на гостях. Воздух был густым от благовоний — мирра, ладан, корица, что-то ещё, сладкое и пряное, от чего слегка кружилась голова. Вдоль стен, на некотором возвышении, были расставлены длинные столы из тёмного кедра. Они ломились от яств: запечённые целиком гуси и утки, источающие аромат мёда и специй; горы свежих фруктов — инжир, финики, гранаты, виноград, разложенные на золотых блюдах; хлеба разных форм и размеров, от маленьких круглых булочек до огромных караваев, посыпанных тмином и кунжутом; кувшины с вином и пивом, украшенные гирляндами из живых цветов. И гости. Гостей были десятки — вельможи, жрецы, военачальники, послы из соседних государств. Их одежды поражали разнообразием: египтяне в белоснежном льне с золотыми воротниками-ускхами; хетты в тёмных, богато расшитых туниках, с массивными серьгами в ушах и тяжёлыми браслетами на запястьях; нубийцы в ярких накидках, с перьями в волосах и ожерельями из клыков; послы из Пунта, чья тёмная кожа блестела в свете факелов, а одежды пахли чужими, незнакомыми специями. Танджиро, прижимая поднос к груди, пробрался к своему столу. Руки слегка дрожали, то ли от напряжения, то ли от осознания, что он видит всё это. Живой Древний Египет во всём его великолепии. То, о чём он читал, что изучал по фрескам и черепкам, сейчас происходило вокруг него, дышало, смеялось, говорило на языке, который он понимал. За своим столом он быстро разлил тёмное, густое, пахнущее смолой и ягодами вино по кубкам, и отступил к стене, как велела Аой. Встал за спинами гостей, опустив голову, но глаза его продолжали изучать зал. Возвышение с тронами было прямо перед ним. И на первом троне — том, что был ближе к центру, — сидел мужчина. Он был явно немолод, но и не слишком стар, было видно, что возраст не согнул его. Его широкие и мощные плечи говорили о годах военных походов и тренировок. Лицо было слегка обветренным и покрытым мелкими морщинами, оно хранило выражение сурового достоинства. Глаза — красные, точно такого же оттенка, как у его сына. Они смотрели на зал спокойно, оценивающе, без гнева, но и без особого тепла. Огненные волосы были заплетены в сложную причёску, украшенную золотыми нитями. Одет мужчина был в расшитое золотом схенти, на груди покоился массивный пектораль с изображением крылатого скарабея, а на голове — красно-белая корона пшент, двойная корона Верхнего и Нижнего Египта. Шинджуро Ренгоку. Правящий фараон. Тот, кто заключил мир с хеттами, кто укрепил границы, кто подготовил страну к передаче власти. Танджиро перевёл взгляд на второй трон и обомлел. На троне наследника, чуть ниже и левее, сидел тот самый человек, с которым юноша столкнулся в коридоре. Тот самый, кому он, вися вниз головой, протянул исцарапанную кошку. Тот самый, с кем он разговаривал как с равным. Но сейчас он выглядел иначе. На Кёджуро Ренгоку не было простой одежды, в которой он ходил тогда — белого схенти и скромного калазириса. Сегодня он был облачён в царские одежды: тончайший лён, расшитый золотыми нитями, складывался в сложные драпировки, перехваченные поясом с массивной золотой пряжкой в виде солнечного диска. Грудь закрывал парадный ускх — широкий воротник из золотых пластин, бирюзы, сердолика и лазурита, сверкающий в свете факелов так, что глазам было больно. На запястьях, предплечьях и плечах блестели широкие, массивные, с чеканными изображениями богов и священных животных золотые браслеты. На голове сияла корона хепреш — синяя, церемониальная, усыпанная золотыми кружочками-дисками, символ военной мощи и триумфа. В руках он держал скипетр хекет — короткий жезл с загнутым концом, символ власти пастуха над своим стадом, и цеп — опахало из страусиных перьев, знак царского достоинства. Но лицо... лицо осталось тем же. Те же широкие, чёткие брови, тот же прямой нос, те же строгие, но не злые губы. И глаза, красные, с огнём, горящим глубоко внутри, смотрели на зал с тем же спокойным вниманием, с каким они тогда смотрели на Танджиро. — Я говорил с будущим фараоном на равных, — пронеслось в голове Камадо. — Я попросил его подержать кошку. Я спросил, нет ли у него дел поважнее. Краска стыда залила щёки, и он опустил голову ниже, надеясь, что никто не заметит его смущения. Вот почему Аой так испугалась. Вот