Цена вечного рая

      Спокойствие. Это всего лишь проявление заботы. Возможно, Доума искренен в своём желании помочь. Но, скорее всего, это один из способов заполучить моё доверие, чтобы я сделалась его одной из его многочисленных рядовых почитательниц.       Я попыталась приподняться, но руки предательски опустились в сильной слабости. Я сделала глубокий вдох.       — Прошу прощения, — пробормотала я.       — Хару, тебе не за что извиняться! — сказал Доума, слегка склонив голову на бок. — Ты, наверное, очень голодна!       У меня заурчало в животе, словно в подтверждение его слов. От стыда я зажмурилась и кивнула. Глава культа чуть приподнял мою подушку, чтобы придать мне положение полусидя, и я наконец поймала равновесие. Мой взор заслонился цветными мушками, которые исчезли через пару секунд. Я нашла в себе силы подвинуться и села рядом с ним на пол.       — Хару, угощайся, пожалуйста, — сказал он и придвинул ко мне откуда-то появившееся блюдо с фруктами. Красивой горкой передо мной лежали персики, хурма, груши, розовые маленькие яблочки, мандарины, айва. Даже через сладковатую дымку благовоний, рассеянных по комнате, я почувствовала их приятный запах.       — Спасибо большое, — тихо сказала я, и только хотела потянуться за персиком, который лежал на краю блюда, как Доума предвидел моё движение, взял персик и вложил его мне в руку. Прикосновение длилось долю секунды, но я подметила, что его кожа была холодной, а ногти длинные, сиреневого цвета. Я не могла сказать, что меня не тронуло его участие, но чрезмерное внимание поразило меня. Доума пристально наблюдал за каждым моим движением. Я ощутила себя игрушкой, картинкой в камисибай, новинкой, что приковывает взгляд. Моё кимоно запачкалось в лесу, прическа растрепалась, и я была похожа на голодного дикого зверька. Я посмотрела на персик в моих руках. Он был нежно-розовый, мягкий, спелый. Я впилась зубами в мякоть, и персиковый сок потёк вниз по моей шее. Я замешкалась, пытаясь стереть с себя липкую жидкость, и попробовала есть маленькими кусочками.       — Это всё твоё! Не стесняйся, пожалуйста! Теперь здесь твой дом. Негоже в своём доме стесняться есть! Ты, наверное, так устала. Страшно представить, что тебе пришлось пережить… — неторопливо рассуждал глава культа, а я только кивала в ответ, жадно и не очень аккуратно расправляясь с фруктами. Мне уже было всё равно, посчитает ли он меня дикаркой или насладится тем фактом, что он накормил голодающую. Никогда в своей жизни я не ела столько вкусных и сладких фруктов, каждый кусочек буквально таял на языке и мне хотелось ещё. Когда я закончила трапезу, Доума подал мне полотенце.       — Расскажи мне, что за беда с тобой приключилась? — спросил он и поглядел мне прямо в глаза. В радужках Доумы причудливо переплелись почти все цвета небесной дуги. Его густые, тёмные брови были неравнодушно приподняты. Жёсткие волосы цвета зимнего солнца забавно топорщились во все стороны.       Я медлила начать свой рассказ. Меня обуял стыд. В молитвеном зале повисла тишина, но Доума недвижимо и терпеливо сидел в ожидании. Наверняка этот бодхисаттва выслушивал тысячу подобных историй, и моя, простая и нелепая, забудется и потеряется среди остальных. Я решила рассказать, как есть.       — Мачеха хотела продать меня в квартал развлечений, и я убежала в поисках убежища. Я умею шить. Если вы позволите мне остаться здесь, я могу помогать с одеждой…       — Какая же отвратительная женщина твоя мачеха, — процедил Доума с презрением. Его эмоция сменилась моментально — глаза сощурились, между бровей легла сердитая складочка. В следующую секунду выражение его лица вновь смягчилось, и он спокойно продолжил: — Ты швея, Хару? Это замечательно! В таком случае у меня есть к тебе просьба…       Я вопросительно поглядела на него. Уголки его губ потянулись вверх.       — Сшей мне хаори! — воскликнул он. — Я давно хотел новое хаори…       — Хорошо! Мне понадобится рабочее место, шёлк, нитки… И ещё нужно снять мерки, — бойко объявила я.       — Не вопрос! Я распоряжусь об этом! — радостно хлопнул в ладоши глава культа.       — А я готова снять мерки, — сказала я.       — Тебе уже не терпится начать работу? Ты такая трудолюбивая, Хару. Но лучше отдохни сегодня! — протянул Доума.       — Сегодня только сниму мерки.       — Хорошо, я совсем не против, — с улыбкой ответил культист.       — Подождите немного, — буркнула я и поднялась с пола. Головокружение отступило. Удушающие благовония на удивление не ухудшили моё состояние. Я сложила мой нехитрый скарб у входа в молитвенную комнату. Под моими ногами скрипели доски деревянного пола. Казалось, под ним было пустое пространство. Я нашла свою верную ленту для измерений и молча вернулась в молитвенный зал. Доума уже вытянулся во весь свой огромный рост. Я растянула ленту и приложила её к руке главы культа, затем перешла на спину. Доума был удивительно хорошо сложен, хотя сперва у меня сложилось впечатление, что он слегка полноват. Увы, с собой у меня не было ни бумаги, ни карандаша, и пришлось немного напрячь память, чтобы запомнить все мерки.       — Дайте мне несколько дней, Доума-сама, — сказала я, спрятав ленту в карман.       — Формальности ни к чему! — засмеялся он и игриво замахал рукой. — Не торопись, Хару. Я буду терпеливо ждать твой подарок!       Попрощавшись с Доумой, я взяла свою сумку и швейную машинку и вышла из храма. За мной вышел монах и опустил ситоми, словно запечатывая там своё живое божество. Я принялась размышлять над разговором. То же мне подарок, это было настоящее задание, испытание, проверка — смогу ли я остаться здесь и быть полезной. В то же время я испытала воодушевление — наконец мне представился шанс сшить целиком что-то из одежды. Совсем немного я тревожилась, что всё-таки могло сказаться долгое отсутствие подобной полной работы, но я, вооружившись уверенностью, решила отринуть свои сомнения.       Я окинула взглядом храмовый сад и представшее передо мной поселение. Всё здесь было притягательно — начиная от пышной растительности и прудов, заканчивая уютными домами. Что-то подсказывало мне, что секта далеко не самый лучший вариант убежища, но я была окончательно измотана и напугана, чтобы продолжать поиски. Я смотрела на окружающий селение лес и видела в нём мою границу, неприступный забор, за которым таились различные угрозы. Здесь же я чувствовала какую-никакую безопасность. Мне нравилось видеть здесь снующих птиц с пёстрым оперением, солнце, отражающееся от ровной глади прудов, приветливые и счастливые лица людей. Каждый уголок этого места словно предлагал вкусить вечный рай, неизвестный и скрытый от остального мира.       Вскоре я встретила травницу. Она заметила меня издалека, помахала мне рукой и подбежала ко мне.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она, коснувшись рукава моего оранжевого кимоно.       — Всё в порядке, спасибо за беспокойство.       — Как всё прошло? Как тебе господин? — продолжала она, и в её карих глазах засиял блеск.       — Всё хорошо, — ответила я, задумавшись. — Он был очень добр ко мне…       — Он абсолютное совершенство… — принялась за своё травница.       — А как твоё имя? — я аккуратно перебила её, совершенно не желая слушать дифирамбы в адрес её духовного лидера.       — Ой, я не представилась! Извини! Меня зовут Кёко! Очень рада знакомству!.. — скороговоркой произнесла моя новая знакомая.       — Очень приятно, Кёко.       — Хару, пойдем кушать, — предложила она и тепло улыбнулась. Щёки Кёко были все в милых веснушках. Её улыбки были естественными и искренними. Если бы не Кёко, сколько бы я ещё бродила одна по лесу в ожидании смерти или потери рассудка, страшно подумать.       — Давай. А где можно помыться с дороги?       — После обеда покажу. Айда за мной!       Меня накормили вкусной бататовой кашей. В неё добавляли сладкий виноградный сироп. Раньше я пробовала такое блюдо только во время праздников. Кёко много рассказывала мне обо всём на свете. Я не могла отделаться от ощущения, что всё, что происходило и происходит со мной — нереально, что я попала в удивительный сон, в рассказ, в синематограф, в чью-то сказочную фантазию. Не знаю, пытались ли люди здесь изобразить счастье или были они счастливы по-настоящему, но на моей душе было светло. Я вдыхала аромат цветов, смеялась над простенькими шутками Кёко, и мне хотелось думать, что все проблемы и страхи остались позади, рассеялись в голубой предзакатной дымке. Где-то в отдаленных уголках сознания росла тревога — не могло же здесь всё быть так безоблачно хорошо, где же здесь подвох?       