о тоске

первые лучи солнца отражаются от граней бутылки, разливая свет по сторонам и чуть расплываясь из-за жидкости внутри.   пластиковый цветок на дурацком украшении колется, перенимая внимание на себя, заставляя поправить его и отвлечься, на что кевин, негодуя, давится фырком, невольно дергая плечами от недовольства, после чего возвращает своё внимание к смартфону.      на отсвечивающем экране перед камерой мелькает спина с номером один. не в ярко-рыжей форме, а в чёрно-красной.  с фамилией «морияма», аккуратно обведённой по контуру темно-бардовой линией.   и этого достаточно, чтобы в очередной раз перевернуть что-то в груди, больно ударяя клюшкой под дых.   — рико, ведя множеством коротких ударов, подаёт мяч защищающему жану моро, который передаёт его дальше! о да! кевин дэй подхватывает пас защитника и вновь передаёт нападающему рико! великолепно! не ожидал настолько красивого хода! – комментирует происходящее на поле мужской голос, эхом отдающийся в голове.  комментатор весел и у него ни капли сомнения в победе воронов, как минимум потому, что тот матч даже матчем нельзя назвать. кевин помнит, как недовольно лепетал себе под нос на французском о том, насколько же их противники ничтожны. все знали, сколь могущественны маленькие воронята, особенно те, что ещё с кевином – это был один из лучших матчей дэя за всё его время в университете каллагана. бесспорно. пусть и самую малость походил на избиение младенцев. рико бьёт по воротам под уже наизусть выученным углом, отточенным и резким взмахом клюшки, не давая слабенькому вратарю пантер ни единого шанса. мяч пролетает через половину поля, окрашивая всё за спиной игрока противников в красный, вызывая искренний, оглушающий рёв трибун, который «пестрит» сплошь тёмным. такое количество невероятное фанатов, такие плотные ряды, что они выглядят как чёрная дыра, как всепоглощающая и могучая тьма, и эта избитая временем мысль вновь вспыхивает в голове.  из второго уха выпадает наушник, со стуком ударяясь о близ стоящий стакан, повисая, путаясь в других цветах. и уже здесь кевин взрывается, рыча болезненно, сжимая край стола до побелевших костяшек. ну как же он жалок. терпкий аромат водки щекочет нос, а кев не больше сдерживается и хныкает.  хныканье, сбиваясь, заставляет задыхаться, быстро и верно перерастая в всхлип. всхлип в первую слезу, скатывающуюся по левой щеке, слетающую с подбородка, прямо на и так мокрые от пролитого алкоголя брюки.  — последние тридцать секунд и убийственный счёт в 27/7 в пользу воронов! – объявляет, напоминая как бы, комментатор, пытаясь заглушить рёв болельщиков, наблюдающих за тем, как маленький кевин срывается с места, держа полученный от второго защитника мяч в сетке, крепко вцепившись в рукоятку клюшки.  он заносит левую руку как можно дальше, отчитывая десять шагов, и на последних двух кидается, перенося вес на опорную ногу, разворачивая туловище, четким броском направляя мяч прямиком в правый нижний угол ворот. не замечая, как после этого вратарь пантер замирает на пару секунд, а потом обессилено оседает на землю, кевин бежит обратно трусцой, стукаясь клюшками со всеми членами команды.  казалось, что до этого вопль толпы был оглушаем, но сейчас в ушах буквально начинает звенеть, не смотря ни на прозрачный купол, ни на сирену, обозначающую конец тайма.  они выиграли. соперники отчаянно пытались, но выиграли они.  губы дрожат от едва сдерживаемого вскрика, который в любом случае потонул бы в чужих орах, но дэй всё равно молчит. перед глазами мельтешит третий номер, внезапно врезаясь в него, крепко обнимая руками за талию, и кевин разрешает себе обнять друга в ответ.  потом их ждут очередные побои за то, что те первый тайм игнорировали рико, играя в связке только друг с другом, а дэя – отдельная лекция о том, что последний мяч должен забивать капитан, но они не жалеют ни капли. кев слышит, как пищит жан, крепко сжимающий его за руку, по традиции стукаясь деревками клюшек с проходящими рядом сокомандиками и излишне по-доброму улыбаясь пантерам, устало к ним бредущим. всё, что чувствует кев – глупую, пафосную даже гордость и слишком громкую радость. но это их первый раз, когда они добились такого разрыва в очках.  у взрослого дэя что-то ухает. слетающие всё быстрее и быстрее слёзы жгутся. он проебал. он проебал своего лучшего друга. он предал его, оставив страдать в одиночестве и даже не исправил это самостоятельно. он жалкий трус.   жан с экрана телефона ослепительно улыбается, и, дэй как сейчас помнит, что что тогда он с ещё более выделяющимся французским акцентом лепетал о том, что они молодцы. что они лучшие. а кевин лишь согласно кивал в ответ, не чувствуя приближающейся опасности.  и именно тогда, как видно на камере, маленький кевин вздрагивает от удара по плечу, мгновенно оборачиваясь назад, прикрывая моро спиной и сталкиваясь взглядами с морияма. тот смотрит ему в глаза «одобрительно», а в глубокой черной радужке читается такая невероятная угроза, что просто рвёт на пополам. ох, блять.  — подведём итоги! вороны в потрясающем ударе – 28/7! кевин дэй, люди любят тебя! пантеры.. — комментатор делает небольшую паузу, вздыхая как-то разочарованно, но дэй абсолютно игнорирует это. помнит, что в ушах точно начало звенеть, ему не могло показаться, пусть и толпа уже утихла. морияма оскаливается, и это заметно, – что ж, сегодня победа вам не..  