Камнем... Ой, кирпичом по голове

☎☎☎

Если бы Косте однажды сказали, что он потеряется где-то на окраине Питера после деловой встречи, с разряженным телефоном и полным отсутствием чувства самосохранения только потому, что «Ну, как я могу говорить, что был в Санкт-Петербурге, если не гулял по именитым улицам?», то он определённо бы очень громко засмеялся и даже покрутил бы пальцем у виска шутки ради, конечно, постаравшись не обидеть своего собеседника. Но вот он здесь, посреди старых многоквартирных домов, ремонта которых жильцы, наверное, уже и ждать перестали, идёт и с каким-то неподдельным интересом, рассматривает местные «достопримечательности» − если так можно назвать какие-то уже совсем прогнившие беседки во дворах и лавочки им под стать. Не то, чтобы в Москве таких районов не было, ну, просто Костя старался по таким жутковатым и полным разношёрстных товарищей (гопники, наркоманы, проститутки − так себе он представлял окраины городов именно сейчас, как фильмах старых ), местам не ходить. В последний раз, то было в далёком детстве, когда все улицы выглядели одинаково, под копирку штамповались, а сейчас время другое: окружение, дом, работа − все поменялось, так что и жить в «таких» , на вид не самых приветливых местах, не было нужды. Мотается Плотников обычно только по центру, где высотки мельтешат перед глазами, где пробки собираются такие, что в них жить можно, и, где какие-никакие уличные хулиганы могут «здравствуйте» полностью выговорить, без запинки. Нет, Костя, конечно, палку перегибает, но как-то тревожно на душе становится, когда разгуливаешь вечером, один по какому-то слишком тихому, затхлому району, где даже бабушек на лавочке не видно − это же как тут плохо должно быть, задумывается Плотников. А время и вправду позднее. Помнится, когда Костя выходил из театра было порядка семи часов, как раз тогда-то мужчина и решил прогуляться, развеяться: взял пальто своё чёрное с вешалки, шарф вискозный накинул на шею и пошёл, куда глаза глядят. Ему как-то знакомый сказал: «Если гулять по Питеру, то все дороги приведут на Невский проспект, так что не потеряешься!». Вот он и поверил другу «дорогому», даже в навигатор не удосужился посмотреть перед уходом, а теперь простенький мобильник, мёртвым грузом лежит в кармане костюма тройки, холодненький и абсолютно бесполезный. − Наверное, стоит попросить у кого-нибудь телефон, − в пустоту шепчет Плотников, затем шумно вздыхает и оглядывается по сторонам в поисках хоть кого-нибудь. Ему уже даже не страшно встретить бандитов или клишированных хулиганов в спортивных костюмах и кепках − это все лучше, чем одному бродить, тут глядишь может и бить даже не будут. Битые полчаса Костя ещё слоняется из стороны в сторону, успевает посидеть на качелях, пачкая в песке лакированные чёрные туфли, пока наконец под светом едва горевших фонарей он не замечает фигуру. Силуэт, спокойно курящего человека и активно «залипающего» в телефон, становится для Плотникова сродни спасательного круга и он, будучи человеком отчаянным, с щенячьей радостью направляется в сторону незнакомца. И не зря, выглядит человек «N», как минимум, не похожим на среднестатистического обитателя подворотен, что не может не радовать Костю. Свет телефона даже лучше, чем едва дышащий фонарь, освещает лицо, как оказывается, молодого человека − довольно миловидное лицо, почти детское. Плотников тут же с беспокойством задумывается, а не подросток ли перед ним, так ещё курящий, даже пыхтящий как паровоз. Волосы, явно выбеленные, из-под капюшона толстовки пробиваются, а сверху накинута чёрная косуха, но как будто совсем не по размеру этому «юнцу». Может кого из родителей вещица, а может просто оверсайз. Прикинув, что это создание точно не пырнёт его чем-нибудь острым, мужчина, чуть сбавив свой размеренный шаг, старательно завести разговор пытается. Выбора так-то нет, ещё час на улице проводить кажется перспективой плохой, поэтому, собрав всю свою волю в кулак, Плотников едва слышно произносит: − Здравствуйте, извините, − вежливо начинает Костя, пытаясь обратить внимание на себя, − Могу ли я попросить у вас позвонить? Интеллигентные потуги Плотникова, к сожалению, не оценивают, даже игнорируют, хотя его присутствие явно замечают. Незнакомец многозначно фыркает и чуть подальше отодвигается. Вот же незадача... Косте бы сейчас в пору возмутиться, но в тёплый и уютный номер гостиницы вернуться хочется больше. − У меня телефон разрядился, − неловко продолжает мужчина, с ноги на ногу переминается, и в доказательство телефон достаёт самый обычный: чёрный, сенсорный, без чехла и прочих побрякушек, − всего на пару минут, если вас не затруднит... «Юнец» как-то неожиданно глаза поднимает, отчего Костя даже дёргается, но виду не подаёт − люди же чувствуют страх, и тут главное держаться ровно, напоминает себе мужчина − так он и делает. Его не очень активный собеседник с интересом разглядывает его, а затем по сторонам смотреть начинает, как будто ища кого-то. − Чего? − с недовольством бурчит парень. − Кого это, «нас»? − Простите? − Ты сказал: «вас не затруднит», − светлая бровь тут же вверх взлетает, как будто бы подчёркивая недоумение, − а я тут один. Теперь очередь Костиным бровям на пару отправится в полёт. Нет, он знал, конечно, что люди простой вежливости не все обучены, и думал он об этом