Цена вечного рая

      В то лето мне минуло девятнадцать, и тогда уже меня постигло первое разочарование. Я работала швеёй в маленькой мастерской. Считалось, что это было довольно хорошее и даже завидное место, но жалованье платили небольшое, а работы было очень много. Главная швея постоянно подгоняла меня и прочих работниц, подкидывала всё новые и новые задания, и мы частенько засиживались допоздна. Монотонные действия быстро навевали на меня скуку — я прокладывала на кимоно стёжку из шёлковых нитей. Мне хотелось создавать свои кимоно от и до, как в элитных ателье, но пока что об этом можно было лишь мечтать. В отсутствие главной швеи наш рабочий зал заполнялся голосами — звучали шутки, смех, сплетни, вопросы, — все чувствовали облегчение. Я редко участвовала в разговорах, но в эти моменты ощущала спокойствие и даже что-то похожее на радость. Работа под присмотром строгой надзирательницы, которая нередко била девушек по рукам линейкой за ошибки, как школьников, не отличалась должным качеством: дрожащими руками мы крутили ручку швейной машинки, держали иглы, следили, чтобы всё было прямо — но наша работа держалась только на страхе публичного позора и лишения такого желанного рабочего места.       Каждый день к вечеру у меня замыливался взгляд и голова болела, словно её сжимал железный обруч. Каждый день я тяготилась этим местом, но страх поиска новой работы останавливал меня от спонтанных решений. Когда руководство решило сократить жалованье и повысить производительность, я всё же осмелилась уйти. Я отложила недоделанный заказ в сторону и собрала свою швейную машинку, — единственное моё сокровище, доставшееся от мамы, — и покинула это заведение.       Сжимая в руках пожелтевший конверт с последней зарплатой, я вернулась домой. У меня промелькнула мысль забрать себе часть денег — всё равно все это пойдет в общую домашнюю казну, а оттуда прямиком к жене отца. Подавив эту мысль в самом ростке, я зашагала дальше.       Мой отец, Ходзуэ, работал помощником редактора в книжном издательстве. Нам вполне хватало на жизнь, мы покупали мясо, сладости и даже иногда могли позволить себе синематограф. Я выучилась шитью, с пятнадцати лет трудилась в разных мастерских. Когда завелись деньги, мы обустроили дом под модный европейский манер, и вместо футона у меня была мягкая кровать.       Вдовел Ходзуэ лет десять. Мы скучали по маме, но я чувствовала его поддержку и заботу. В те времена я даже могла бы назвать себя счастливой. Отец был моим другом. Всё пошло под откос, когда отец встретил некую госпожу Ватари и привязался к ней так, что эта женщина заменила для него целую вселенную. Почтенного гоподина Ходзуэ будто подменили. Он был готов исполнить любое желание госпожи Яэ Ватари, примчаться к ней в любое время, стоило только ей поманить его пальцем. Госпожа Ватари была старше меня лет на девять, у нее был десятилетний сын по имени Сюдзи. Яэ долгое время была гейшей, и ей наверняка захотелось подняться чуть выше по статусу, отложив дела по развлечению гостей, и стать примерной домохозяйкой.       Когда я впервые увидела её в нашем доме, меня окутало чувство надвигающейся беды. На тщательно выбеленном лице госпожи Ватари словно застыла нежная улыбка. Она медленно и плавно двигалась, не торопясь рассматривая наши небогатые комнаты, и хихикала, прикрывая пол-лица веером. Она говорила тихим и ласковым голосом, тонко, певуче. «Покинь наш дом и больше никогда не возвращайся», — наверное, это можно было прочесть в моих глазах, но Ватари лишь усмехалась и говорила мне:       — Хару Ходзуэ, ты очаровательное дитя.       