оба кевина сглатывают, опуская плечи. спустя годы это всё так же пугающе – оказаться выделенным, похваленным. лучше, чем самопровозглашенный король.  телефон в руках дрожит, а изображение с пожимающими друг другу руки капитанами расплывается из-за застилающей глаза пелены. воспоминания непроизвольно вспыхивают в голове ёбаными картинками, выбивая из груди колючее, измученное мычание.  его душит тоска по нежным рукам жана в собственных кудрях, которые тот вплетал в его волосы, поддерживая после очередной ночной тренировки. он понимает, что отчаянно тоскует по беглым урокам французского в библиотеке университета в перерывах, одобряющей улыбке при правильном произношении сложных слов и тихим смешкам во время его действительно забавных пародий на морияма. потому что даже тогда, находясь на самом дне, они с моро находили повод для веселья и радости. даже если это был их главный страх, ужасный мучитель – они смеялись.  смеялись, сияли, били рекорды, общались и любили друг друга самой чистой любовью на свете.  «сука, сука, ты всё испортил, блять, трус. ты жалкий и мерзкий ссыкун» – крутится в голове. сокрушительные мысли давят, и кевин цепляется за волосы на затылке, оттягивая их, вырывая тонкие прядки, словно пытаясь вырвать вместе с ними воспоминания. и мягкие прикосновения тоже. он укладывает голову на стол, продолжая тянуть, рыдает, скуля по-собачьи.  и вдруг неожиданный удар по ладони выбивает из колеи, и дэй подскакивает, забывая о своём траурном, зареванном лице, бутылке водки на столе, и прокручивающемся заново матче на телефоне. из ослабившейся хватки на пол сыпятся тёмные волосы.  а перед ним с недовольным лицом стоит аарон, готовый занести руку для удара по щекам.  – ты че творишь, конч, блять? – спрашивает ошалело миньярд, взглядом обводя открывшуюся картину, задерживаясь на мгновение на экране, вновь возвращаясь к дэю.  — а ты чо делаешь, мать тереза, блять?! – возмущённо шепчет кевин, помня о спящих соседях и не имея возможности со скандалом выпроводить аарона.  то была минутная слабость.  он позволил себе минутную слабость, за которой его, прям как назло, застукали, и теперь стыд медленно обхватывает его шею своими пальцами, готовясь придушить в любой момент. этого, блять, никто видеть не должен был.  — я пришёл за кофе, уж точно не за порцией драмы. что это, блять? какого хуя ты опять это засматриваешь? – зло скалясь, аарон перетягивается через стол и хватается за провод единственного вставленного в ухо дэя наушника и тянет, вырывая технику. на кнопку выключает телефон, умело обматывает наушники вокруг смартфона, а после суёт его в карман своей толстовки, облокачиваясь и чуть ли не укладываясь на столешницу, заглядывая прямиком в глаза.  хмурится.  а кевин, напыщенный индюк, молчит, утирая мокрые дорожки с щёк и упираясь взглядом в пол. хлюпает носом, стягивая с шеи то самое украшение, подаренное ники на сегодняшнюю ночь кино, на которой его и переклинило. и всё ещё молчит, перебирая розовые цветы в руках. аарон рядом тоже молчит, вопросительно выгибая бровь до тех пор, пока ему не надоедает. искреннее беспокойство стучит где-то в груди, отчего тот поджимает губы, тяжко выдыхая.  — ты объяснишь? – хрипло спрашивает миньярд, кончиками пальцев левой руки проводя по шее дэя. и это его максимум. как минимум, сейчас. но всё равно смущающе неловко. вот только выражение лица дэя так и не меняется, даже тогда, когда он осознает, насколько аарон близко.  — жан такие же леи подарил, когда мне шестнадцать исполнилось, – протягивая ему связку цветов, дэй по-ностальгически фыркает, на этом заканчивая объяснение. аарон кивает.  кивает, принимая украшение, и кладёт его на стол, отталкиваясь от него и присаживаясь на стул рядом.  кевин сглатывает, ощущая немую поддержку, и выдыхает обречённо через рот, заново утыкаясь лицом в стол, чувствуя очередное поглаживание по затылку, сопровождаемое быстрым выдохом, словно бы олицетворяющим «последний раз, обещаю сам себе, точно последний», устало утыкаясь в стол. с позором.  — тебе кофе заварить? – фраза тонет в столе, ударяясь о поверхность, и едва доходит до ушей миньярда, но вместо ответа тот лишь проводит по его спине.  — сиди уже на месте, – всё-таки добавляет аарон, понимая, что кевин реально ждёт, замерев.  вместо того, чтобы возмутиться ещё раз, дэй поднимает руку и тянет руку аарона к себе, облетая ту в подобии объятий. и в порыве переплетает их пальцы, сжимая в крепком замке.  оба встречают рассвет на кухне,  разливая остатки водки на двоих. а потом пьяный кевин спонтанно сгребает его в уже настоящие объятия, сбивчиво благодаря за всё то, что миньярд для него сделал, на что аарон сначала шокировано пялится, явно замедленный алкоголем, а потом невесомо целует его в лоб. а на утро они делают вид, что вчера ничего не было. просто аарон слишком понимает печаль, за которую стыдно, которая причиняет боль и которую хочется стереть нахуй, но ты ничего не можешь с ней поделать. а кевин слишком ослаб, чтобы отказываться от помощи, от этой же тоски и от аарона.