без всякого высокомерия, будучи человеком скромным, добрым, просто выросшим на других ценностях. «Но в школе же, учат с незнакомыми на «вы» начинать разговор, официальный стиль речи какой-никакой прививают», − размышляет Плотников, вспоминая как учился сам. Так давно, что ли это было?.. Скрепя сердце, он культурный шок, на пороге стоящий, сдерживает. Указательное «ты» от незнакомца тоже пропускает, правда, не без драматизма. − Под «вас» я подразумевал, ну, − не в силах произнести «тебя», Костя ладонью показывает на всего парня, лукаво улыбаясь и потирая затылок. − А, − взгляд, теперь уже заметных карих глаз − красивых очень, зачем-то подмечает мужчина − падает на вытянутую руку. Незнакомец с интересом разглядывает её, напоминая хорошенького домашнего кота, в дом которого принесли новую вещицу, и снова на Костю смотрит, − так это ты мне... Ну, с этого и надо было начинать, а то «вы», да «вы». Мне же не пятьдесят. Так чего надобно, старче? − насмешливо щебечет парень. Костя обречённо вздыхает, надеясь, что больше таких встреч не будет. Старым его ещё никто не называл в свои двадцать девять, да ещё с явным сарказмом, но на поучение времени нет, да и как-то неловко. Ну, не умеет он вести диалоги с такой... «Какой?» − вопрос всплывает сразу же. «Шпаной», − виновато сам себе отвечает Плотников, хотя до шпаны юнцу ещё шагать и шагать: одет не так, с виду спокойный вроде, зато вот манера речи... Любая язва обзавидуется. − Позвонить бы... − в третий раз повторяет мужчина, но тут же осекается, понимая, что не представился даже. − Что же это я, − он руку протягивает большую, жилистую, с длинными пальцами, − Плотников Константин Андреевич, − гордость-таки плещет из него, чего нельзя сказать о парне на против. Сегодня они то и дело окатывают друг друга странностями, каких день ото дня не сыщешь. Его пока ещё новый (не)знакомый прыскает, явно стараясь не засмеяться от души. Кто вообще так представляется? Так ещё, и, чтобы телефон обычный попросить. − Не, − он руку не пожимает, зато сигарету, все ещё медленно тлеющую прикуривает, дым пускает чуть в сторону, − Костя, Костян, − исправляет его, − ты мне ещё дату рождения скажи, мне так-то за тебя замуж не выходить, − произносит он, ощущая, как улыбка до ушей расползается, а затем руку всё-таки пожимает, − Влад... Гор... Кн... Коноплёв Влад. Он запинается на фамилии то ли от того, что забылся, то ли от смеха. Косте второе кажется, но ему этот смех непонятен. Что же он такого сказал? Но разозлиться, брови нахмурить не успевает, стоит Владу начать хихикать - так уж понравился ему этот «Константин Андреевич» со своими причудами - Коноплев зубы обнажает, щербинкой симпатичной красуясь и глазки щуря. Ух ты. Костя болванчиком головой трясёт, мол, приятно познакомиться, из захвата руку поменьше не отпускает: от чего-то совсем не хочется, смотря на улыбку чарующую − Плотников, если так подумать, «Костяном» согласен быть, и на «ты» перейти, если честно. Ну, ладно, хотя бы минут через двадцать − не все же сразу, не может он так...Внезапно «переобуваться». − Странный ты какой-то, угашенный, что ли? − замечая на себе пристальный взгляд, и, ощущая оцепеневшую руку, говорит Влад, переставая смеяться. − Ты, смотри, если нарик, то у меня, это, разговор короткий, − он кулак показывает, грозясь, в лице меняясь, и тут же хмурясь. − Да разве ходят тут такие наркоманы? − искренне удивляется Костя, и вправду не понимая. Где он, а где наркоманы? − А разве, чтобы наркоманом быть, надо выглядеть как-то по-особенному? − разговор Коноплеву совсем не нравится, он ещё разочек затягивается, и руку из захвата выдёргивает. − Слушай, всякие тут ходят, и в костюмах, и без... − Но я точно не такой, − почти с честным-пионерским говорит Костя, глаза и без того большие чернеющие округляя, − и не пробовал! Ни разу! «На папину собаку похож», − пока Плотников оправдывается, проскальзывает забавная мысль у Влада, и он как-то расслабляется, веря этому совершенно странному человеку, свалившегося на его голову. «Или на папу Мишу», − ещё одна мысль посещает светлую голову Коноплева, теперь вызывая у него смешанные и совсем непонятные чувства. Где-то под ложечкой неприятно засосало. Вспоминать тандем «папа Миша и наркотики» неприятно, но образ сам по себе вырисовывается, окрашивая в тусклые тона те самые фрагменты жизни, о которых помнить не хочется. Поэтому Влад старательно от них отмахивается. Вышел же на улицу изначально именно за этим: чтобы не грузить себя и с папой не поругаться. Ни то, ни другое, если честно, не вышло. Отец всё равно ушёл на работу с испорченным настроением. − Так у меня и справка есть, я все с собой ношу, − не унимается Плотников. И почему ему так важно мнение какого-то пацана, которого он видит первый раз в жизни? Влад, хоть и гружённый своими думами, снова хихикать начинает с этого нового «типа». Надо же такому... Чуду, как грому среди ясного неба появиться. Немного поразглядывав Плотникова, парень телефон начинает разблокировать, а сигарету в зубах зажимает. − Тлуба сдохла, говолишь? − речь Влада едва разборчива. − Кто? − Бля, − ругаясь, цокает Коноплёв. И за что ему такое наказание... − Телефон разрядился? − Разрядился... − Костя губы поджимает, у него уши вянут от благого «бля» и «сдох», но, кажется, что ещё немного и он начнёт понимать этого Влада со своими