Скажи мне о любви

             Кэйю будит деликатный стук в дверь. Он не то чтобы спал, скорее дремал с открытыми глазами, наблюдая за танцем пылинок в воздухе, слушая тихое сопение на соседней подушке.              В доме прохладно и сумрачно, лишь из окон, прикрытых ставнями, падают на ясеневый пол отрезы солнечного света: они похожи на полоски сливочного масла только-только вынутого из ледника.              — Я накрыла вам завтрак в саду, — говорит ему женщина с тяжёлой тёмной косой, стоящая на пороге, — а на ужин приходите на площадь, сегодня будут танцы и барбекю. Хорошего дня, господин, и вашему amore — тоже.              Она уходит, каблучки чёрных лакированных туфель стучат по дорожке, сбегающей вниз, высекая из гладких камней незатейливую мелодию. Он был прав — все женское население Петрикора установило над ними шефство: каждое утро в дверь их домика на горе стучалось новое лицо и приглашало к столу. В первые дни они пробовали возражать, мол, и сами могут о себе позаботиться, но слова лишь бились блинчиками о спокойную гладь.              В итоге они сдались.              Сколько сейчас было времени? Кэйа не знал. Солнце стояло ещё не слишком высоко, и по улочкам не бежала рябь от горячего воздуха. Здесь, в Петрикоре они потеряли счёт часам — и жили так, как вело сердце. Дни хоть как-то отслеживали — надо ведь помнить, сколько ещё осталось отпуска. Какое простое, незатейливое счастье: жить, не смотря на часы, никуда не спеша, застыть вдвоём мушками в янтаре в этом вечном, бескрайнем лете.              На его ребра легли, щекотно прошлись по рубашке шершавые тёплые руки. Дилюк подошёл со спины и уложил голову на плечо. Кэйа не слышал его шагов — когда Дилюк хотел, то ходил совершенно бесшумно. Впрочем, он как-то сам понял, что Кэйе нравится слышать его, приходящего по ночам после закрытия таверны или ночных рандеву — и тогда он гремел стаканом на кухне, ходил, выбивая из половиц стоны, напевал что-то себе под нос. Кэйе нравилось ощущать его присутствие, то, как Дилюк делал его квартиру их домом.              — Проснулся? — эх, а ведь он хотел украсть у мира ещё несколько минут, вернуться в кровать и просто смотреть на спокойное красивое лицо. В Петрикоре у Дилюка словно переключился рубильник: засыпал он быстро и спал долго, крепко, не подрываясь от каждого ночного шороха. Может, его организм решил себе устроить передышку от постоянных полуночных забегов. Или же дело было в том, что единственным звуком в ночи здесь, был только шум близкого моря. Кэйа был рад этому: пусть отдохнёт. Он и сам отдыхал, слушая его дыхание, переплетая в темноте их пальцы.              — Конечно, — сказал Дилюк тихо и оставил быстрый поцелуй на голой коже плеча, — тебя же рядом не было.              За домом был разбит небольшой сад и площадка, вымощенная камнем и укрытая сенью старого пузыринового дерева, на которой помещался лишь стол, несколько пустующих цветочных горшков, проржавевшая лейка и бассейн для сбора дождевой воды. Дом пустовал долгие годы, и розы, не видевшие человеческих рук, давно превратились в шиповник с нежно-розовыми цветами, в которых дремали пушистые шмели.              Пахло цветами, прелой листвой и морем. Его видно было даже отсюда: безмятежное, цвета льна — как покрывало на их кровати.              Кувшин горьковатого пузыринового сока, баночка малинового мармелада, толстые ломти белого хлеба, тарелка с прожаренным беконом и половинки яиц, сваренных в мешочек и посыпанных крупной морской солью — минуту они просто сидели в тишине, рассматривая стол, ломившийся от еды.              — Сюда бы Паймон, — сказал Кэйа, разливая сок по бокалам. Дилюк согласно хмыкнул и задрал голову к низким веткам, по которым проходились кончики пальцев бриза. Сквозь листву проскакивало солнце, ложилось на его лицо пятнами, высекало искры веснушек. Он намазал на хлеб мармелад и протянул Кэйе. На миг их руки соприкоснулись.              — Мы расскажем ей о каждом блюде, которое мы здесь попробовали.              — А ты коварен. Обязательно.              На деревеньку медленно опускался полуденный зной и, помыв посуду в расколотой раковине за домом, они вернулись внутрь. Остров раскалился, нагрелся, как оставленная на огне сковорода, но сумрачные комнаты ещё хранили в себе ночную прохладу.              Сбросив на пол подушки, Кэйа наугад достал с полки книгу, открыл ее на середине и начал читать вслух, не запоминая ни имён, ни событий. Кто-то куда-то бежал, спасал, кто-то кого-то любил в этой написанной истории. Когда он замолкал, Дилюк раскрывал другую — даже не посмотрев названия.              Потому что не это было главным. Главное то, что они лежали на холодном полу и слушали голос друг друга.              Темнело здесь рано — и резко, будто кто-то тушил свечу. По улочкам Петрикора зажигались фонари, а с площади лился вечерний колокольный звон и переборы гитары. Под эти нежные звуки они спускались по скрытой, спрятанной в можжевёловый зарослях, тропинке вниз, что сбегала из сада до самого пляжа на другой стороне острова.              Лён отцвёл, на смену ему расплескались до горизонта чернила. Море шумело, шуршало песком и ракушками — самыми красивыми они набивали себе карманы, чтобы увезти с собой частичек этих дней. Кэйа зашёл в него, вздрогнув от прохладной воды, развёл в стороны руки. Повернулся спиной к бескрайним, удивительным просторам. Улыбнулся сам себе — никакой вид не мог быть прекрасней того, что было перед его глазами.              Он шёл вперёд маленькими шажками, а Дилюк в то же время делал шаг навстречу ему. Словно танец — без музыки и точности движений. Словно сама жизнь.              И когда под ногами не оказалось опоры, а началась глубина, пустота и бездна, и Кэйа начал падать в неё — Дилюк притянул его к себе, прижимая, заставляя изгибать спину.              Кэйа завис в его руках, запрокинув голову к небу: чистое, черное, мерцали на нем самоцветы звёзд и сияла незнакомая луна — алая, яркая. Будто она тоже, как и Кэйа, влюбилась в одного с ним человека — и захотела впитать в себя его свет.              Засыпал Петрикор: в домах гасли огни, засыпал мир, убаюканный немой колыбелью.              Они стояли, прижавшись друг к другу, слушая шум их сердец, и море, mare, как называли его здесь, тоже шумело, шумело, шумело.