Мы вместе затопили фурако. Я сняла кимоно и, оглядевшись, залезла в купель. Кёко хихикнула, сказала, чтобы я не боялась, что никто не смотрит. Я уткнулась носом в свои колени. Меня обволокло тепло, веки стали тяжёлыми, и я чуть не провалилась в дремоту. Кёко разбудила меня и принесла мне белое кимоно на смену, а своё я постирала.       — Хару! Мы с тобой делим комнату! — заявила Кёко и хихикнула. — Это замечательно.       — О-о, я рада. Спасибо.       — Половина твоя! Сделаешь там место для работы…       Меня поразила доброта Кёко и готовность разделить со мной комнату. На её месте я бы отнеслась к этому настороженно. В комнате были деревянные татами, правда, ветхие. Вещи Кёко были свалены в углу вместе с футоном. Маленький низкий стол, несколько книг. С одной стороны, если отодвинуть сёдзи, открывался вид на деревья, с другой - на двор. Позже к нам заглянул один из монахов и принёс много шёлка и ниток. Я развернула ткань и провела по ней ладонью — это был дорогой шёлк самого высшего качества.       Незаметно наступил вечер. Издалека доносились звуки флейты и заунывное пение. На футоне было непривычно жёстко. Я глядела в потолок и думала, случился ли переполох дома, когда обнаружился мой побег, что сказал обо мне отец, сокрушался ли о своём поступке, скучал ли он по мне хотя бы совсем немного…       — Знаешь, тебе так повезло… — проговорила Кёко, и я вынырнула из размышлений. Она, раскрасневшаяся и смешная, продолжала: — Когда ты потеряла сознание, Доума-сама взял тебя на руки и уложил на подушку.       — Неужели? — лениво протянула я.       — Да! Скажу честно, я от зависти чуть не заплакала. Это секрет, но я очень люблю господина.              — Правда что ли?       — Я мечтаю когда-нибудь просто хотя бы немного побыть с ним… - мечтательно лепетала Кёко.       — А у Доумы-самы есть жёны? - спросила я, озвучивая внезапную мысль в моей голове.       — Ой, — задумалась Кёко. — Вообще многие девушки могут быть его невестами…       — Чего? — нахмурилась я. — Все девушки поселения — это его гарем?       — Хару! Что ты! Все мечтают, чтобы Доума-сама хотя бы прикоснулся к ним… Не все удостаиваются чести стать его невестами.       — Невестами? Но не жёнами? — вопросительно пробормотала я, пытаясь не заснуть. Разговор подцепил мой интерес. Вот я узнаю первые странные традиции культа. Доума-сама в моей голове из бодхисаттвы превращался в легкомысленного и в то же время хитрющего повесу, который под предлогом ритуала принимал своих многочисленных последовательниц.       — Понимаешь, культ Вечного рая должен распространяться, поэтому все его невесты уходят в другие деревни и города проповедывать…       — Ничего себе… — обронила я, вспоминая, как видела в городе представителей самых разнообразных сект, которые пытались набрать единомышленников. — Кёко, а как же они идут одни по лесу? Это же опасно…       — Перед этим им показывают дорогу. Иногда просят меня рассказать, я этот лес знаю, — зевнула Кёко.       — Понятненько… А дети у Доумы-самы есть?       — Не знаю… Мне кажется, что нет, — Кёко стыдливо закрыла рот ладонью и покраснела пуще прежнего. — Ещё я мечтаю когда-нибудь… А-а, только никому не говори!       — Хорошо, я никому не скажу, — усмехнулась я. Кёко говорила очень трогательно, её простые мечтания могли показаться смехотворными и глупыми. То, что она просила сохранить в тайне, становилось совершенно очевидным, стоило только взглянуть на её сияющее лицо и послушать её незамысловатые речи. Меня сморил сон, и я даже не услышала, как Кёко пожелала мне доброй ночи.       Следующий день я провела в работе. Мне хотелось создать нечто удивительное. Великолепный тёмно-фиолетовый шёлк струился через мои руки, плыл мягкими волнами. Я представляла этот цвет на заказчике — ему определённо бы подошло к лицу. Сначала я сделала выкройку и с энтузиазмом бросилась резать шёлк, потом решила, что торопиться совершенно ни к чему, и продолжила работу в спокойном темпе. Я так увлеклась, что забыла про еду, и Кёко напоминала мне о необходимости отдыха.       