Отец краснел, говорил дрожащим голосом при виде Яэ Ватари. Он окружил её трепетной заботой, а она снисходительно принимала её, как должное. К моему горлу подкатывала тошнота. Было невыносимо видеть отца таким униженным. Позже я узнала, что у Ватари периодически случались приступы удушья, и в глазах моего отца бывшая гейша выглядела святой страдалицей. У меня не было к ней ни капли сочувствия.       После свадьбы с Ходзуэ Яэ почувствовала себя полноправной хозяйкой. В мою память навсегда вклинился момент, когда она попросила отца убрать из гостиной большое совместное фото мамы, папы и меня. Яэ прислонилась к Ходзуэ и пролепетала ему на ухо что-то про то, что она не хочет быть в тени той, кто была до неё, чтобы не обидеть её своим присутствием. Тогда я поставила фотографию в свою комнату. В тот единственный визит в фотомастерскую мы втроем были очень счастливы. Я проглотила свои слёзы.       Привыкшая к роскоши, Яэ требовала у отца новые и новые подарки. У отца тряслись руки, стоило только ей нахмурить свои тонкие брови. За три года отец истратил почти всё состояние — зато комнату его жены украшали нелепые картины в позолоченных рамах, множество милых безделушек, а сама она щеголяла в дорогих нарядах и потребляла дорогие лекарства. Незаметно она взяла в свои руки управление всеми домашними делами, и последнее слово во всяких важных вопросах оставалось за ней. Отец отдалился от меня, и я с трудом верила своим воспоминаниям, что когда-то он был моим настоящим другом.       Я помогала с работой по дому и с готовкой. После моего ухода с работы прошло несколько дней. Я убиралась на кухне после ужина. Вдруг у входа нарисовался Сюдзи. Он поглядел на меня своими большими глазами и, чуть наклонив голову в сторону, сказал, что мама и папа хотят со мной поговорить и уже ожидают меня в гостиной. Я кивнула ему, сняла фартук и направилась к ним. Я не любила строить планы и задумываться о том, что будет дальше. Тем не менее на меня легла тень лёгкого беспокойства — меня ожидал какой-то важный разговор. Возможно, отец и Яэ хотят поговорить со мной о работе. Я принялась подбирать слова. Мне ужасно не хотелось, чтобы мачеха лезла в мою жизнь.       На стены гостиной падал жёлтый свет фонарей с улицы. Тусклые газовые лампы подрагивали. Отец и Яэ сидели за столом, ожидая меня. Поклонившись им, я остановилась у двери и вопросительно посмотрела на супругов. Отец был бледен, смотрел в пол, чуть поджав губы. Уголки губ Яэ чуть подёрнулись вверх, когда она встретилась со мной взглядом.       — Что вы хотели мне сказать? — наконец спросила я. Отец вздрогнул и посмотрел на Яэ. Та чуть приподняла подбородок и вновь смерила меня взглядом с ног до головы.       — Знаешь, Ходзуэ, для гейши она слишком высокая, — произнесла Яэ нараспев. Я чуть не поперхнулась. В комнате было душно. Я почувствовала, как у меня к лицу прилила кровь.       Отец молчал.       — У неё никого не было, да?.. Это хорошо, — продолжала бывшая гейша.       — Если вы хотите меня о чём-то спросить, госпожа Ходзуэ, вы можете обратиться ко мне, — процедила я, заправив свои волосы за ухо. У меня чуть не перехватило дыхание от захлестнувшего меня негодования. Я догадывалась, о чём идёт речь. Было очень трудно сохранить самообладание, когда мачеха и отец смотрели на меня, как на потенциальный товар.       Я сделала глубокий вдох.       — Хару, благодарю тебя за уточненение, — ответила Яэ. — Хотела сказать тебе, что мы… Столкнулись с некоторыми трудностями. Моё состояние ухудшается. У меня приступы почти каждую ночь. Мы будем переезжать туда, где теплее. Сюдзи надо будет устроить в хорошую школу… Мы не можем покупать дорогие ткани для твоей работы. А швеёй устроиться очень тяжело…       Поток информации не укладывался в моей голове. У меня подкашивались ноги.       — Необходимы вложения. Сейчас мы в затруднительном положении…       — Госпожа Ходзуэ, мы можем продать сувениры и наряды… Которые вам больше не нужны, — запинаясь предложила я.       — Милая Хару, даже если мы продадим дом, средств на переезд, покупку нового дома и на жизнь не хватит. Нам очень нужна твоя помощь. Сюдзи должен учиться… Помоги нам, — ответила Яэ с толикой плаксивого надрыва в голосе.       — Хару, пожалуйста, — наконец подал голос отец. Я перевела взгляд на него. Он выглядел жалко. У меня внутри будто завязался узел из горечи, досады и гнева. Яэ превратила моего отца в тень человека, подчинив его себе целиком и полностью.       — Завтра за тобой приедут. Можешь пока собирать вещи, — скомандовала Яэ. — Поверь, там будут хорошие условия. Работа лёгкая! У тебя будут самые прекрасные наряды. И ты обязательно выйдешь замуж за аристократа!       Я стояла неподвижно, как в тумане. Слова застыли у меня на языке. Эта женщина взяла право распоряжаться моей судьбой. Я могла бы поплакать, покричать на Яэ и отца, попробовать сопротивляться, ругаться, но я только молча вышла из комнаты и направилась к себе. Я задыхалась от негодования. Мне казалось, что этот разговор мне приснился, что не могло быть такого предательства со стороны моего отца.       Я всегда обходила стороной квартал красных фонарей. Однажды я видела пожилую женщину с провалившимся носом. На ней было бедное кимоно. Она отсчитывала монетки скрюченными пальцами, покупая рис в бакалейной лавке. Посетители лавки сторонились её. Мне было горько думать о том, что ей пришлось пережить.       Я не могу больше оставаться здесь. Собрав нехитрые пожитки, я завязала сумку, поставила её рядом с футляром швейной машинки и взяла в руки фотографию. Я попробую убежать. Если не этой ночью, то утром. Если не получится незаметно, скажу, что иду навестить подругу или придумаю что-нибудь ещё. Меня душили слёзы, я не могла спать, погружаясь в отвратительную испарину. Ещё до рассвета я поднялась, забрала сумку и швейную машинку и, стараясь ступать как можно тише, вышла из дома.       Прозрачный предутренний воздух пронизывал недвижимое пространство и только редкие деревья и кусты трепетали от слабого ветра. Город мирно спал. Еле сдерживаясь, чтобы не побежать, я шагала про тротуару в неизвестном направлении. Затеплилась мысль навестить семью моей подруги. Она некогда работала в книжном магазине своих родственников. Я гостила у неё несколько раз. Её родственники были очень добры ко мне, особенно сердобольная госпожа Фудживара. Я слышала, что недавно подруга тайно сбежала со своим женихом. Когда-то это тоже нанесло мне удар — я переживала её утрату. Я могла бы жить без неё, без друзей, но как можно было внезапно покинуть дом и оборвать все связи ради кого-то?..       Мои раздумья рассеял спешащий рикша, появившийся на повороте. Неловко было бы смущать семью Фудживара своим внезапным появлением и просьбой о помощии, но что мне оставалось делать? К позднему утру я дошла до дома семьи Фудживара. Они любезно приняли меня, и я сказала им, что иду на поиски работы, и спросила дорогу в пригородные поселения. Господин Фудживара быстро перерисовал мне карту с ближайшими населенными пунктами, а госпожа Фудживара завернула мне бенто. До чего же они добры…       Я шла мимо площади. У камисибай собралась толпа. Я вспомнила, как подруга рассказывала мне о разных сюжетах этих двигающихся картинок. Я не остановилась. До меня донеслись лишь отрывки фраз рассказчика, он говорил что-то про ёкаев, óни. Городские легенды всегда вызывали у меня недоверие, отвращение и даже смех своими хаотичными безумными образами. А кто-то ведь и правда верит в существование óни. Смешно мне было и от некоторых традиций. Например, зимний праздник швейных иголок, Хари-Куё. В тот день все швеи несли свои иглы к храму, втыкали их в ритуальные блюда, а после жрицы отпускали эти колючие кушанья на маленьких плотах в путешествие по реке. Иголки становились ками и принимали эту небольшую жертву. Глупость да и только.       