Скажи мне о любви

      Он просыпается. Медленно, неохотно. Сон без сновидений похож на спокойное озеро, и Дилюк качается на его тихих волнах — плавно и бережно. Словно в лодке, словно в младенческой колыбели. Тепло и мягко. Уютно.              В приоткрытое окно робко заглядывает ночной ветер, гладит по волосам и голой коже. От сквозняка начинают потрескивать деревянные фитили свечей, комнату наполняет их аромат: запах леса после дождя, когда к мокрой листве примешиваются нотки распустившихся цветов, острые, яркие, почти живые.              Точно, вспоминает Дилюк, утром как раз пришла посылка из Сумеру с успокаивающими благовониями и курильницей. В подарок ему положили несколько свечек, и Дилюк зажег их в кабинете, намереваясь поработать под их ровное потрескивание до поздней ночи. У старых клиентов намечалось сразу несколько торжеств, и надо было подготовить документы, подобрать безопасный и быстрый маршрут для доставки и сделать что-то ещё, наверняка важное и безотлагательное. Но вот что — Дилюк не мог вспомнить, мысли расплывались в голове сизым, клубящимся дымом.              Потом пришёл Кэйа, нежданно-негаданно. Принес на плечах запах весны и скорого дождя. Почти вырвал из рук документы и усадил в кресло, а сам, не тревожа Аделинду, принес поднос с бутылкой вина для себя и заварочный чайник с новым сортом из Ли Юэ — для него. Они разговаривали: о новом урожае, о том, что надо будет проверить несколько лагерей похитителей сокровищ — уж очень наглыми они стали в последнее время, провести с ними разъяснительную беседу, о том, как Вагнера на глазах у всего города пыталась заарканить — в прямом смысле заарканить — и сделать своим личным кузнецом богатая искательница приключений из Фонтейна. Чай оставлял на языке легкое ощущение меда, горько-сладкого, гречишного. Дилюк лишь на секунду прикрыл глаза, чтобы тихий голос Кэйи смешался с этим вкусом, остался в нем золотым воспоминанием. Чтобы каждый раз, заваривая этот чай, думать об этом вечере и внезапном госте.              Маленькая, никому не известная, блажь.              Но то ли он недооценил степень своей усталости, то ли в свечах тоже были примешаны успокаивающие масла, — он не знал.              Дилюк задремал. И во сне его не было ни кошмаров, ни счастливых до горечи моментов из прошлого. Была только тишина, покой и безопасность, южное небо тропиков, в тёмной глубине которой нельзя было разобрать ни одной звезды. Ему кажется, что он лежит на мягкой, родной земле, и земля дышит с ним в такт.              Нет, думает Дилюк, не так. И открывает глаза. Видимо, Кэйа аккуратно перенёс его и уложил на себя — и именно его биение сердца, его руки и были тем оплотом покоя. Это он баюкал Дилюка, качал на волнах его ладью-колыбель. Кэйа смотрит на него — ласково, тянуще-нежно. От этого взгляда что-то внутри ворочается, распушает крылья, распускает бутоны, что давным-давно должны были завять.              — Ну вот, — говорит он разочарованно, — я надеялся, что ты поспишь ещё… Ты выглядел таким расслабленным. И, — добавляет он уже шёпотом, — таким счастливым.              Кэйа аккуратно заправляет за ухо прядку, что легла на глаза. На подушечке его пальца остаётся ресничка — в пламени свечей она вспыхивает медно-золотыми искорками. Кэйа сдувает ее и шепчет одними губами желание: о чем оно? О ком?              А я ведь счастлив, думает Дилюк. Прямо сейчас, пока ты меня обнимаешь, пока за окном — ночь и весна. Потому что ты пришёл, и мы сидели вдвоём и разговаривали, и это повторится не один раз. Я очень счастливый человек.              — Я счастлив, — говорит он, и Кэйа смотрит на него, будто бы понимая и не веря в это понимание одновременно.              Дилюк встаёт, тушит свечи, и кабинет погружается во тьму. Он берет Кэйю за руку.              — Пойдём.              — Куда? — спрашивает Кэйа, но оба понимают: что бы Дилюк не ответил, куда бы не позвал, Кэйа пойдёт за ним следом. И сам Дилюк — тоже.              Будут ли это глубины бездны, руины исчезнувшего королевства, чужие страны или поля в долине Звездопадов.              Такое страшное в своей простоте знание. Такое важное.              Но сейчас их путь будет совсем недолог.              — В кровать. Спать. Я не хочу, чтобы наутро мы проснулись с ноющими спинами, знаешь ли.              Ливень, что принёс за собой Кэйа, все-таки начинается. Он колотит по крыше и окнам, сильный, холодный, яростный. Но дом спит, плывет в ночи кораблем, которому не страшны ни шторма, ни скалы. И дождь, поняв, что не сможет уже потревожить его покой, затихает. Остаются лишь капли на молодых виноградных листьях, да запах нездешних цветов, но они пропадут, истают к рассвету.              Кэйа обнимает Дилюка. Слушает его дыхание. Ему тоже ничего не снится.