Отраженные зеркалами пороки

Минуло пятьсот лет или двадцать — неважно. Лицо остается все таким же юным и светлым будто и вовсе некасаемое временем, без единой мелкой морщинки. Черты лица в отражении также неизменны: продолговатые тонкие брови, нос с маленькой горбинкой и немного пухлые губы. Но Фурина отчетливо ощутила нескончаемое течение времени на своей шкуре. Время горькое и вязкое, оно тянущееся словно струна, что не умолкает и не умолкнет лишь тогда, когда перестанет биться об кровоточащие пальцы. Она прекратила быть юной и наивной уже давно, но многое все так же остается неизведанным и неизвестным для нее.  Правда ли то, что влечение происходит от нужды удовлетворить свои потребности? Или ей хочется узнать что-то иное, новое, что способно будоражить неумеренное любопытство? Фурина наблюдает. Молча, тихо. Она смотрит на грациозные движения утонченных пальцев рук и видит, как они изысканно подбирают чашку из-под блюдца. Темные пальцы выделяются в цвете светлого дорогого фарфора. Они едва касаются ткани, также как легко и изящно поправляют воротник. Темные руки обрамляют ее ладони, а безжизненная прохлада почти просачивается сквозь касание.  Но ей просто интересно.  И этот интерес до сих пор неугасаем, судя по ночам и грезам, которые говорят о сладком желании, что искомо находится внизу, и явственном в своем проявлении.  И, кажется, Фурине все же о кое-чем известно.  Оттого тихо стонет, не желая быть замеченной, окутанной стыдом и пороком. Фурина не совершенна и вовсе не безупречна так же, как богиня Фокалорс. Фурина человек. Между ног влажно, едва ли мысль о изящных пальцах становится ясной.  Длинные пальцы касаются, обжигая нежную кожу. Движения вовсе не грациозные, коль казались ясным днем — они грубы и резки. Фурина сжимается, ощущая резкий толчок пальца. Вводит еще один палец, но в этот раз медленно, мучительно словно намеренно пытает, издевается над ней. В предвкушении Фурина задерживает дыхание, не смея сделать ни единого лишнего движения, боясь, что сделай что-нибудь не так — она тут же отстранится от нее, оставляя противное чувство незавершенности наряду с едкой пустотой внутри. Фурина более не пытается заглушить стоны, ведь проскальзывающие мысли о непотребном вожделении мимолетно исчезают, как только внизу живота все больше сворачивается в густой комок от желания. Но образ иссякает.  Фурина чувствует гнетущее неудовлетворение.  — Что Вас может еще беспокоить помимо грядущего потопа, леди Фурина?  — тихий голос тут же оглушает все навязчивые мысли.   Со звенящим ударом фарфор чашки глухим звуком касается блюдца. Фурина замечает, что некогда расположенные около ручки чашки ладони оказываются подле коленей. Монотонное тиканье часов разносится по комнате. Молчит.  Она смотрит на то, как отображаются их фигуры в зеркалах в углах комнаты. Со стороны ей кажется, что она выглядит несколько зажатой: ноги крепко сжаты, взгляд отведен, лишь бы не смотреть в глаза, иначе они в тотчас отразят ее бессовестные мысли. Совершенно неожиданно, Фурине приснился сон весьма интересного характера. После этого она долго не могла понять, к чему и как он мог ей присниться. Было безумно неловко и внезапно, особенно если это происходило с женщиной, которую она боится до смерти и пытается всячески остерегаться.  Но это повторилось еще раз.  Поэтому, возможно, ссылаясь на стресс и отсутствие интимной жизни в последнее время, она пыталась оправдать эти мысли.  Конечно это не то, чего стоит стыдиться, однако делать это, думая о таком человеке, к тому же о женщине… Весьма непривычно. Но думая о том, что ей бы вполне могло понравиться ощущать прикосновения Арлекино в реальности — вызывает у нее тот самый едкий стыд.  — Вы меня не расслышали? — Арлекино будто впивается своим взглядом. Фурина, пытаясь выглядеть увереннее, скрещивает ноги и глядит на женщину перед собой.   Какие необычные глаза, и впрямь цепляющие. Радужка глаз сливается темным омутом, а крестоподобные зрачки ярко светятся алым цветом. Она понимает: эту женщину опасаться стоит, ведь только глядя на ее глаза, можно заметить затаенные проблески лукавости под толстым слоем наигранной вежливости, что вызывают колкую тревожность, точно пронизываясь сквозь кости.  — Расслышала.  — Тогда позволите узнать, чем заняты Ваши мысли?  Фурина не до конца уверена: сейчас-то ее ничего не беспокоит помимо звенящей скуки, а толика осторожности с предвестницей не помешала бы.  Однако знала бы Слуга, насколько бесстыдны грезы лжебогини, тут же сочла бы ту падшей, а затем заставила бы ее в тотчас забыть о том, чтобы скучать о всяком. И все же, от затянувшейся в неловкости тишине, становится неудобно, а Фурине кажется, что больше не может смотреть ей в глаза, оттого становится все больше неловкой, чем пыталась казаться ранее и поправляет пиджак под настырным взглядом.  Ей искренне непонятно почему эта женщина находится здесь, в этой комнате и любезно попивает чай с приторно-сладкими пирожными.  Уже достаточно было нападения глубокой ночью, чтобы заставить внутренности сжаться от страха и беспомощности. Но по непонятной для Фурины причине, предвестница стала навещать ее чаще, под предлогом обсудить важные грядущие события, например, пророчество. Не то чтобы Фурина не могла ей отказать в аудиенции, но она уповает на то, что она не сомневается в ее "божественности". А даже если и подозревает что-то, остается лишь надеяться на то, что предвестница не проболтается об этом кому-то еще, к примеру, путешественнице или Нёвиллету.  — Так о чем Вы думаете?  Пора просыпаться, Фурина.  — Хотите залезть мне в голову? Почему же Вам не попытаться?   — Боюсь, мне это не по силам. — На тонких губах появляется едва заметное подобие усмешки. Но Фурина не делится своими мыслями. И спустя несколько дней слуга удостаивает ее своим визитом. Опять.  Фурина сама не понимает, зачем тратит время на то, чтобы поесть теперь еще одно любимое сладчайшее лакомство со сметаной и медом внутри, если, по сути, она может сделать это одна. Хотя она должна поблагодарить Арлекино за находку такого милейшего тортика.  Нежный и воздушный, он оставляет немного терпкое и теплое послевкусие меда. — Вам нравится?  Ох, словно тает во рту, не иначе!  — Обычно люди говорят: хорош на вид, а раскусишь — рот кривит. Однако тут скорее наоборот. Можете напомнить, как оно называется? — «Медовик». Достаточно популярный десерт в Снежной, поэтому зная ваше пристрастие к сладкому решила, что Вам он может понравиться.  — Вы такая учтивая, может, Вам стоит быть такой почаще?  — Приму во внимание, леди Фурина.  Зеркало со стороны Фурины не отражает кричащую былую неловкость. В то время как зеркало из другого конца слепит своей неуклюжестью и растерянностью. 