словечками. Стерпится, слюбится, как говорится. − Ща, погодь, − он быстро смахивает все ненужные приложения, а затем протягивает телефон Косте, хотя на него совсем не смотрит, за плечо его скорее, будто заметив кого-то. Костя тоже шаги слышит, но значение не придаёт − ему бы такси вызвать или хотя бы в карту заглянуть. Он хмурится, не узнавая интерфейс устройства. Вертит его туда-сюда, рассматривает и понимает, что айфон от его хоть и нового, но смартфона, отличается и это в ступор ставит Плотникова, но он не сдаётся. Мальчик уже большой и разобраться в состоянии. В общем, неинтересно за ним наблюдать. Зато за Коноплёвым − ещё как. Глаза Влада комично распахивается, он что-то говорить расторопно начинает и руками махать: то крестиком их складывает, то просто из стороны в стороны воздух рассекает, при чем, делая это очень шумно. Тут даже Косте стало до ужаса интересно, что же там за его спиной такое? Но не успевает он обернуться, как перед глазами темнеть начало, потом звезды и боль в районе затылка, а дальше − как в тумане. − Вера, блять! Да ты че сделала, дура?! − на всю улицу начинает орать Влад, то на сестру глазами по пять копеек смотря, то на нехилый такой кирпич в её руке. − Да чё ты орешь, Владь? Я же как лучше хотела, думала гопота какая-то пристала, − в разговор женский голос присоединяется. Нет, Влад всякое про свою сестрёнку знал: и что за себя постоять может; и что характер у неё, что надо; и что с горяча рубануть может − это все папы Миши гены, хотя родственных связей как таковых между ними не было. Он их всегда учил терпилами не быть. Но, чтобы кирпичом треснуть, так не жалея ещё, незнакомого человека? Ну, даёт, Верка. С одной стороны, Влада гордость берет за сестру, что она такая боевая и смелая.. Но, с другой − как бы треснуть её разок по этой красивой голове, чтобы думать начала: «глядишь, от женихов отбоя не будет», – конечно, шутливо, подмечает Коноплев. Сестру он всё равно безмерно любит, но, если бы поменьше его знакомых била − цены не было бы, честно-честно. − Да ты где такую гопоту видела?! − с ужасом вопит Влад, беспокойный взгляд бросая на лежащего на полу мужчину. − А они, знаешь, всякие бывают! Нам сколько раз папа Миша говорил, − оправдывается Вера, − у него вон рожа какая, бандитская! − Да нормальная рожа, симпатичная даже... − смущённо шепчет Коноплёв, и на корточки присаживается, − бля-я-ть, слышь, Кость, ты хоть живой? А у Кости голова кругом, но он всё-таки разлепляет тяжели веки, как-то улыбается странно. Понять, что у него в голове происходит − трудно. Там, похоже, солнце в зените уже, а юг и север местами поменялись... Так больно приложился он к земле, но сил на Коноплёва посмотреть и пролепетать что-то невнятное, хватает. − Я что ли ангела вижу? Влад аж сигарету роняет и рот рукой прикрывает, Вера испуганно ойкает. − Ой, бля-я-я-я, он походу башкой тронулся, − последнее, что слышит Костя, прежде чем окончательно отрубиться. А семейству Горшенёвых-Князевых (хотя правильнее будет сказать Коноплевых-Вольт), собравшихся его тащить домой − разгребай.

☎☎☎

Обжигающая веки темнота пульсирующей болью отдаёт в районе затылка − в целом голова гудит так, будто по ней били колотушкой для гонга, отчего Костя не решается встать сразу − минутку-другую после пробуждения он неподвижно продавливал ямку на кровати − а была это именно она: в меру удобная, с мягкой подушкой и холодящим кожу синтетическим одеялом − затем, решив всё-таки подняться, он тут же об этом жалеет. Приоткрыв глаза даже на полвека, его тут же слепит самая безобидная лампа в соседней комнате, которую видно из приоткрытой двери. Мрак в самой спальне никак не помогает, поэтому Плотникову остаётся только схватиться за затылок и болезненно застонать − шишка сзади обеспечена, точно также, как и спереди − судя по наспех неумело приклеенный слой из трёх пластырей − кто-то явно даже банальную медицинскую помощь оказать не может, хотя и на этом спасибо. А кому «спасибо»?.. Костя тут же по сторонам смотреть начинает, попутно вспоминая, что вообще произошло. Он, где был? Где-то. Он с кем был? С Владом. А Влад − это кто? Красивы... То есть, красноречивый малец с телефоном, его-то, Костин, разрядился. Позвонил? Нет. А почему? Ну, так, в глазах же потемнело, как будто приложили чем-то тяжёлым, со спины... И бинго! Только кто, зачем и почему − вопросы, на которые Косте ещё предстоит получить ответы, как и на тот, где же он сейчас. У Плотникова ассоциация смешная в больной голове возникает, он как в фильме «Ирония судьбы» – и мужчина очень надеется, что, как минимум, он ещё в Петербурге или хотя бы в Москве, а там уж разберётся. Его на смех пробирает тут же, хотя с каждой смешинкой головная боль только усиливается. − Ему, похоже, весело... − доносится женский шёпот за дверью, − так сильно приложила, что ли? − А я тебе говорил, врача надо вызывать, а ты «сама, сама», − недовольный второй голос, такой же тихий, но знакомый, пререкается. Их словесная перепалка продолжается недолго, Плотников как раз к двери подходит и как-то неожиданно для двух «чертей», сидящих на полу за ней, открывает её, толкая от себя. Похоже, кому-то достаётся по макушке, об этом «ой» громкое говорит и шипение, поэтому Костя тут же дверь толкать перестаёт и под своё тихое-тихое «прошу прощения» выглядывает из-за неё, повиснув