почему она кричала, что их всех могли казнить. Он, простой раб, стоял перед наследником престола и говорил с ним как с обычным человеком. И тот... тот не рассердился. Не приказал наказать. Стоял, гладил кошку, улыбался и разговаривал. Бестолочь. Какая же я бестолочь. Но мысли прервала музыка. Где-то в углу зала, на небольшом возвышении, расположились музыканты. Арфисты, флейтисты, барабанщики, и среди них — женщина с систром, ритуальной трещоткой, чей серебристый звон прорезал гул голосов. Мелодия была торжественной, медленной, величественной, она плыла над залом, заставляя гостей умолкать и поворачивать головы к тронам. Шинджуро поднялся. Движение было простым, но в нём чувствовалась такая сила и достоинство, что по залу пробежал шёпот, мгновенно стихший. Фараон стоял, возвышаясь над всеми, и его голос, когда он заговорил, звучал глубоко и мощно, отражаясь от стен: — Дети Египта! Гости из земель ближних и дальних! Слуги богов и люди смертные! Сегодня великий день. — Он сделал паузу, обводя зал взглядом. — Девятнадцать лет я правил этой землей, хранил её границы, укреплял её города, чтил её богов. Девятнадцать лет я вёл Египет по пути Маат — пути истины, справедливости и порядка. И сегодня, в присутствии богов и людей, я передаю власть тому, кто достоин её больше, чем кто-либо. Он повернулся к сыну и простёр к нему руку: — Кёджуро Ренгоку, сын мой, наследник мой! Подойди. Кёджуро поднялся. Его движения были плавными, полными скрытой силы. Он сделал три шага и опустился на одно колено перед отцом. Шинджуро возложил руку на голову сына и громко произнёс, так, чтобы слышал весь зал: — Перед богами и людьми, перед небом и землей, перед водами священного Нила я, Шинджуро Ренгоку, фараон Верхнего и Нижнего Египта, передаю тебе власть над этой землей. Да будет твоё правление долгим и благословенным. Да будут враги твои повержены, а союзники верны. Да процветает Египет под твоей рукой, как процветает он под лучами Ра. Встань, фараон Кёджуро Ренгоку, сын Ра, владыка обеих земель! Кёджуро поднялся. Отец взял с подушки, поднесённой жрецом, корону пшент и возложил её на голову сына, сменив синий хепреш на двойную корону объединённого царства. Затем вручил ему скипетр и цеп. Зал взорвался. Крики, аплодисменты, звон систров, грохот барабанов — всё смешалось в единый гул торжества. Гости вскакивали с мест, поднимали кубки, выкрикивали здравицы: — Да живёт вечно фараон Кёджуро! — Слава сыну Ра! — Благословение Маат на правление твоё! Танджиро тоже хлопал, не в силах сдержать улыбку. Это было... величественно. Не просто церемония, а момент, когда история делала поворот. И он, парень из Токио, стоял в этом зале и видел это своими глазами. Когда шум немного утих, новый фараон поднял руку, призывая к тишине. Он обвёл зал спокойным, тёплым взглядом и заговорил. Его голос, низкий и звучный, наполнил пространство: — Народ Египта! Уважаемые наши гости! Я принимаю эту власть не как бремя, а как честь. Клянусь перед богами и людьми, что правление моё будет посвящено процветанию этой земли. Клянусь, что буду защищать границы, хранить мир и укреплять справедливость. Клянусь, что каждый, кто живёт под крылом Египта — от порогов Нила до дельты, от песков пустыни до моря, — будет под моей защитой. — Он сделал паузу, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который Танджиро заметил ещё в коридоре. — Да будет так! — Да будет так! — подхватил зал. Снова грянула музыка. Слуги засуетились, поднося новые кувшины с вином. Кёджуро и Шинджуро заняли свои места на тронах, но теперь уже Кёджуро сидел на главном, а его отец чуть сместился в сторону, уступая сыну центральное место. Танджиро, опомнившись, бросился разливать вино. Кубки гостей опустели, пока те приветствовали нового фараона, и нужно было срочно наполнять их снова. Он двигался быстро, но аккуратно, стараясь не привлекать внимания. Мимоходом заметил Иноске, тот тащил блюдо с жареным гусем, весь красный от натуги, и что-то ворчал себе под нос. Заметил Зеницу, который с ужасом смотрел на пролитое кем-то вино и явно размышлял, не упасть ли в обморок. Тем временем Шинджуро снова поднялся. На его лице играла лёгкая улыбка — редкое выражение для этого сурового человека. — А теперь, — объявил