***

Фурине стыдно. И этот стыд несравним ни с чем: ни с тем, как ощущала себя беспомощной и бесполезной во время переговоров с Арлекино и даже ни с тем, как она опозорилась, когда произносила свою первую "торжественную" речь перед своим народом как новое божество Фонтейна. Но при этом, это ощущается столь же липко и мерзко, так же как и разливающая приятная волна удовольствия между ее ног.  Зеркала отражают все настолько четко, что можно заметить каждый мелкий изъян и неровность кожи. Как бы то ни было, Фурина никогда не переставала быть человеком. Отличие между ней и Фокалорс настолько значительное, что даже проклятие не способно его исправить, всего-то даруя бессмертие. Вот бы только не увидеть ее, в такой-то момент. Хочется отвернуться, убежать — лишь бы не смотреть на отражение.  Фурина стонет в полный голос, слишком пошло, теряясь в таких крошечных уголках, но все еще оставшегося здравомыслия. Ее охватывает сплошной позор: по щекам ручьем текут горячие слезы. Она не смотрит — слишком неловко, но слишком явственно ощущает пальцы внутри себя.  Слишком грубо, пошло и вязко, ни намека на нежность, уж тем более на любовь.  Грубые пальцы нажимают на чувствительное место и потирают клитор. Фурина все менее сдерживает порывы и тянется за подушкой поблизости так, словно она может ее удержать, спасти.  — Любопытство — не порок, леди Фурина. Можете не сдерживаться. — Она ощущает ее дыхание возле уха и она едва давится от того, насколько близко и отчетливо ощущает ее. Это напыщенное ощущение контроля не покидает Фурину, и еще больше раздражает вперемешку с ее банальностью и рассуждениями о порочности. Пусть и не в полной мере, но кому как не ей известно об этом? В конце концов, у них обеих носы пока что на месте.  И все же. Ей кажется, это ее вина: в том, как она слишком долго мечтала, просыпаясь по утрам от влажных снов, представляя быстрые движение этих длинных пальцев внутри влагалища, что лишь одна мысль об этом делала ее до невозможности мокрой. И особенно она чувствует себя виноватой перед Нёвиллетом: разве ей не должно быть стыдно перед ним от того, что женщина дарит ей куда больше удовольствия за мгновение, нежели он сам за все это время?  Она просит ее быть нежнее, но та все равно не послушает ее, а клитор беспощадно ноет от жестких натираний резких рук. Нёвиллет же напротив, всегда слушает ее пожелания, пытается угодить, и никогда не бывает грубым. Он нежен и заботлив, словно Фурина хрупкое достояние, что может разбиться даже об самую мягкую поверхность. И пусть она понимает, что сравнивать их неправильно — это не сравнится с тем, как Слуга сладостно мучает и ублажает ее сейчас.  Женщина поворачивает ее к себе, слава Архонтам, подальше от злосчастного зеркала и устраивается между ее ног. И, вопреки всем ожиданиям, ее дыхание вовсе не обжигает ее кожу, а касания пальцев к бедрам такие морозные, что невольно заставляют их сжаться.  Когда она касается кончиком языка клитора, у Фурины застревает ком в горле, и даже не издает раздражающих ее стонов. Кажется, что женщина наблюдает за каждым движением: за тяжелым дыханием, за широко раскрытыми глазами и застывшим открытым ртом, не способным произнести звука. Она явно дразнится: водит языком по клитору, не стыдясь смотреть прямо на нее, проводит вдоль складок.   Именно так, как она и представляла.  Девушка задыхается: женщина отрывается от нее, показываясь полностью запачканной в ее смазке вокруг рта, облизывается, слишком соблазнительно, пока длинные пальцы заполняют ее, и она двигается в темп под них, насаживаясь еще глубже, сильнее, быстрее.  Неожиданно для нее, Фурина чувствует касание алых губ возле шеи. На ощущение мягкие, вовсе не потресканые и не грубые — теплые и нежные. Фурина тянется сильнее — потребность перерастает в жажду, и она жаждет большего — коснуться. Зрение расфокусированное, чтобы что-то разглядеть. Опираясь лишь на восприятие, она достает до макушки и гладит светлые волосы, перебирая сквозь пальцы. И, быть может, Фурина впервые чувствует удовлетворение.