на ручке. − Это тебе карма, Вер, − хохочет Влад, теперь Костя точно узнает его голос. Он взгляд вниз опускает, и сталкивается с двумя парами похожих как две капли воды глазюк выпученных - ну, точно, чертята, которые, к слову, не теряются и с пола встают молниеносно, в унисон. − Да че «карма»-то? Живой же, − та самая Вера длинные кудрявые тёмные волосы поправляет, а затем аккуратно ощупывает уже свой лоб, под виноватый взгляд Плотникова. − Вы извините, не заметил вас... − Прощаем, − за двоих отвечает девушка, с интересом рассматривая невольного гостя их дома, − а ты прав, на рожу симпатичный, фонарь только не красит, - она с довольной улыбкой на брата смотрит, но тут же хмурится, стоит от Влада щипок смачный получить в бок. Костя смущённо откашливается на комплимент, а ещё в голове складывает два плюс два о том, что так Влад сказал, пропуская правда не совсем уместную «рожу». Ещё пазл складывается и о саднящей боли от виска до века, когда ему в зеркало дают посмотреться − не только в ударе дело, но и в синяке − крупном, налитым кровью − с таким на работу не пойдёшь… От этой мысли Плотников шумно вздыхает, обращая на себя внимание. − Могу тоналку одолжить, разве что, − Вера губу прикусывает, неловко ей очень, стыдно даже, − а я себе новую куплю… − Нет, нет, не нужно, благодарю, − мужчина руками в стороны разводит, − не нужно беспокоиться, правда! Вера на это только плечами пожимает, но на столе все равно оставляет маленький тюбик, мол, на всякий случай и уходит − об этом она сообщает брату, желая удачи, а Влад тем временем успевает на кухню сбегать, вернувшись с розоватым пакетом в руке, от него приятно веет холодом, но внутри точно не лёд. − У меня только мясо в морозилке, − он чешет затылок и неуверенно протягивает лоток, − ты, это, приложи… Я его в другой пакет завернул, если что… В любой другой бы ситуации Костя может и отказался, но смотря на понуро опустившего голову Влада, он не мог себе этого позволить, поэтому, перехватив поудобнее пакет, Плотников прикладывает к его к правой стороне лица − да, это то, что ему было нужно, облегчает боль. − Спасибо ва… тебе? − выжидая одобрение, Костя все думает о том, стоит ли на «ты» владовское переходить − так быстро, так сумбурно все происходит, отчего у мужчины не пропадает то самое чувство, будто он в кино где-то − комичном, ярком, незабываемом, где он делит с Коноплевым главные роли и это так… Приятно. − Тебе, − одобряет Влад. − Ты прости за Верку, это она тебя так, если что, − тут же с потрохами сдаёт сестру парень, улыбаясь, − она не со зла, за меня просто переживает, вот и подумала, что ты «рожа бандитская»… Костя задумчиво кивает, не ругается и не злиться, что очень удивляет Коноплева. − Я, если что, так не считаю… Ну, про рожу. − Да, симпатичная она у меня, − тут же с улыбкой припоминает слова Веры Костя, − я запомню. Влад только фыркает, старательно пытаясь делать вид, что за окном интересное что-то происходит − смущается. Вертится возле него с минуту, а потом вспоминает: − Ты же позвонить хотел, да? Темно там правда, хоть глаз выколи, но такси вызвать не проблема, если надо. На вот, − он кидает на кровать телефон свой. − Да я бы и со своего позвонил… Тайп си не найдётся? − Не, у меня только на айфон, у Веры с папой − тоже, так что звони, − он снова указывает на лежащий телефон, который теперь и рассмотреть можно. Чехол на нем, в отличие от Костиного «голого» телефона, имеется: полупрозрачный, с каким-то зверюшками на заднике, а ещё необычный брелок вязанный, который на честном слове был примотан к чехлу − лягушка похожая на шарик с глупыми глазищами и такой же глупой улыбкой. Очаровательно. Повертев брелок ещё немного, Плотников, не без помощи Влада, набирает на ресепшен отеля, трубку берут сразу, что не может не радовать. Но хорошее на этом заканчивается − отель до одиннадцати часов вечера пропускает свободно, дальше − только по заранее обговорённых заявках, и кто такую глупость придумал? Звонок завершается, и как раз вовремя начавший греть уши Влад произносит: − Ну, оставайся, чего уж, − телефон он забирает, − только в комнату другую перекочуешь, а то здесь я и Вера спим. О, и переодеться надо, а то ты же не будешь как Ленин в мавзолее − в костюме спать. Плотникову это сравнение очень нравится, он в целом сторонник юмора. И именно в этот момент Костя решает отказаться от своей годами выработанной вежливости, от слова «нет» и согласиться на предложение Коноплева, не забыв подразнить парня − головой ударился же, напоминаю, можно и почудить, осмелеть. − А ты всех незнакомцев пускаешь домой, вот так? − Только тех, кого Вера лупит при первой встрече, − усмехается Влад, идя по коридору, и, зовя Плотникова за собой и он, Костя, почти щенком потерявшимся, плетётся за ним. Он успевает разглядеть коридор и ещё пару комнат. Квартира на удивление очень большой оказывается. Костя точно три спальни, гостиную, ванную и кухню насчитал, а что там дальше − Плотникову пока не удаётся рассмотреть, да и нос совать в чужой дом невежливо, поэтому ему лишь украдкой остаётся улавливать очертания стен и их содержимого. Несмотря на простор, квартира как будто лишена уюта: голые стены, хоть и с хорошо клееными белыми обоями, без картин и прочих домашних элементов; минимум мебели даже в той комнате, где проснулся Плотников вспоминается