Цена вечного рая

      Каждый день Доума принимал своих многочисленных последователей. Он терпеливо выслушивал их горести, делился советами и наставлениями.       Мне довелось присутствовать на проповеди — в культе вечного рая был и такой вид деятельности. Однажды Кёко, схватив меня за рукав, силком потащила меня к храму. Там, на деревянном помосте, сбоку от сада с лотосами, расположились люди селения. Все стремились сесть поближе к боковому входу в храм. Сгустились сумерки, монахи зажигали светильники, и на воде отражалось трепыхающееся пламя.       Когда мне приходилось выступать перед публикой, как это было в школе, я говорила тихо и сбивалась. Талант свободно говорить перед народом мне казался удивительным. Немудрено, что Доума, умея ладно говорить, с такой лёгкостью завоёвывал сердца людей.       Лицо Доумы светилось улыбкой, полной любви и сочувствия. Доума говорил достаточно простые и правильные вещи о том, что во всём нужно соблюдать меру, а в радости и счастье не забывать о помощи нуждающимся. Я огляделась — у женщин, сидевших около меня, по щекам текли слёзы. Кёко шмыгала носом, разрумянившись, и только лицо Котохи, качающей на руках сына и поглощённой созерцанием водной глади, не выражало никаких эмоций. Словно Котоха пропустила мимо ушей все эти душещипательные слова или они просто-напросто оказались недоступными для её понимания.       Я вздрогнула, встретившись с взглядом с проповедником. Доума продолжал говорить, а я нагло продолжала смотреть на него. Он задержал свой взгляд на мне всего лишь на несколько секунд, и с его губ не сходила тень улыбки.       Народ высыпал из храма, и со мной поравнялась Котоха.       — Госпожа Хару, здравствуйте! — поприветствовала она меня. Я поздоровалась с ней в ответ и сбавила шаг. Котоха находилась в культе немного больше, чем я, и у меня промелькнула мысль, быть может, она знает об этих странных негласных порядках.       — Котоха, ты не знаешь, случайно, какие здесь существуют обычаи?       — Нет, — коротко отозвалась Котоха и широко зевнула.       — А про невест-проповедниц, слышала что-нибудь?       — А?.. Про невест что-то говорили. Я не помню… — протянула она.

***

      Я до сих пор не могла привыкнуть к этому месту. Я просыпалась в надежде увидеть свою комнату, где жила всю свою сознательную жизнь, но перед моим взором представали неплотно закрытые тонкие сёдзи и потемневший от времени деревянный потолок. Я вздыхала, а за осознанием того, что я вряд ли когда-нибудь вернусь назад, ползла другая мысль — неужели я буду вечно в страхе, буду прятаться здесь до конца моих дней, жить в лесу с членами секты?       Однажды ко мне заглянул парень из селения. Он протянул мне свою юкату и попросил заштопать дырку. Я развернула ткань юкаты — дырка была небольшая, ровная, но с разодранными краями. Я принялась за работу, ощущая на себе неотступный взгляд посетителя. Некоторые мужчины специально портили свою одежду, чтобы навестить меня лишний раз — от этой мысли у меня к горлу подкатывала тошнота. Я молчала, у меня подрагивали руки. Сальный взгляд гостя был прикован ко мне. Закончив работу, я вручила юкату владельцу и выставила его вон.

***

      После захода солнца поселение словно окрашивалось в синий цвет. Проходя мимо храма, я услышала пение. Тонкий голос тянул незамысловатую песенку,       Я не утерпела и заглянула в сад. Доума сидел на деревянном помосте, рядом с ним на животе лежал Иноске, а его мать напевала колыбельную. Доума обмахивался веером и стучал пальцами по поверхности, приманивая к себе ребёнка. Иноске медленно и сосредоточенно полз к нему. Они выглядели как настоящая семья. Меня тронуло, как Доума взял малыша на руки, начал его укачивать. Голос у Котохи дрогнул, она улыбнулась, а в уголках её глаз заблестели слёзы. Доума откуда-то вытащил фигурку из льда и показал её Иноске. Тот попытался схватить игрушку, но отдёрнул ручки, обжёгшись холодом. Меня переполняли смешанные чувства — с одной стороны я была рада за Котоху. Наконец, после всех этих мучений она обрела покой и маленькое счастье. Быть неразлучной с сыном, быть в безопасности — что ещё ей было нужно? С другой стороны, моё сердце словно кольнуло иглой — я представила себя рядом с главой культа Вечного рая. Себя, вместо простушки Котохи. Я почувствовала, как моё лицо погорячело от стыда и досады. Как я вообще додумалась до такого, почему мне хотелось побыть с Доумой и узнать больше о нём? Если при взгляде на Котоху меня посетили такие глупые мысли ревности, то что же думали другие безнадёжно влюблённые девушки, когда Доума целовал мне руку?