Периодически звук гонга возвещал о начале молитвы или медитации. Я не горела желанием в этом участвовать.       Хаори был готов через несколько дней, и я наконец решила принести Доуме обещанный подарок. У меня вспотели ладони, когда я шла к храму с новым хаори. Меня преследовали любопытные взгляды. В храме находился глава культа, несколько монахов и какая-то старушка.       Доума тепло поприветствовал меня, принял хаори, сразу примерил его и прошёлся, красуясь перед собравшимися, как павлин. Он по-детски раскинул руки, закружился, будто в танце, а его лицо осветила счастливая улыбка. Восторженные взгляды безмолвных судей моей работы были прикованы к высокой фигуре в короне чёрного лотоса. Храм был поглощён темнотой, но вокруг Доумы будто блекло светился серебряный ореол, сотканный то ли из развеявшихся струек дыма от благовоний или из отблесков. Я стояла неподвижно, наблюдая за Доумой. О какими непосредственными были его движения! Доума был совсем не похож на лидера культа, скорее напоминал нарядного безумца. Но стоило только увидеть его улыбку, услышать его сладкие речи, как в области сердца что-то вздрагивало, переворачивалось, и из глаз были вот-вот готовы политься слёзы радости. Я сглотнула, стараясь унять это странное чувство — я не могла допустить в своё сердце это благоговейное исступление и восхищение.       — Ах, это прекрасно! — воскликнул Доума. — Хару, у тебя поистинне золотые руки!       Не успела я ответить, как он взял взял мою руку и накрыл её своей большой ладонью. Я опешила. Доума наклонился и оставил на моём запястье лёгкий поцелуй. Я почувствовала, как погорячели мои щёки.       С тех пор про меня пошла добрая молва, и все люди поселения стекались ко мне, если надо было что-нибудь зашить или если кому-то понадобилась новая одежда и даже если хотели просто посмотреть на новую швею, которая смогла снискать расположения самого Доумы-самы. Мне было приятно, что мой труд так высоко оценили, — или до меня было просто некому чинить и шить одежду, — но подчас работы скапливалось слишком много. Я успевала только смахивать пот со лба, стараясь во благо поселения, а в награду меня потчевали великолепными блюдами.       Однажды ко мне пришла молодая худенькая темноволосая девушка. Выглядела она даже младше меня. На руках она держала дитя. Она очень робко попросила меня заштопать её поношенное зелёное кимоно.       — Можете подождать здесь, — ответила я и тут же пожалела о своём решении: ребёнок проснулся и заплакал. Моя гостья смутилась, начала укачивать сына и затянула тихую колыбельную. Он затих и уставился на меня любопытными зелёными глазками.       Я закончила починку и вручила ей кимоно.       — Ходзуэ-сан, благодарю вас! — выпалила женщина. Она чуть не стукнулась о стену, когда поклонилась мне.       — Просто Хару, — буркнула я в ответ.       — Спасибо, Хару! А я — Котоха! Рада знакомству! Слышала, с вами горе случилось, и вам пришлось убежать! — простодушно сказала она. Кёко и Доума, видать, большие болтуны. Теперь всё селение знает, почему я здесь. Котоха продолжила: — Мы с Иноске тоже сбежали из дома… Муж меня бил, и однажды чуть не порешил нас обоих…       — Очень сочувствую… Хорошо, что сейчас вы в безопасности! — сухо ответила я, не в состоянии подобрать слова. В этом культе переплелись нити стольких горестных судеб. И объединяло их даже не столько поклонение Доуме, а желание обрести спокойствие, мирную жизнь.       — Я так благодарна Доуме-саме, что он позволил нам остаться… Простите, пожалуйста, моего Иноске, что он шумит!       — Ничего страшного, — тихо ответила я. Котоха почему-то заплакала и обняла меня. Иноске уткнулся лбом в моё плечо и цепко схватил ворот моего кимоно. Волосы Котохи пахли горькой полынью. Я опустила ладонь на её плечо. История Котохи пробрала меня до дрожи — было страшно представить, что ей пришлось пережить.       — Всё будет хорошо, правда же? — пробормотала она сквозь слёзы и улыбнулась. Я лишь молча кивнула в ответ.