он, — позвольте перейти к развлечениям! Я подготовил для моего сына и для вас, почтенные гости, зрелища, достойные этого великого дня. Пусть музыка, танец и мастерство наполнят ваши сердца радостью! Он хлопнул в ладоши, и двери зала распахнулись. Первыми вошли танцовщицы. Их было около двадцати, все они — молодые, гибкие, в полупрозрачных одеждах, расшитых бисером и золотыми нитями. Их тела двигались в такт музыке , плавно, завораживающе. Они изгибались, кружились, взлетали в прыжках, их руки рисовали в воздухе узоры, а браслеты на щиколотках звенели в такт барабанам. Гости заворожённо следили за ними, и даже Танджиро, спешивший с кувшином, на мгновение замер, любуясь этим зрелищем. За танцовщицами в зал вошли акробаты. Они кувыркались, ходили на руках, строили живые пирамиды, взлетая друг другу на плечи. Один из них, самый ловкий, сделал сальто назад и приземлился точно перед столом нубийских послов, вызвав взрыв смеха и аплодисментов. Потом появились музыканты со странными инструментами — длинными трубами, издававшими низкие, вибрирующие звуки, и барабанами, обтянутыми кожей крокодила. Их музыка была чужой, непривычной, но от того не менее завораживающей. Камадо то и дело бегал между кухней и залом, подливая вино, меняя опустевшие блюда, подавая чистые салфетки. Он двигался почти машинально, потому что голова его была занята другим. Он смотрел на гостей, на знать, на жрецов, на послов и пытался запомнить каждую деталь. Вот хеттский посол — тучный мужчина с длинной бородой, в тёмно-синей тунике с серебряным шитьём. Он сидит с надменным лицом и почти не притрагивается к вину. Вот нубийский вождь — высокий, с раскрашенным белой краской лицом и ожерельем из львиных клыков, смеётся и хлопает в ладоши в такт музыке. Вот египетский жрец с бритой головой и в леопардовой шкуре, накинутой на плечо, что-то шепчет своему соседу, указывая на танцовщиц. И над всем этим — Кёджуро Ренгоку. Новый фараон сидел на троне, и его лицо выражало спокойное удовлетворение. Он смотрел на представление, но Танджиро, бросая на него короткие взгляды, заметил странную вещь: иногда Кёджуро отводил глаза от танцоров и смотрел... на него. Камадо сначала подумал, что ему кажется. Ну с какой стати фараону смотреть на простого раба, разносящего вино? Но это повторялось. Короткий заинтересованный, изучающий, взгляд, который Кёджуро бросал на него через весь зал, а потом отводил, возвращаясь к представлению. Один раз. Второй. Третий. Танджиро почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил их встречу в коридоре. Вспомнил, как мужчина смотрел на него тогда — с тем же любопытством. Неужели он запомнил? Неужели узнал? Юноша поспешно опустил голову и уткнулся в свой поднос, делая вид, что поправляет кувшины. Сердце колотилось где-то в горле. Только бы Аой не заметила. Только бы никто не заметил. Но мысли о взглядах нового фараона пришлось отложить, потому что праздник продолжался, и он снова нужен был у столов. Представления сменяли друг друга. После акробатов пришли жонглёры, которые подбрасывали в воздух горящие факелы и ловили их с невероятной ловкостью. После них был фокусник, который заставлял предметы исчезать и появляться в самых неожиданных местах, вызывая изумлённые возгласы гостей. Потом была сцена из мифа об Осирисе и Исиде, разыгранная актёрами в масках богов, и зал затих, внимая священной истории о смерти и воскресении. Танджиро работал как автомат: разлить, отойти, забрать пустой кувшин, принести полный, снова разлить. Ноги гудели, спина ныла, но он не позволял себе расслабляться. Он знал, что это только начало. После пира будут смотрины. Он помнил это из истории. И когда гости, насытившиеся и разгорячённые вином, начали лениво переговариваться, а музыканты сделали паузу, Шинджуро Ренгоку снова поднялся с трона. Он улыбался, но теперь уже открыто, почти по-отечески. — Сын мой, — произнёс он, и в его голосе звучала теплота, — ты стал фараоном, но фараон не может править один. За тобой будущее Египта, и чтобы это будущее было крепким, как стены наших городов, тебе нужен гарем. Нужны жёны, которые подарят тебе наследников, и союзники, которые укрепят твой трон. Кёджуро, услышав это, едва заметно поморщился. На секунду его лицо