Скажи мне о любви

      — Ни моры, ни семьи, ни дома! — старуха-гадалка возмущённо смотрит на Маху, официантку, что стеснительно мнётся чуть позади, — Кого ты мне привела?!              Кэйа лучисто улыбается. Если она думает, что этим может его обидеть или вывести из себя — не на того напала. Он не верит гадалкам и всегда рад испортить им день. Бабка чувствует это и кривится. Маха же не сдаётся: протягивает ей очередную золотую монетку, складывает руки в молитвенном жесте.              — Ты не понимаешь, бабушка! Я чувствую, что это судьба! Посмотрите ещё раз, пожалуйста… О любви вы ведь ничего не сказали!              — Неделю назад своей судьбой ты называла морячка из Фонтейна, — бормочет гадалка и сварливо обращается уже к Кэйе: — давай свою руку обратно.              Она раскрывает его ладонь, водит острыми, длинными когтями по линиям. Нажимает на них почти грубо. На миг ее брови взлетают, а в серых, выцветших глазах, появляется что-то удивлённо-печальное. Она откидывает его руку словно бы обожглась.              —…ни любви, — заканчивает она. Маха растерянно оглядывается по сторонам, ища пути для побега, а старуха тем временем наклоняется к Кэйе, говорит ему прямо в ухо, от неё пахнет дешевым вином и старостью, — Точнее, она была, не так ли? Была. Мягче и нежнее облаков на небе, хрупче лепестков падисары. Она была такой, что ты не знал, что с нею делать. Нет… нет, ты знал, что она не продлится долго. И решил убить ее прежде, чем она убьёт тебя. Дерево, что проросло и зацвело в мертвой земле. Ты обломал его ветви, отравил корни. Доволен? Счастлив?              Он отшатывается от неё и уходит, не оборачиваясь, не слушая восклицания Махи. Гадалка хрипло смеётся вслед.              В Порт-Ормосе пахнет жгучими специями, морем и йодом от гниющих на берегу водорослей. Крики чаек смешиваются со звоном колокольчиков на запястьях и лодыжках уличных танцовщиц, с тоскливой песнью бамбуковой дудочки, которой парень в шатре заклинает змей. Через крону огромного дерева пробивается солнечный свет: ложится на дороги, подсвечивает пыль, отбрасывает тень от моста, что соединяет части города.              Он ходит по нему — бесцельно, не останавливая взгляд ни на чем. Надо просто идти, копить в ногах и уме усталость, чтобы вечером выпить вина, снять номер и быстро забыться пьяным, суматошным сном.              Кэйа не верит в судьбу, в знаки и предсказания. Он ненавидит тех, кто без спроса лезет в его душу, разрывает и комкает ее на части как залежалый хлеб. Он и так знает о себе все, что нужно.              Деревце, что он так холил и лелеял, действительно погубил он сам. Сам вложил в чужие руки меч, направлял их, смотрел с ужасом и непонятным удовлетворением — словно этим получал по заслугам — как лепестки белее и чище снега в последний раз взмывают в небо. Как в глазах человека, которого он ценил и берег больше всего на свете, проступает боль. Словно кровь на свежей ране — сколько ее не бинтуй, алые капли проступят сквозь марли и повязки.              Тоска, вечная, неизбывная, просачивалась сквозь кожу. Он ощущал себя грязным — и с шага перешёл почти на бег, надеясь оставить позади мысли, надеясь убежать от самого себя.              Здесь, в чужой стране, вдали от родной — что бы там не говорила гадалка — земли, тоска о Дилюке приобретала иную, страшную форму. В Монде можно было вечером завалиться в таверну, пить вино, фыркать на подначивания, удачно пошутить и смотреть — не глазами даже, а всем сердцем — как Дилюк прикусывает губу, стараясь не засмеяться.              Думать, грустно и обречённо, ну улыбнись же. Не замыкайся. Никто не умрет, если ты хоть раз засмеёшься. Может быть, только я — но, знаешь, это будет прекрасная смерть. Пожалуйста. Хоть раз…              Вечера в Сумеру сиренево-золотые, блеклые от тумана, поднимающегося с неспокойной морской глади.              