сразу − все это как будто в гостиную перекачивало: там диван, гардероб, столик, постеры какие-то, но больше всего в глаза бросается угол-студия с двумя гитарами и большим количеством оборудования – такое не часто увидишь − получается, кто-то в доме занимается музыкой, но кто? Костя вопрос в копилочку «почемучки» кидает, застревая в дверном проёме, прямо перед Владом, который что-то активно ищет в прикроватной тумбе. Эта комната такая же пустая, как и другие − в ней стоит одна только кровать двуспальная, без белья, которую прикрывает лишь отстиранный до бела наматрасник, а компанию спальному месту составляет та самая тумба, которая явно просто шла в комплекте. И коробки тут ещё, содержимое которых остаётся только додумывать. В общем, квартира очень… Необжитая. Может быть, семья переехала сюда недавно? Вещи просто разобрать не успела, наверное. − Слышь, из переодеться только папы Миши вещи, пойдёт? − подаёт голос Влад и показывает штаны спортивные, чёрную футболку с черепушкой и какой-то надписью на английском, − стиранная, ты не переживай. − Неудобно как-то, спасибо, − принимает вещи Плотников, затем рубашку расстёгивает, − могу я вопрос задать? − Валяй, − Влад плечами пожимает и на Костю старается не смотреть, ища что-нибудь, за что уцепиться взглядом можно − порассматривать, себя занять. − Я прошу прощения, это не моё дело и мне не следует спрашивать, − утомительно для Коноплева, начинает издалека мужчина, − Вы… Ты недавно здесь поселился? − Нет, родился и вырос тут. С чего ты взял? − Влад хмурится. − Одиноко тут, − вслух озвучивает мысли свои Плотников, поэтично бормоча, − тоскливо, что ли? Да и коробки... Как будто не обжились ещё здесь. − Ну, раньше здесь было уютнее, − мнётся Коноплев, не зная, стоит ли вообще говорить об этом первому встречному, − родители развелись и вещи все растаскали отсюда, вот поэтому тут так... Хреново, короче. Я так-то тоже сюда не часто прихожу, папу Мишу только, вот, захожу проверить: чего он, как он − пока папа Андрей в туре. Влад мрачнее тучи становится, что от Кости не ускользает. − Про... − Ты за всё извиняться будешь? − перебивает Влад, грустно улыбаясь Косте. Хороший он такой, что даже непривычно, − Ты спросил, а я ответил. Они давно развелись, если что, − добавляет парень, − но отпустить друг друга не могут, папа Андрей так вообще, как курица с яйцом носится, достали уже. − А ты не хочешь, чтобы родители снова вместе были? − Не... Не в этом дело, тебе оно не надо, − выкручивается Коноплёв и замолкает. Костя кивает, понимая, что и так лишнего спросил: тема развода для детей всегда болезненна, хоть спустя год, хоть десять лет − это же целый мир, для кого-то хороший, для кого-то не очень, но он существует и его разрушение не оставит ребёнка равнодушным. Плотников всё думает, как же теперь отвлечь Влада. Наломал дров, так исправляй, Константин Андреевич. И стоит только Косте открыть рот, как Коноплёв его опережает, задавая какой-то очень странный вопрос, но с очень запоминающимся выражением лица − все ещё задумчивым, но с хитринкой, прикусив губу и опасно сверкнув тёмными глазами: − Верующий? Э-э-э....О как. − Н-нет? То есть, как все, наверное, − настороженно отвечает Костя, надеясь, что сейчас ему не предложат уверовать − всё-таки он даже не знает, чем увлекается Коноплёв, вдруг он саентолог какой-нибудь. − Это хорошо, ты не пугайся только! Я к чему спросил, я тебе комнату покажу, где спать будешь. Просто папка мой художник, своеобразный... Ну, сам увидишь, − смеётся Влад, дверь отпирая. Костя первым заходит, Влад его пихает со спины и уверяя, мол, все нормально, ничего такого. мужчине очень хочется верить, но лишь до тех пор, пока свет в помещении не включается − его тут же встречает какая-то уж слишком оживлённая комната с большим... Нет, огромным количеством рисунков на столе, на стенах - они повсюду и удивительно, что ещё на потолок их не наклеили, и это... Впечатляет. И пугает одновременно - Костя теперь понимает, почему Влад спросил у него про веру - если бы он проснулся именно здесь, среди вурдалаков, ведьм, каких-то мрачных и кривых рожиц, то подумал бы, что сошёл с ума или того хуже, в Ад попал − вот тут бы вера сыграла ему на руку. − Круто, да? Папы Андрея комната старая − он правда забрал большую часть работ, но и оставил не мало! А я ему говорил, забери все, а он все «нет, нет, Мишке на вдохновение» и бла-бла, как будто оно ему надо! А мне вот − да, это же такая... Ух! − Влад весь светится, стоит ему заговорить о втором отце, подмечает Костя, чего нельзя сказать о первом − между ними как будто стена, высокая-высокая, на которую даже забраться трудно − и это только по ощущениям, Плотников ещё ничего не видел. − Это...Глубоко... − Ты сейчас цитируешь тех придурков, которые делают вид, что не шарят в искусстве? − издевается Коноплёв. − Практически...