утратило выражение царственного спокойствия и стало лицом обычного человека, которому предстоит нечто неприятное. Но он быстро взял себя в руки и кивнул. Шинджуро хлопнул в ладоши, и двери зала снова распахнулись. — По моему приказу, — объявил бывший фараон, — со всех концов земли были собраны самые прекрасные, самые достойные девушки. Принцессы и дочери вельмож, знатные наследницы и услада для глаз. Пусть войдут! У Танджиро перехватило дыхание. Смотрины. Вот оно. Сейчас. Сейчас в этот зал войдут женщины, которые определят судьбу Египта на ближайшие годы. Среди них будет Коюки — хеттская принцесса, которая станет первой женой Кёджуро. И, если история не изменилась, будет Хепри — та, ради которой фараон пойдёт против всего мира. Сердце забилось быстрее. Он забыл об усталости, забыл о взглядах Кёджуро, забыл обо всём. Он смотрел на двери, ожидая, что сейчас объявят имена. Первая девушка вошла под звуки арфы. — Принцесса Меритнефер, дочь правителя Элефантины! — провозгласил глашатай. Она была прекрасна: высокая, статная, с гладкой тёмной кожей и миндалевидными глазами, подведёнными чёрной краской. Её одежды были расшиты золотом, а в волосах сверкали жемчужины. Она медленно прошла перед тронами, поклонилась и встала в сторону, ожидая решения. Кёджуро посмотрел на неё, но его лицо осталось бесстрастным. Он кивнул, давая понять, что девушка может пройти в гарем. За ней вошла вторая. — Принцесса Ипут, дочь правителя Буто! Третья. Четвёртая. Пятая. Девушки сменяли друг друга, и каждая была красива по-своему. Египтянки, нубийки, ливийки — дочери союзников, сестры царей, наследницы богатых родов. Некоторые смотрели гордо, некоторые — испуганно, некоторые — с откровенным интересом к новому фараону. Молодой правитель принимал их всех одинаково: спокойно, с достоинством, но без особого тепла. Он смотрел на каждую ровно столько, сколько требовали приличия, и отпускал её в сторону ожидания. Танджиро заметил, что одна из девушек, юная принцесса с длинными чёрными волосами, явно пыталась поймать взгляд фараона и улыбнуться ему, но Кёджуро смотрел сквозь неё. — Коюки, принцесса Хеттского царства, сестра великого царя Хакуджи! Танджиро вздрогнул и вытянул шею, пытаясь разглядеть вошедшую. Она была невысокой, но изящной, с тонкими чертами лица и светлой, почти фарфоровой кожей, что было редкостью для этих мест. Её волосы, тёмные и блестящие, были уложены в сложную причёску, украшенную золотым гребнем. Одежды были типично хеттскими: плотная туника с длинными рукавами, расшитая серебряными нитями, массивные серьги с бирюзой. Она шла медленно, опустив голову, но когда подняла розовые глаза на Кёджуро, в них промелькнула смесь страха и решимости. Камадо смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Вот она. Династический брак, который должен был укрепить мир. Который в итоге разрушит его. Коюки, сестра Хакуджи. Хакуджи, который позже станет Аказой, который прибегнет к тёмной магии, чтобы победить. Из-за которого Кёджуро... Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Слишком рано. Сейчас Коюки — просто испуганная девушка, которую потом выдадут замуж за нового фараона. Она ещё не знает, что её ждёт. Кёджуро принял её так же, как остальных. Вежливо, но холодно. Коюки поклонилась и прошла в сторону, встав среди других девушек. Её лицо казалось бесстрастным, но побелевшие от напряжения пальцы, сжимавшие край туники, выдавали ее волнение и трепет. Смотрины продолжались. Десять девушек. Пятнадцать. Двадцать. Юноша ждал, ловя каждое имя, которое произносил глашатай. Нубийские царевны, дочери египетских номархов, заморские принцессы из далёких стран, названия которых он даже не знал. Но имени, которое он ждал, не звучало. «Может, я пропустил? — подумал он, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Может, она уже прошла, а я не заметил?» Двадцать пять. Тридцать. Глашатай продолжал выкрикивать имена, а Танджиро с ужасом осознавал, что Хепри среди них все еще нет. Ни одного похожего имени, ни одной девушки, которую он мог бы принять за неё. Тридцать пять. Сердце колотилось где-то в горле. Этого не может быть. Этого просто не может быть! История не могла измениться так сильно! Хепри должна быть здесь, на этих смотринах. Именно