Дразнилка

Спокойно.. Чашка с чаем уже давно опустела и остыла, более не даря рукам приятного тепла в этот морозный день, так что приходится сильнее кутаться в махровый плед и жаться к батарее в надежде хоть немного согреться и забыть о погоде на улице, целиком погрузившись в расслабляющее тело и разум чтение очередного детектива, на которые Фёдор так удачно подсел, что купил сразу несколько книг и целыми днями в свободное время читал их, а то пришлось бы идти работать или, что еще хуже, навестить книжный в поисках чего-то поинтереснее любовных романов, что так обожал Иван и пытался всучить хозяину в надежде развеять его скуку, но это только оттолкнуло, увы. Гоголь появился за спиной, как и всегда, без предупреждения, намека или какого-либо разрешения, так что не было сил даже вновь отчитывать его не столько за неожиданность, сколько за наглость, ведь оный как будто не знал ни о каком личном пространстве и даже не слышал о нём, потому не составило труда предугадать, насколько близко тот окажется, и вот, Достоевского уже обняли чуть ли не всеми конечностями, сцепляя пальцы в замочек на его животе и устраивая между ног, но оттого было лишь теплее, поэтому не имело смысла как-то противиться. –Может, мне уже повсюду ходить с Вами, чтобы Вам не было холодно? –Не стоит. –А что Вы читаете? –Котаро Исаку. –А почитаете мне? Фёдор искоса глянул на хитро улыбающегося Николая, замечая отнюдь не добрые искорки в разноцветных глазах, словно тот что-то задумал и даже не собирался это скрывать, но все же кивнул, вздыхая и находя взглядом потерянную строчку. Никогда раньше не было подобных просьб, к тому же, если что-то было нужно, Гоголь часто просто брал это будто в приступе великой наглости, но в последнее время он как впал в детство, все чаще просил сыграть ему что-нибудь, вместе покушать, сходить погулять и мог даже, забывшись, начать играть в снежки с вечно мерзнущим главой организации, только потом вспоминая, что он очень легко заболевает, потому тащил обратно в штаб и отогревал. К слову, Достоевский все еще не отошёл от последней прогулки и даже если не валялся с температурой под сорок и больной головой, иногда кашлял и шмыгал носом, но сегодня уже чувствовал себя лучше, так что ему для полного расслабления не хватало только отсутствия холода, который был везде, в какой бы уголок здания не сунься. К счастью, теперь и эта проблема была решена. –«Чем больше у человека уверенности в себе и самоуважения, тем больше его потребность твердить себе такие вещи. И как только он начинает это делать, расстановка сил определяется раз и навсегда. После этого все, что тебе остается, – это сказать им два-три слова, нацеленных прямо в их гордость, и это окончательно раздавит их, а потом они будут делать все, что ты им прикажешь» –О, а Дос-кун тоже использует этот приём? ~ –Гоголь.. Еще слово – я перестану читать. Николай закрыл рот ладонями и несколько раз быстро кивнул, скрывая широкую улыбку, но всë его настроение выдавали уж слишком радостные глаза, в которых так и плескалось истинное счастье ребенка, которому перед сном согласились прочесть сказку на ночь. Фёдор на это коротко улыбнулся, пусть все еще чувствовал подвох, но объятия успокаивали и дарили столь необходимое тепло, потому отказаться от этого было слишком сложно, а выполнить просьбу - легко. Голос у Достоевского тихий, задумчивый, в нём лишь иногда проскакивали моменты удивления или восторга, страха или печали, когда это было нужно, чтобы лучше передать чувства того или иного персонажа; не было запинок, лишних пауз, приятный тембр расслаблял, будто созданный специально, дабы слушать и наслаждаться им. Темноволосый никак не реагировал на вскоре появившиеся прикосновения под собственной одеждой, полностью игнорируя любые поглаживания, ссылаясь на очередной приступ тактильности, которому совершенно бессмысленно препятствовать, ибо его везде найдут и поймают, как ни старайся, а потом обнимут так, что станет невозможным выпутаться из-за банальной разности в силе; продолжал читать, будто ничего вовсе не происходило, но слегка вздрогнул, когда ощутил влажный поцелуй на своей шее и то, как пальцы сжали тонкую талию. –Что ты..? –Не отвлекайся, Дос-кун~ Федор недоверчиво покосился на него, понимая, к чему все идет, но никак не желал противиться этому, лишь мысленно негодуя, что из-за этого с плеч спал плед, отчего по спине пробежали мурашки, и продолжил читать, стараясь не обращать внимания ни на горячие прикосновения губ к шее, иногда сменяющиеся легкими укусами(за них потом точно влетит), ни на шаловливые пальцы, которые так и норовили забраться туда, куда не следует, они гладили обманчиво мягко, ласкали, как в первый раз, словно в страхе быть отвергнутыми, сжимали бока и уделяли внимание чувствительной груди; в голове начали появляться весьма странные мысли, а в низу живота постыдно приятно затягивался узел, пока Достоевский всеми силами хотел или прекратить весь этот цирк, или отдаться ему полностью, метался между двух огней, пытался ничем не выдать себя, ощущая, как похотливо-насмешливо на него смотрят, но не собирался никак указывать на это. В речи иной раз проскакивали паузы, дававшие время собраться или снова найти потерянную строчку, и небольшие вздохи, которые обычно приходились на конец слов и приглушали их, Фёдор моментами ловил себя на том, что нервно кусает губы, на языке был привычный металлический привкус, но Гоголь, казалось, не намеревался останавливаться, кусал сильнее, оставлял всë больше следов везде, куда мог дотянуться, немного царапал кожу, когда думал, что Достоевский слишком тих и бесстрастен, и медленно соскользнул рукой под брюки, оглаживая пах и удерживая бедра темноволосого, который тут же подался в сторону, желая уйти от столь похабного действия, но это мнение явно не было разделено. –Убе- –Читай-читай, мне очень интересно~ –Н-Ничерта подобного! Ты меня просто лапаешь! –Ну, я могу делать два дела одновременно, продолжай~ Фёдор уж было закрыл книгу, чтобы как следует треснуть ей оного, но рука дрогнула, роняя небольшой томик на пол, и пришлось закрыть себе рот ладонью, почти машинально подаваясь вперёд, ближе к приятным нежным прикосновениям, но тут же уходя обратно назад, смутившись собственной откровенности. Тело будто горело, плавилось, хотелось куда больше, чем было сейчас, но по сознанию раз за разом били мысли о том, насколько это неправильно, развратно, в голове все туманилось, оставляя лишь греховные желания, от них избавиться было слишком трудно, Достоевский пытался отпихнуть от себя руку, отворачивался, но его снова и снова возвращали в прежнее положение, заставляя сильнее сжимать зубы на собственной ладони, негромко мычать в неё и прикрывать глаза в тщетных попытках привести мысли в порядок. Темноволосый совершенно терялся, не мог вымолвить и слова, сказать хотя бы для вида, чтоб от него отстали; гордость не позволяла просто сдаться, твердила на ухо о том, что нужно держаться дальше, и противиться ей было невозможно, но все попытки отстраниться стали вялыми, неохотными, все чаще слышались более высокие и протяжные мычания, тело дрожало, ноги сводились больше, прижимая ласкающую руку ближе, но когда Фёдор почти достигнул пика, все исчезло, не только рука, но и её обладатель, который появился в следующую секунду около двери и послал воздушный поцелуй, скрываясь за взмахом плаща, оставляя любовника в самом что ни на есть плачевном состоянии.