В гостевом доме он почти падает на стойку. Ему даже вина уже не хочется, только в душ и постель — так на душе гадко, будь проклята эта гадалка.              — Номер на одну ночь, — просит он мальчика-служку, — На одного.              Потому что вдвоём уже никогда не будет. Потому что все, что жило и цвело, умерло и исчезло, превратилось в иней и искры.              Заполняет формуляр, протягивает его обратно. Мальчик смотрит на него и вдруг улыбается.              — Ой! Вы же господин Альберих? А ваш путник уже снял для вас комнату. Пожалуйста, поднимайтесь!              Гостиница встроена прямо в ствол огромного дерева. Искусственные панели соседствуют с настоящей гладкой корой, поросшей сухим мхом. Идти приходится довольно долго, и с каждым пролетом Кэйа видит, как в маленьких резных окошках становится все меньше города и все больше — моря и неба. Номера на верхотуре просторные: по одному на каждый этаж. Наверняка дорогие. Кем бы ни был этот человек, денег у него в избытке. Кэйа гадает: поставщик, понадеявшийся вырвать контракт поприбыльнее? Кто-то из теневого мира, задавшийся вопросом, почему так часто капитан Ордо Фавониус наведывается в их страну? Кем бы он ни был, Кэйа собирается поблагодарить его за такой дар и сбежать: ему не нужно богатое убранство и тишина пустых комнат. Он бы хотел снять комнатку где-то внизу, где сквозь стены слышны смех и разговоры других людей. Он не хочет оставаться один, наедине со своими мыслями и словами старухи. Ни семьи, ни дома, ни любви — и все это обреталось на земле, крещённое человеческим именем. Всегда, вовеки, только в одном.              Он узнает его, только открыв дверь. В слепоте сумерек, Кэйа все равно узнает его силуэт, выжженный где-то внутри, глубже самой памяти. Волосы Дилюка перебирает ветер: осторожно, почти не касаясь, будто даже ему, этому ветру чужой страны, хочется быть нежным, ласковым.              Ноги не подгибаются, но Кэйа чувствует, что готов упасть — от удивления, невозможности происходящего. Дилюка не может быть здесь. Он не мог приехать, снять этот номер и ждать его. Не мог.              Кэйа не верит в судьбу, но знает, что сделанного уже не изменить. Обломанное — не оживет, как ни проси, как ни надейся.              — Выглядишь, будто за тобой гнались, — без приветствий начинает Дилюк.              Кэйа бегло осматривает себя, взмыленного и пыльного. Да уж, видок у него неважный.              — Убегал от гадалки. Что ты тут делаешь?              Дилюк запускает руку в волосы, говорит устало:              — Один давний клиент вдруг решил отказаться от нашего договора. Пришлось ехать и убеждать его самому… — ловит вопросительный взгляд и поясняет: — Они закупают вино «Рассвета» уже несколько поколений, речь не о деньгах, а о репутации. Оказалось, — хмурится он, — глава семьи просто пытался свести меня со своей дочерью.              Кэйа вспоминает письма, что всегда лежали на краю стола: дорогая кремовая бумага, сбрызнутая духами, уголки портретов кандидаток, что подчас выглядывали из конвертов. Эти письма каждый раз кололи его пальцы шипами — от желания взять их, смять, изорвать на маленькие лоскутки, протопить ими камин.              — И что? — ядовито, сам себе причиняя этим боль, улыбается он, — Понравилась тебе девушка? Красивая?              — Не знаю, — признаётся Дилюк, — я не вглядывался. Наверное, милая. Ты бы за такой приударил. В любом случае… — он проходит мимо, не касаясь, но Кэйю все равно начинает потряхивать от близости, — апартаменты оплачены на три дня вперёд. Пользуйся.              Дилюк уже почти выходит в коридор, когда Кэйа хватает его за руку. В голове — тысяча вопросов, которые он так и не задаст: ты искал меня? Зачем, почему снял эту комнату? Для меня? Зачем ждал? Почему теперь — уходишь?              — Куда ты?              — Корабль до Терновника отплывает на заре, — так между собой когда-то давно называли мондштадтский порт. Дилюк опускает взгляд, смотрит на их сцепленные руки, не пытается вырвать свою, — хочу до этого посмотреть на город. Когда ещё выберусь. Это у тебя сюда постоянные командировки.              — Я с тобой, — быстро говорит Кэйа, не уточняя, что именно «с тобой», — все равно дел никаких уже нет.              Ночью Порт-Ормос затихает. На него падает огромная, темная пелена небес с вышитыми по краям звёздами. На верхних ярусах можно услышать шум листвы исполинского древа, в кроне которого заблудилась луна. На нижних царит прохлада и сырость моря. Ночной прилив затопил пристани, мосток к маяку — и теперь не понять, где кончается море и начинается небо.              Они медленно прогуливаются по городу, натыкаются на островки жизни у таверен и чайхан, берут себе по чашке травяного чая, крошащуюся в руках пахлаву с орехами и идут дальше.              Почти у самой границы, около леса они попадают на стихийный ночной рынок, и Кэйа подначивает Дилюка купить маленькие сувениры домашним, на память.              Дилюк ходит меж лавок, не обращая внимания на зазывания торговцев. Иногда останавливается, трогает тот или иной предмет, но, покачав головой, опускает обратно. Бедные лавочники, кажется, уже сами готовы приплатить, лишь бы он что-нибудь у них взял. Но Дилюк непреклонен. Кэйа же отходит в сторону, прислонившись к плетню, он просто оглядывает площадь и вздрагивает, когда замечает знакомое, морщинистое лицо. Гадалка сидит в тени, куда свет фонарей не долетает, но Кэйа уверен, что смотрит она именно на него. И усмехается — как и тогда.              Ни крова, ни семьи. Ни любви. Но они ходят рядом, освещают собой тьму не хуже фонарей, и Кэйа прикрывает глаза. Ему достаточно — и этого. Они оба живы, оба здоровы — чего ещё можно желать?              Много чего. Настоящих разговоров и близости, ночей — не в одиночестве — и утр без головной боли от похмелья, быть рядом, прикасаться, обнимать, засыпать, пристроив голову на бледное плечо, целовать так, чтобы подгибались колени. Слышать смех. Видеть улыбку. Никогда больше не писать тысячи писем, отправлять из них самые простые, безопасные, не ждать с содроганием ответных строчек, не баюкать ночами в руках маленький огонёк.              Как много он хочет. Как мало, на самом-то деле.              — Держи, — Дилюк суёт ему в руки охапку сухих веток. Кэйа внимательно осматривает его и не понимает. Обычная ветошь. Найти черенок — и будет новая метла для Аделинды. Или это такой намёк: выметайся из моей жизни?              — И что мне с этим делать? Костер развести?              За спиной Дилюка возмущённо охают. Девочка, уже не ребёнок, но ещё не подросток, с глазами разного цвета: один — золотно-карий как пески в пустыне, другой же зеленей и ярче травы в джунглях. Она топает ногой:              — Вы что?! Да это же ветви очень редкого дерева с самого края пустыни! Какой костер, глупый ты невежа?! Смотри, — покрасневшей рукой, с которой начинает сходить обгоревшая кожа, она указывает на свой ковёр, где лежит ещё несколько таких веников, правда уже не таких пышных. Кэйа мысленно присвистывает, когда видит табличку и нули в ценнике.              Девчонка исчезает и появляется с тыквой-горлянкой, превращённой в вазу.              — Господин, поставьте их сюда, и вы поймёте, о чем я говорила, — говорит она уже Дилюку. Голос у неё мягкий, и смотрит она на него с восхищением. Кэйа ее понимает — перед Дилюком всегда хотелось казаться лучше, чем есть на самом деле. И ты сам не замечал, как из притворства это превращалось в истину.              Отплывают они все-таки вместе. Каюта на двоих — темная комнатка, в которую поместились лишь две койки да пара морских сундуков. До Терновника больше недели.              Вазу с веником Дилюк ставит на пол около стены, припирает ее мечом и зорко следит, чтобы от качки она не перевернулась. Ветки все ещё сухие, и Кэйа ничего не понимает.              