Но ты, пожалуйста, не подумай, мне нравится, напоминает кое-что мне, только что... Не понимаю, - почёсывая затылок, Костя поближе подходит, всматривается, − я больше по части театра, если честно, даже образование в этой сфере имеется. − Гм-м-м, - как-то странно тянет Влад, − там мёдом, что ли намазано всем? − В смысле? − Папа Миша... То же, театрал, ну, почти − по части мюзиклов он, короче, − недовольство плещет в словах Коноплёва, когда он отца снова вспоминает − ну, почему всё возвращается к нему? − Знаешь, к этому душа должна лежать, как и к любому дело, равняй это к смыслу жизни для отца, вдруг это то самое. Как говорил мой мастер в университете: отсутствие смысла в жизни играет критическую роль в этиологии невроза. Вот у тебя есть дело любимое? Костя даже сам воодушевляется своему разговору, сказал бы ему кто-то подобное раньше, он может и в театральный пораньше пошёл, а не в экономический. − Ну... - Коноплев не уверен, что правильно понял Костины нравоучения, заумные слова по ушам проезжаются тяжело, со скрипом, − ты может сейчас у виска покрутишь, но я сам актёрское закончил пару лет назад, но только я по части кино! Ноги моей в театре не будет, − уверяет Влад − он для себя давно решил, что к театру отношение иметь не хочет − дело, наверное, в том, что именно эта составляющая жизни их семьи на пару с пагубными привычками отца и разрушили её когда-то, вот Коноплёв и бегает от этого − как трус последний, поэтому речь Кости о театре как «смысле жизни» расценивает крайне скептически, копаться в таких вещах ему же поздно − так живётся легче, хотя жизнь, то и дело его к подножию театра возвращает - то отца проверить, то с Костей вот знакомство. − Иронично, да... Но что-то я тебя в кино не припомню... Дай угадаю, на Домашнем снимаешься? − Плотникову думается, что давно он так не веселился и может даже не позволил бы себе такую шутку отпустить в присутствие коллег, но тут уж очень захотелось − вообще непринуждённых разговоров у него не было лет так дцать: то учёба, то работа, то чопорные семейные ужины, а времени на простое «привет, как дела, пока» и не найти. Похоже, сейчас самое время. − Ха-ха, смешно, − Влад закатывает глаза, − а ты что-то кроме советских фильмов смотришь? − Конечно! Сколько мне лет по-твоему? − М-м-м, за сорок? − шутливо щебечет Влад, − ладно-ладно, шучу. Меня костюм с толку сбивает. И щетина твоя. Так что колись. − Двадцать девять, − бурчит Костя. − О-о-о-о, а я так и думал! − Правда? − Нет, - Влад язык показывает, - ты моложе выглядишь, это комплимент, к слову. − С-спасибо, про тебя то же самое могу сказать, ну, то, что молодо выглядишь, сколько тебе? − Двадцать два, − Коноплев нос-кнопкой задирает повыше, довольный такой, как ребёнок, которому на Новый Год подарили желанный подарок. − Врёшь? Ты, когда курил возле дома, я сначала подумал, что там ученик школы − напридумывал всякого себе, если честно, − делится глупостями мужчина, даже речь его более простой окрас обретает, − уже хотел отчитать, речь придумал... − Я бы посмотрел на это, − сверкая карими глазками, отвечает Влад. Чертёнок. Говорят они ещё долго, первое впечатление обсуждая - у Кости прямо уши покраснели от стыда, когда Коноплев смеяться начал с его «стрёмной» манеры общения, называя его полным именем, фамилией и отчеством − но Плотников, честно отстоял свою позицию, заверяя Влада в том, что он, так-то, вежливость проявил, потому что его так учили − родители у него уж чересчур интеллигентные люди, а вот Костя в их семействе − это ещё цветочки, потом рассказывает, как он в гимназии учился, затем, как получал первое высшее образование и всё в этом светском духе... Влад его перестал слушать на пятом перечислении, только дразнил, мол, как скажете, Ваше Сиятельство, Превосходительство, Константин Андреевич − так уже ему понравилось, как смакуется на языке Костины инициалы. Влад же в свою очередь, о себе толком ничего не рассказал. Он из обычной семьи − хотя как позже отметил Костя, не такой уж и обычной, двух отцов так-то не часто встретишь, так ещё по документам когда-то официальных. Спрашивали они друг друга и о каких-то банальных вещах: есть ли хобби − Влад вот футболом и хоккеем раньше занимался, а сейчас на гитаре учится играть, а вот Костя удивляет: он анекдоты любит рассказывать, своего рода стендапом занимается. Коноплеву в последнее поверить трудно было, но Плотников почему-то с радостью рассказал ему до ужаса отвратительно несмешной анекдот из серии «во время раскопок группа опытных археологов нашла группу неопытных», но почему-то не смог остановить непонятно откуда взявшийся смех. Ещё обсудили, что нравится − даже общий интерес нашли, в лице группы любимой − «Король и Шут», на что Влад многозначительно улыбнулся, оставив Плотникова без ответа и объяснений, а когда всё-таки решил уточнить этот момент, получил простое и кроткое: «поймёшь». И что это должно было значить? Костя не знал, но от того интерес его загорался все больше − он хотел узнать, что же Влад за человек такой, чем живёт и как − всё хотел узнать. Такой детский восторг загорался в душе от нового знакомства. Разве бывает так? Ты только встретил человека, а ощущение, что знаешь его всю жизнь приходит с каждым его словом, пусть и полных паразитов «ну», «типа» − всего за пару часов это ушло на второй план. И, если бы все ещё не ноющая боль в районе затылка, то Костя, он уверен в этом, смог проболтать с Коноплёвым всю ночь напролёт − до слипающихся глаз и постоянных зевков, неловко прикрывающих рукой и извинений за это. Приходится расстаться, когда на часах уже два часа ночи было. И под тихое Костино «спокойной ночи», когда за окном и фонари уже не горели, Влад полусонно бормочет «ага», плетясь в свою комнату, может быть, даже слишком ожидая завтрашнее утро − оно обещает быть интересным, поверьте.