здесь её замечает Кёджуро, именно здесь начинается их история! Но история, похоже, не спрашивала его мнения. Когда в зал вошла последняя, сороковая девушка — дочь какого-то ливийского вождя, высокая, с татуировками на лице и гордым взглядом, — Танджиро понял: всё. Смотрин больше не будет. Хепри не было. Он стоял, прижимая к груди пустой поднос, и не мог пошевелиться. Мысли метались, не давая покоя воспаленному мозгу. «Почему? Почему её нет? Может быть, я ошибся? Может быть, в истории, которую я изучал, всё было иначе? Может быть, Хепри появляется позже? Или... или у неё было другое имя, а «Хепри» — это имя, которое дал ей Кёджуро позже, когда полюбил?» Да. Да, это возможно. В древнем Египте часто давали новые имена — тронное имя, храмовое имя и имя, которое отражало суть человека. Если Хепри — «солнечный свет», то это имя ей мог дать именно Кёджуро, восхищённый её красотой. Тогда на смотринах она была под другим именем, и он просто не узнал её. От этой мысли немного полегчало, но не до конца. Где-то глубоко внутри скреблось сомнение: а что, если Хепри действительно нет? Что, если история уже изменилась? Что, если само его появление здесь как-то повлияло на ход событий, и теперь всё пойдёт по-другому? Он поднял голову, чтобы оглядеть зал, и встретился взглядом с Ренгоку. Новый фараон смотрел прямо на него. Не на девушек, не на гостей, не на отца. На Танджиро. И в его красных глазах было то же выражение, что и тогда, в коридоре, — спокойное, изучающее любопытство. И ещё что-то, чему юноша не мог подобрать названия. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки губ Кёджуро. Камадо нахмурился. Улыбка? Почему он улыбается? Чему? Он не знал, но этот взгляд — спокойный, тёплый, слишком долгий для случайного — заставил сердце биться быстрее. Мужчина отвёл глаза первым. Он повернулся к отцу, который что-то говорил ему. Праздник закончился далеко за полночь. Гости разошлись по отведённым им покоям, девушки из гарема были препровождены в восточное крыло дворца. Слуги убирали зал — снимали гирлянды, сметали крошки, тушили светильники. Танджиро работал вместе со всеми, но мысли его были далеко. Он вернулся в комнату для слуг последним, когда Иноске уже храпел на своей циновке, а Зеницу, свернувшись калачиком, бормотал что-то во сне про праздник и злую Аой. Юноша тоже лёг, но сон не шёл. Перед глазами стояла картина: тронный зал, сияющий золотом, две короны, голос Шинджуро, произносящий «фараон Кёджуро Ренгоку». И девушки. Сорок девушек, среди которых не было той единственной, кого он ждал. Может быть, Хепри прошла, а я не заметил? Он снова и снова прокручивал в голове имена, но ни одно из них не казалось подходящим. Может быть, она была под номером двенадцать? Или двадцать семь? Нет, он бы запомнил. Он бы почувствовал. Может быть, у неё было другое имя, а Хепри — это имя, которое дал ей Кёджуро? Да. Это объяснение казалось самым логичным. Кёджуро — поэт, романтик, человек, который назвал свою возлюбленную «солнечным светом». Вполне вероятно, что на смотринах она была кем-то ещё, а новое имя получила позже. Может быть, она появится позже? Эта мысль давала надежду. Может быть, Хепри ещё не привезли. Может быть, она прибудет через несколько дней, из другого каравана. Может быть, она вообще не связана со смотринами, а её встреча с Кёджуро произойдёт иначе. Но если это так, то его знания истории бесполезны. Если события идут не так, как он ожидал, значит, он не может предсказать, что будет дальше. А значит — не может подготовиться. Камадо перевернулся на бок, глядя в темноту. Мысли о Хепри постепенно уступали место другим, более странным и тревожным. Глаза Кёджуро. Его взгляд — спокойный, тёплый, полный скрытого интереса. Почему он смотрел на меня? Что он увидел такого интересного в простом рабе? Юноша вспомнил их разговор в коридоре. Вспомнил, как легко и свободно он говорил с наследником престола, как тот улыбался и шутил в ответ. Вспомнил его слова: «Ты рисковал жизнью ради кошки. Глупый поступок». И свой ответ: «Если кто-то в беде, я помогаю». Может быть, именно это привлекло внимание Кёджуро? То, что Танджиро не вёл себя как раб? То, что он говорил с ним как с человеком, а не как с господином? Или... что-то другое?