Дни проходят лениво и однообразно. Можно спать допоздна, беседовать с другими немногочисленными пассажирами, слушать выкрики матросов и наблюдать, как меняется цвет воды, когда они входят в другие акватории. Можно смотреть на Дилюка. Тот часами застывает на корме и вглядывается в небо и море. Он давно уже не путешествовал на кораблях, давно не делал себе такую поблажку: чтобы не нужно было никуда бежать, что-то делать и кого-то спасать. Бриз треплет его волосы, забирается под рубашку — страстный, нетерпеливый, кожа сияет как драгоценный хрупкий фарфор. Если и есть в мире вещи, на которые можно смотреть вечно, то Дилюк точно входит в этот список. Капитан часто зовёт их отужинать у себя: старому морскому волку приятно, что такие важные персоны выбрали именно его «шхуну» для своего возвращения.              На шестой день плавания Кэйа уходит с пирушки чуть раньше, заходит в каюту и застывает, когда носом улавливает сладкий, чуждый кораблю аромат. Куст веток на полу за вечер налился пышными, розовато-белыми бутонами, похожими на яблоневый цвет.              Это невозможно, думает Кэйа, вы ведь были мертвы.              Но ветвям все равно на его возражения. Они медленно раскрываются, показывают трогательно-салатовую серединку.              Оживают. Цветут, несмотря ни на что.              Шаги Дилюка за спиной — по-кошачьи тихие. Он кладёт ладонь на плечо Кэйи, наклоняется, шепчет:              — Иногда что-то не умирает до конца. Иногда ему хватает сил ожить цветами после смерти. Смотри, там, внизу, они медленно дают корни… когда вернёмся, можем посадить их. Девочка обещала, что климат Монда им подойдёт.              — Как это понимать? — тоже шёпотом спрашивает Кэйа. От руки Дилюка по всему телу разливается тепло, будто в летний солнечный день.              — Как хочешь, так и понимай. Только не смотри на меня больше, как в тот вечер в гостинице. Словно я призрак или что похуже. Что тебе сказала гадалка, что на тебе лица не было?              — Что у меня ничего нет. А все, что было — я уничтожил сам, — от внезапной честности сдавливает горло, он чуть наклоняет голову и прислоняется щекой к руке Дилюка, — и вернуть это у меня уже не получится.              Дилюк садится рядом, плечом к плечу. Осторожно дотрагивается до раскрывшихся бутонов, бормочет:              — Глупость какая. Терпеть не могу этих шарлатанов. Всегда говорят так, будто знают о тебе все. Дураки. Мне предсказывали, что я не вернусь в Монд и больше никогда не увижу… Что никогда так и не смогу извиниться и сказать очень важное кое-кому, — вдруг он усмехается, — а ведь в чем-то тот выдумщик был прав. Я действительно не смог признаться. Только и могу, что дарить оживающие веники и надеяться, что этого достаточно.              — Признаться — в чем? — штиль внутри превращается в бурю, сердце частит, бьется волнами о рёбра.              Вместо слов Дилюк целует его — бережно, нежно, не прижимая к себе, давая возможность оттолкнуть. Кэйа чувствует, как умирает — больно, по-настоящему, невозможно. Что-то внутри умирает, то, что должно было давно отмереть. И оживает — сильно, мгновенно, цветами, самыми прекрасными на свете.              Море под ними покачивает на волнах корабль, небо над ними — качает в руках звезды и луну.              Они падают на сосновые доски, и теперь уже Кэйа целует Дилюка, и в его нежности вся тоска прошедших лет, ядовитые слова гадалки и собственные жгучие мысли. Они исчезают, как следы на песке, слизанные прибоем. И ничего не остаётся: только жар и мягкость губ, только они вдвоем в тёмной каюте. Только касания и взгляды, только что-то новое-старое, что было сильнее любых пророчеств.              Да, думает Кэйа, эта любовь была нежнее облаков, хрупче падисары. Я обломал ее ветви и был уверен, что все закончилось. Но они не умерли, а просто спали, ждали, пока он даст им воду и почву, чтобы вновь прорасти. И теперь — слышишь меня, старуха? — я не дам им исчезнуть вновь.              Никогда больше не дам.              Никогда его не отпущу.