☎☎☎

Пробуждение на удивление оказывается не таким тяжёлым, как это было вчера вечером. Ощущение холодных простыней, обжигающих приятной негой кожу, бодрит, но вставать очень уж не хочется: ватная голова все вниз тянет на мягкую подушку, полностью брыкаясь с желанием тела. Костя даёт себе ещё несколько минут на «полежать», а потом-таки решает проснуться. Не обнаружив на стене часов, он, честно, начинает переживать, что проспал слишком долго. И проверить свою догадку Плотников спешит как можно быстрее, но, завидев очень сонного Влада, мирно стоящего в дверном проёме, он успокаивается. − Доброе утро, − даже как-то слишком оживлённо тараторит Костя. В ответ только сопение недовольное доносится. Не проснулся, что ли? − Мхм, − невнятно лепечет Влад, явно даже не понимая, кто с ним поздоровался. Забавное причмокивание и прищур едва открытых глаз тому подтверждение. Коноплёв головой своей хорошенькой ещё спит: стоит совсем неровно, норовясь как раз стукнуться виском об дверной косяк - смачно так, с глухим стуком. И он почти это делает. Потому Костя дёргается − так быстро оказывается рядом, руку подставляя, чтобы Влад всё-таки не ударился, а Коноплев тут же щекой к ладони большой прижимается невольно, крутит головой и носом, почти как о подушку трётся, и довольно сопит. Перепуганный Плотников даже теряется как-то, но под силой какой-то неведомой, подушечками пальцев поглаживать щеку начинает − уши горят адским пламенем у него, а в груди нежность разливается. Вот, что ему сейчас делать? Отпустить? Так неудобно же будет. Продолжать стоять? А если Влад проснётся?.. Неловкость обеспечена. И все же, подумав, что ничего страшного не случится, если они ещё немного так постоят, Косте выпадает возможность рассмотреть Влада получше − в ночи, с больной головой это было затруднительно, да и не до этого было особо, а сейчас − ну, сам Бог велел. Он подмечает каждую деталь: нос, который ему сразу приглянулся и «кнопкой» стал зваться, подбородок греческий – интересно, в кого такой?; ресницы светлые и такие же, только выкрашенные волосы – ему очень идёт, подмечает Костя. И следом, взгляд на маленькую серёжку переводит – на колечко цвета белого золота аккуратно вдетое в правое ухо. Он рукой свободной и её теребит осторожно, невольно щекоча Владу ухо – парень тут же руку тянет, чтобы отмахнуться от «приставучей» щекотки и снова морщится. «Хороший», − в который раз подмечает Плотников, как-то даже глупо улыбаясь. У него давно такого не было, чтобы человек весь светился для него, а тут раз − и Влад на голову свалился. Кирпич, если точнее. Красненький такой или может серый − неважно, он всё ровно принёс с собой что-то трепетное, что-то очень важное. Чувства странные, непонятные. Однако из дум Костю вырывает скрип входной двери и какое-то усталое, совсем не бодрое, но громкое «я дома», отчего мужчина дёргается, пугается даже и тянет слишком уж сильно за серьгу Влада. Он под неожиданное «ой» из дрема вылезает, уставившись на Костю таким же, как у Плотникова, перепуганным взглядом. В дверном проёме волком (скорее медведем) их встречает мужчина средних лет, высокий, хоть и немного сутулый, крупный, лицо его обрамлено тёмными волосами, в которых уже несколько лет проседает седина, но больше всего, конечно, в глаза бросается его до ужаса хмурое выражение лица: там и непонимание, и гнев тихий, беспокойное любопытство − так много говорят одни лишь тёмные густые брови, сведённые к переносице, и карие глаза, опасным блеском сверкающие. Костя по каким-то причинам вылавливает знакомые черты, как будто он уже видел этого человека раньше. − А это кто? − хриплый низкий голос картине устрашающей красок предаёт. Не то, чтобы Костя и вправду испугался, скорее не ожидал, что их застанут в таком неловком положение, ещё и Влад взглядом сверлит − один в один как мужчина рядом с ними. Сложив два плюс два, Плотников всё же думает, что это и есть отец Влада, тот самый «папа Миша». − Конь в пальто, пап, − подтверждает догадки Кости Влад, потирая многострадальное ухо. «Коню» ещё многое предстоит объяснить. Что это вообще было? Щёки стыдливо горят, розовым цветом наливаясь у обоих. − Я же серьёзно, Владь, − как-то мягче начинает мужчина, хотя сердинка в его голосе все ещё проскальзывает, − Хахаль, что ли? В голове что-то щёлкает − возразить бы по-хорошему, думается Косте, хотя влезать не то, чтобы хочется. Плотников уверен, что Влад и сам справится с разъяснением их довольно неоднозначной близости, хотя это Косте впору объясниться перед Коноплевым: что он просто руку подставил, чтобы не ударился Влад, что он просто не хотел его будить, и, что... Он полный идиот, которому надо извиниться за то, что Коноплев такой... Вау, в общем. У Влада же смущение сменяется на какое-то странное и даже озорное выражение лица, стоит ему услышать слова отца − и тут же он на Плотникова взгляд переводит. Забавно, что Влад совсем не боится в глаза смотреть людям, да ещё и так нахально: в них черти пляшут и явно недоброе замышляют. Костя это в людях замечать стал давно, за годы работы в театре, каких только он не встречал: тщеславных; простых как пять копеек; искренних. Но все они, театралы, когда искры в них бушевали, горели затеей − становились такими, как у Коноплёва сейчас: чуть прищуренными, но с той же бесконечной глубиной. Вот тебе и профессиональная деформация. И чувство, опыт его, Костю, не подвели. Стоя так близко к друг другу, они невольно заперли себя в клетке воображаемой − откуда не выйти, и в которой приходится ютиться вдвоём, и, Влад, чётко осознавая это, руки Косте на шею закидывает, к себе притягивая. И, если бы не Костина по истине выдающиеся реакция, то стукнулись они бы уже давно лбами, а так − стена Плотникову в помощь − хотя бы опереться по обе стороны получается. Зато Влад, явно довольный таким вот положением, коалой, не самой лёгкой, если честно, виснет на мужчине, чуть ли ноги на него не закидывая. Что происходит? Нет, Костя, конечно, хотел бы с Владом поближе познакомиться, но не в прямом же смысле. Он вообще не сразу вспоминает, что в комнате они не одни, что папа Влада, наверное, в таком же «культурном» шоке, что и сам Костя, если не в бешенстве − проверять не то, чтобы хочется, поэтому Плотников только надеется на то, что Влад знает, что делает. Может он не проснулся ещё? Или лунатизмом страдает? − Ага, в точку, парень мой, − резко, и ведь даже без стыда и зазрения совести, говорит Коноплев, не видя округлившиеся от шока глаза Кости − мстит − не иначе, только кому? Ему, наверное....