***

      По повелению главы культа мне принесли новые ткани. Столько красоты я за всю свою жизнь не видела и даже мечтать о подобном не могла. Чистейший шёлк различных цветов с вышитыми цветами, журавлями, причудливыми орнаментами. Всё это время я работала над белым «свадебным» кимоно, мои иглы затупились, и я исколола себе пальцы. Этот щедрый дар, наверное, означал плату за мою тяжёлую работу. По крайней мере — мне хотелось так думать.       Мне дела не было до учения культа, до проповедей. Я видела в Доуме прежде всего того, кто заботился обо мне. Мне было стыдно признаться самой себе, что мне его внимание очень нравилось. Это необычайно поднимало настроение, и он всё чаще и чаще навещал мои мысли.       Вечером я направилась к храму. Ответить на вопрос о причине этого порыва представлялось мне весьма сложным. Наверняка Доума был уверен, что я обязательно приду благодарить его за дары, и я добровольно летела в эту ловушку. Если я просто скажу слова благодарности, в этом не будет ничего предосудительного. Каждый шаг давался мне легко, но я нарочито останавливалась и плутала между домов, чтобы никто не следил за мной. Монах в храме, как верный слуга, спросил своего господина, может ли он принять посетительницу. Я услышала звонкий голос главы культа. Он бросил что-то вроде «конечно, конечно». Монах провёл меня в сад. Доума стоял на деревянном помосте и держал в руках расписной сложенный зонт. Он обернулся и поманил меня рукой. Я сделала несколько шагов вперёд и остановилась, сохраняя расстояние больше вытянутой руки между нами.       — Благодарю вас за ткани, они чудесны, — сказала я с лёгким поклоном.       — Это самое малое, чем я могу отблагодарить вас за труды, — проговорил Доума с неизменной мягкой улыбкой. Я поклонилась ещё раз и развернулась, чтобы уходить, но он окликнул меня:       — Хару, подожди!       Я вопросительно поглядела на него. На этот раз уже Доума подошёл ко мне, шелестя своей накидкой. Он смотрел мне в лицо, я оторопела.       — Хару, скажи, кто у тебя остался из родных?       Его вопрос кольнул меня, и я почувствовала нарастающую тревогу. С какой целью он интересуется? Зачем ему это знать? Сделав вдох, я почти сразу выпалила ответ:       — Только отец.       — Что сталось с твоей матушкой?       — Родильная горячка.       — Очень сочувствую вам, Хару… А мои родители умерли, когда я был ребёнком, — тихо сказал он.       — Мне очень жаль, — пробормотала я в ответ. — Надеюсь, они счастливы в раю.       — Хару, скажи, не таясь, а веришь ли ты, что существует рай и ад?       — Почему вы спрашиваете? — нахмурилась я. — А вы верите?       Его внезапные вопросы совершенно сбивали меня с толку. Доума молча криво улыбнулся.       — Никто не может доказать, что и их нет… — сказала я. В ответ мне было лишь молчание. Показалось, что Доума едва заметно усмехнулся — или же это был шум листвы на ветру.       Внезапно сделалось ещё темнее, и небо заволокли синие тучи. Дождливое небо разрезала молния, ударил раскатистый гром.       — Ещё раз благодарю вас за подарки, — кивнула я и ринулась к выходу из сада, но Доума внезапно остановил меня, положив руку мне на плечо. Он раскрыл зонт над моей головой и накрыл меня своей накидкой. Я вздрогнула, почувствовав неожиданное тепло. Левой рукой он бережно притянул меня чуть ближе к себе. Его прикосновение не было резким или цепким, — оно ощущалось на моём плече мягким, почти эфемерным. Незаметно его ладонь скользнула на мою спину и замерла. Я не шелохнулась, прислушиваясь к звуку дождя. Мои ресницы дрогнули. Мы словно застыли в мгновении дождя. Меня переполнил внутренний трепет, и я отчётливо слышала эхо биения своего сердца.       Это был один из тех редких моментов, когда я испытывала счастье. Нас окружал воздух, пропитанный свежестью, вместо слов был лишь шум дождя. Я пропустила мысль, что этот момент скоро пройдёт, я не замру во льду, погруженная в это ощущение, и впереди ждут различные варианты развития событий, и никакой из них не представлялся мне по-настоящему счастливым. Словно отрезвлев, я попыталась заглушить своё ликование. Я, Хару Кодзуэ, всего лишь одна из многих девушек, которых Доума одаривал своим вниманием. Они все — размытые цветные пятна, к примеру, я — оранжевое. Наверняка Доума с трудом вспомнит мои черты лица, а если я перестану приходить на проповеди, он забудет меня окончательно вплоть до моего имени. Я была уверена, что ему почти что всё равно, кто стоит рядом с ним под дождём, кто сидит у его ног и тянет однообразную песню или кто входит в его комнаты в белом кимоно.       — Так можно и простыть, — мягко сказал Доума.       — Я не собираюсь болеть, — усмехнулась я.       Вскоре стих ливень, и я покинула храмовый сад, унеся в своём сердце новые воспоминания. ***       Кёко уже безмятежно спала.       Я растянулась на футоне. До сих пор я не могла унять своё частое сердцебиение. В моей голове чередой ярких образов проносился сегодняшний день.       Если бы кто-нибудь другой коснулся меня так, как Доума сегодня, он бы получил оплеуху. Я позволила Доуме обнять меня. В его прикосновениях не было ничего предосудительного, фривольного, но всё же они заставили меня чувствовать приятную дрожь во всём теле.       Я вышла из мечтательного оцепенения. По полу растянулась полоса лунного света, словно разделяя две половины комнаты. Через неплотно закрытые сёдзи пролетел мотылёк, закружился белой снежинкой и выпорхнул наружу.       