Я вновь провалилась в воспоминания. Тем временем город остался далеко позади, дороги сменились каменными путями, а после протоптанными тропинками. Я подняла голову — на небе рассеялись облака, солнечный свет сиял ярко-ярко. Я остановилась, когда деревья начали сгущаться. Лес всегда представлялся мне отдушиной и спасением, но сейчас он пугал меня. Там наверняка кишили змеи и хищные животные. Где-то там за бесконечными рядами деревьев находилась деревня. Дорога могла оказаться для меня фатальной. Отчаяние разъедало мою душу. Я держала в руках карту, нарисованную для меня господином Фудживарой. Я шла уверенно, пока не оказалась в чаще. Горло сжалось внезапным слёзным спазмом — я ошарашенно вертела головой, пытаясь сообразить, куда мне идти дальше. Вокруг меня словно стёрлись все тропинки.        Несколько дней я бродила по лесу. Еда и питьё закончились в первый день. Пришлось перебороть брезгливость и набирать воду из ручья. По ночам я не спала. Каждую минуту я ожидала встречи с хищниками или разбойниками. Заслышав малейший шорох, я пряталась за деревья, за кусты. Оглушённая толчками моей собственной крови в висках, я замирала. А где-то недалеко вспархивала птица и шуршали потревоженные листья. Это было великое счастье, что мне тогда удалось сохранить рассудок.       Мне ничего не оставалось, как идти дальше, и в моей голове пролетала вереница самых разнообразных мыслей. Мне подумалось, что я могла бы остаться, придумать что-нибудь — не могла же Яэ нанять бандитов, которые насильно бы потащили меня в злосчастный Квартал. Хотя руководили этим делом страшные люди, и если им уже предложили «товар», то они будут настроены очень серьёзно. Тогда почему Яэ не предусмотрела это и даже не заперла меня? Трудно поверить, что она не думала, что я могу сбежать…       Я присела на пень и закрыла лицо руками. Мои ноги дрожали, ломили кости, я больше не могла идти.       — Ох, вы в порядке? — раздался женский голос. На мгновение мне показалось, что я сплю, и это был всего лишь свист ветра. Я обернулась. Через пелену слёз я увидела девушку с корзиной для сбора трав. Она обеспокоенно глядела на меня. — Вам нужна помощь?       — Д-да, — пробормотала я сквозь слёзы.       — Вы потерялись? — спросила она, подойдя ближе, и протянула мне руку. — Вы ищете убежище?       — Да… Пожалуйста… Я швея, я могу работать, — бессвязно пролепетала я.       Мне казалось, что я сейчас от голода упаду в обморок. Девушка заботливо придерживала меня, пока мы выбирались на тропинку, залитую солнечным светом.       — Как хорошо, что я вас нашла! В лесу может быть очень опасно, — тараторила травница. — Всё будет хорошо!       — Спасибо вам…       Девушка привела меня в совершенно удивительное место. Это было большое поселение среди леса, скрытое за высокими деревьями. Здесь было на удивление много людей. Слышался стук молотков — кто-то возводил новый дом. Женщины готовили кушанья — проходя мимо я учуяла запах батата. В общине кипела жизнь. Вокруг стояли обычные милые дома с сёдзи, окруженные маленькими деревцами с пышной глянцевой листвой. На другом конце поселения виднелся величественный храм, окружённый садом и прудами. Мы направились прямо туда.       — Хару, сейчас ты увидишь его! — торжественно сказала травница.       — Его? Кто он? — спросила я, чуть нахмурившись. Тупая боль отозвалась в висках.       — Наш господин… Я должна представить тебя. Его доброта безгранична, и он разрешит тебе остаться. Он настоящий бодхисаттва. Он пришёл в этот мир, чтобы подарить всем людям счастье! — восторженно выпалила моя новая знакомая.       