***

      Белое кимоно было готово.       Несколько дней селяне готовились к праздненству. Никто не сподобился объяснить мне, в чём заключалось предстоящее торжество. Все обрывки информации от Кёко в моих мыслях сплелись в непонятный узел. То, что девушка, выбранная невестой, должна входить в покои главы культа и обретать там «просвещение» наводило на определённые мысли, от которых мне становилось гадко. Селение утонуло в предпраздничной суете. Монахи заготавливали светильники и другие ритуальные атрибуты, остальные доставали свои лучшие кимоно. Неделя у меня выдалась тяжёлой, так как многие внезапно вспомнили про дырки и потертости на праздничных одеждах. Только-только закончив свадебное кимоно, я погрузилась в починку, а ей конца и края не было.       К празднику я была окончательно измотана и даже ароматные угощения не приносили мне особой радости. Всё основное праздненство было назначено на вечер.       Церемония началась шествием монахов по центральной широкой дороге. Эти мужчины, сверкая лысинами, несли зажженный длинный бамбуковый шест. Замыкала шествие счастливая «невеста». По бокам дороги по мере продвижения процессии, вспыхивали костры — служки монахов по очереди подносили факелы к пламени бамбукового шеста и зажигали аккуратно сложенные сухие ветви.       В медленной музыке переплелись флейты, сямисен и колокольчики. Кто-то распивал саке, повсюду виднелись радостные лица. Я размышляла, пойти ли мне к себе или остаться на улице. Навстречу мне попалась парочка, которые, не разрывая поцелуй, свернули в проход между домами. У одного из костров собралась толпа. Огонь приятно потрескивал, бросая рыжие всполохи на лица людей. Люди расступилась, и около огня встала танцовщица с веерами и начала свой странный танец. Я никогда прежде не видела таких движений. В отличие от традиционных медленных и изящных танцев, она двигалась нарочито резко. Танцовщица изогнулась, выставив вперёд руки с веерами, запрокинула голову назад так, что её волосы коснулись земли. Заворожённые селяне глядели на неё с восхищением, и вскоре они постепенно зашевелились сами. Толпа задвигалась нестройными, быстрыми и неумелыми подёргиваниями. Ничего не стесняясь люди поднимали руки, трясли головами, вращались, подпрыгивали под раскатистые звуки тайко. В отблесках пламени их лица виднелись мне красными масками злых духов. Музыка, смех и визги сплелись в сплошной гул. Пляшущие словно соединились с огнём, превратились в извивающиеся языки пламени. Я почти сразу же отбежала к стенам домов, чтобы меня не задели ненароком. Культисты вели себя именно так, как проповедовал Доума. Перерождение душ давно уже отошло на второй план, а то и вовсе вытеснилось идеей постичь счастье в настоящей жизни, здесь и сейчас. Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног, как заложило уши, а к горлу подобралась тошнота. Со всех ног я пустилась к себе.       Скинув обувь, я присела около кадушки с водой. Зачерпнув воды в ладони, я брызнула себе в лицо, и так несколько раз, словно бы я пыталась смыть с себя отпечаток дня. Мне хотелось, чтобы эта праздничная ночь, полная музыки, танцев, саке и распутства поскорее закончилась. Я ощущала себя сторонним наблюдателем, неким лишним. Я не знала очень многое о традициях культа, и никто не спешил мне поведать о них. Я могла совершенно случайно нарушить какое-нибудь негласное правило — и несправедливо виновата в этом буду только я.       Я долго не могла и не хотела заснуть. Вместо сна я плыла в поверхностной дремоте. Меня душил страх, что кто-то заберётся ко мне в комнату. Я, закрыв уши ладонями, тряслась в ознобе, потом пыталась согреть свои руки тёплым дыханием, но тщетно. Холод был будто бы внутри меня. Я сжала челюсти и зажмурилась. Мне было невероятно мерзко вспоминать радостное лицо «невесты», пьяных от атмосферы и саке селян. Даже мысль о том дождливом вечере в компании Доумы теперь казалась мне чем-то ненастоящим и вызывала лишь горечь. Я всем сердцем желала забыть всё это и очутиться дома - тогда, когда в нём не было мачехи.       Так прошло несколько часов, глухой ритм, бренчание музыкальных инструментов и завывания становились всё тише и тише. Когда звуки почти стихли, я услышала, как отодвигается сёдзи моей комнаты. Я встрепенулась и и взглянула на вход. В голубом лунном свете передо мной вырос силуэт девушки с растрёпанными волосами.       — Спи-ишь? Это я, не бойся, — сказала Кёко.       — Всё хорошо? — вопросительно протянула я, приподнявшись с изголовья футона. Кёко замотала головой, скинула верхнее кимоно и уверила меня, что всё замечательно. Её глаза странно лихорадочно горели. Она принялась шарить в сундучке с одеждой. Полоска лунного света упал на её силуэт. Прищурившись, я заметила на подоле белой юкаты тёмные пятна. Я поспешила перевернуться на другой бок. Кёко невозмутимо шуршала одеждой. Надеюсь, она не заметила моего взгляда. Эти пятна были похожи на кровь, и первой моей мыслью было поделиться с ней специально заготовленными материями, — после моих переживаний они мне не пригождались некоторое время, — но я промолчала. Достаточно большие пятна располагались на задней половине юкаты снизу.       — Сегодня было весело, — сказала Кёко, укладываясь на футон. Я потёрла кулаком глаз и зевнула, изображая сонливость.       — Так шумно... — сонно пробормотала я в ответ. Кёко в ответ лишь усмехнулась. Я вновь почувствовала озноб. Голова была тяжёлая, и я подумала, уж не пригрезились мне эти странные пятна на юкате.       В моей голове кружилась череда вопросов про «невест». Мои догадки казались неубедительными, и в этот шумный холодный вечер я потеряла ощущение реальности и способность здраво мыслить. Потихоньку моё дыхание выровнялось, и я провалилась в сон.