Я отряхнула кимоно и пригладила растрепавшиеся волосы. К моей одежде наверняка прилипли засохшие травинки и грязь.       Травница постучалась, и на звук вышел лысый монах. Он мельком оглядел меня с ног до головы, кивнул и снова скрылся в темноте. Я забралась на ступеньки и сняла обувь. Девушка смотрела на меня ободряюще, и я нашла силы улыбнуться ей в ответ.       Монах снова показался в дверях.       — Проходите. Господин ожидает вас, — коротко сказал он, раздвинул сёдзи и сделал пригласительный жест.       — Идём, Хару, — травница взяла меня за руку и потянула за собой. Моя ладонь чуть вспотела, но мою проводницу это не смутило. Мы оказались в полутьме. Повсюду витал запах сладковатых благовоний. Мои глаза никак не могли привыкнуть к темноте после яркого света.       Без сомнений, это был культ. Такой радушный приём и желание помочь может быть только в подобных религиозных общинах. Я не собиралась примыкать ни к каким культам. От восторга и обожания духовного лидера моей новой знакомой мне было не по себе. Кто же этот бодхисаттва, которому здесь покланяются, как живому божеству?       Я еле переставляла ноги, и у меня урчало в животе.       Мы вышли в тёмную залу с татами и деревянными ширмами с причудливыми узорами. У противоположной стены располагалось небольшое ложе с подушками красного цвета. Мне сначала показалось, что зал пуст, и только потом я заметила странный отблеск холодного света, а после и высокую фигуру, будто соткавшуюся из воздуха.       Он стоял неподвижно, и я сперва подумала, что он — статуя. Высокого роста, прекрасно сложенный, он двинулся к нам. Я невольно отпрянула, сделав шаг назад. Его голову украшал чёрный головной убор-корона с золотой окантовкой. На нём была накидка из тяжёлой парчи, красное с чёрным одеяние и светлые хакама из твёрдого шёлка. У него были длинные, слегка растрёпанные волосы необычного светлого цвета. Его лицо с правильными чертами освещала добрая улыбка. В руках он держал позолоченный веер. Тонкие плашки веера были скреплены лентой и разрисованы контурами цветов.       — Приветствую! — ласково произнёс бодхисаттва.       — Господин, этой девушке нужна помощь, — сказала моя новая знакомая и упала на колени перед ним. Я лишь молча склонила голову.       Глава культа встал передо мной и посмотрел на меня, и я нервно сглотнула. Под моими ногами словно качнулся пол, грозясь превратиться в воронку. Моё тело било ознобом. Вокруг меня разразилась пропасть напряжённой тишины.       — Здравствуй! Как тебя зовут? — обратился он ко мне. Его голос вырвал меня из пустоты и холода. Он говорил тихо и мягко. Если подобная вкрадчивая манера речи мачехи вызывала у меня отвращение, то голос главы культа показался мне спокойным и располагающим.       — Хару Ходзуэ, — тихо ответила я.       — У тебя прелестное имя, Хару. Как и ты сама… — сказал он с улыбкой и взмахнул веером. — А моё имя Доума! Очень рад знакомству! Добро пожаловать в культ Вечного Рая!       Мне показалось, что я увидела что-то странное. То ли меня изумила многоцветная радужка его глаз, то ли какая-то другая деталь во внешности, но я внезапно почувствовала, как по моей спине поползли мурашки. В следующую секунду мой взор заслонила тёмная пелена.       Когда я очнулась, я почувствовала дуновение прохладного ветерка и робкое прикосновение к своему плечу. Моя голова тонула в мягкой подушке.       — Ах, ты очнулась, Хару! — произнёс приятный тихий голос совсем рядом. Я открыла глаза. Доума встревоженно глядел на меня сверху вниз и обмахивал меня веером. И, о ужас, подушка, на которой я лежала, находилась у него на коленях.