Ну, сам Костя это заслужил, а вот родитель... − Парень значит..? − Плотников чувствует, как по нему, почти как лезвием ножа по ремню перед точкой, взглядом проходятся. − Вот этот? − даже как-то разочарованно бормочет Миша, а Костя почти обижается на «этот», как будто так уж плох он. Горшенёв, перестав быть истуканом, коршуном обходит парочку, тяжёлыми шагами направляясь в сторону кухни, чтобы продолжить свою тираду, которая только набирает обороты: − А чего я его раньше не видел-то? − не поворачиваясь спиной, мужчина чайник набирает, − был же какой-то там у тебя, как там его... Во, блин, − никак не может вспомнить имя бестолочи, что за сыном ухлёстывала. Да и не старается Горшенёв, оно ему не надо − не нравился всё равно ему прошлый пацан, несерьёзный, дурковатый был. − Короче, тот твой, футболист. − Пловец, − раздражённо поправляет Влад, не отлипая от Кости, и, через плечо, прямо на отца раздражённо поглядывая− тихо бесится. − Антон. Тебе же он всё равно не нравился, так что радуйся, был − да сплыл. Юморит, зараза. − Зато новый, ё-маё, приплыл, − своё недовольство Горшенёв не скрывает, наоборот, показывает, бурчит как дед (почему «как»?), чтобы всяких непонятных в этом доме не было, а ещё очень сдерживается, чтобы про имя «Антон» не пошутить. Этого Влад точно не оценит, и не то, чтобы сын и сейчас был в восторге от его допроса c пристрастием. Ну, а как иначе? Он же волнуется... Пусть и в своей манере. − Звать как? − Ой, блять… − уже понимая к чему это приведёт, цокает Коноплёв. − Да че ты, Владь? Не паспорт же я тут с него выбиваю! − Да ты и паспорт можешь... − уже тише шепчет Влад. Воспоминания ему подкидывают не самые лучшие момент в отношениях, особенно, когда приходилось знакомить с родителями. Один раз он даже собрал их вместе, о чем очень сильно пожалел... Папа Миша при любом знакомстве невольно превращался в дедушку Юру − ментовская кровь-таки просыпалась в нём как-то внезапно, и он, не церемонясь, спрашивал обо всем: о чем надо и не надо, и, когда его, казалось бы, потенциальный партнёр не выдержал, раздражённо спрашивая: «Может мне и паспорт показать?», папа Миша, грозной фигурой нависавший над несчастным нескромно выдал «давай». Влад терпел этот цирк на колёсах только ради папы Андрея, который настоял, чтобы «Мишка тоже с ним познакомился, он же отец твой, да и повод проведать будет... Хотя бы ради меня», − так ласково говорил об этом Князев, невольно манипулируя своей ролью любимого родителя, поглаживая сына по макушке. И Влад, который слишком трепетно относился к папе Андрею и его просьбам, всё же согласился, пообещав, что потерпит часок-другой. Но не сдержался. Стоило Мише на прямую сказать, мол, не нравишься ты мне, парень − Влад выпалил всё как на духу тогда, что забыл спросить, что там думает папа о его новом партнёре. Наговорил ему много гадостей, что даже стыдно стало. И в пору было расплакаться, как маленькому от смущения и злости. Масло в огонь его испорченному дню подлил и папа Андрей, который почему-то решил подбодрить уже своего бывшего мужа, чем вызвал ещё одного гневное «пап, какого черта?». Он не понимал, как Князев вообще мог жалеть отца, и, зачем он это делал, чем несказанно раздражал сына. Ему иногда казалось, что тот был чаще на стороне Миши, чем на его. «Влад, ты же обещал», − уже после ужина, идя к машине, упрекал Андрей: в голосе не было злости, скорее... Усталость? Разочарование? Или... Тоска? Коноплёв сказать наверняка не мог, но знал он одно − этот вечер расстроил всех. И, да, его бросили на следующий день. А свой оправдание за срыв перед Князевым, Коноплёв сказал только одно: «По-другому я не мог, па, прости». И вправду не мог, как бы сильно не старался, детская обида в нём играла сильнее, до боли в груди и глаз на мокром месте. Было у Миши такое уникальное свойство − уметь вывести Влада любым своим поступком. Это у него из детства пошло, когда родители ещё не ставили огромную, чернильную, и до ужаса расплывчатую точку в своих отношениях. Он предпочитал называть это «запятой», потому что даже после развода мужчины не смогли отпустить друг друга, как бы очень сильно не хотелось. Папа Миша тогда пил много, ненавидя самого себя за человеческие слабости, и, разговаривая с кем-то в совершенно пустой комнате. Сначала Влад этому не придавал значения, играя в соседней комнате с кубиками, пока Вера была в садике, и, строя башенки из них, как будто они могли отгородить его от любых бед. Но когда простые бормотания перерастали в крики, то обратить внимание пришлось. Не только ему, но и Андрею, на которого, на первый взгляд, Горшок и психовал. Первое время так думал и сам Князев, пока в один момент он понял, что Миха не на него даже смотрит, и с ужасом и недоумением спросил: «Миш, ты с кем разговариваешь?». Этого Влад в силу возраста знать не мог, и потому его детская и неокрепшая психика расценивала это как звоночек того, что в детском саду дети постарше называли «ссорой». От простых срывах на «неизвестном», папа Миша благополучно перешёл на работу − следующие пару лет коллектив группы «Король и Шут» тоже страдал, но в меньшей степени, привыкшие к закидонам Горшка, но вот Князь, будучи вторым фронтменом и автором текстов, получал полный разнос о своём творчестве: «Андро, это хуйня какая-то», «слишком по-детски», «мы, блять, такие Владу с Верой на ночь читаем, что это?». Изо дня в день, все тексты летели в мусорку, что, конечно, не могло не обижать Андрея, который помнил Миху другим: трепетно державшего его ещё совсем свеженькие тетрадки с текстами, а главное − по уши влюблённого во всё, что тот лопоухий мальчик делал. Но когда работа не может отделяться от семьи, то страдать она начинает гораздо быстрее. Теперь и дома Горшок не мог найти себе место, даже по бытовухе ссорился с Андреем, а потом, напившись после очередной ругани, приходил извиняться за все: за то, что не послушал когда-то близких людей, которые ему говорили, что наркотики его погубят; за то, что пил, потому что «черт» мельтешит перед глазами; за то, что тексты выбросил и за то, что опять поругались. И не то, чтобы это было уроком Горшку: он провоцировал, ссорился, извинился − и так по кругу, который разорвать было практически невозможно. Наверное, так выглядело колесо Сансары. Таким вот он Владу и запомнился: злым, несчастным человеком. Как там говорится? Все твои хорошие поступки перекрываются одним, плохим? Что же, похоже так и есть, ведь хорошего было много. Когда у группы был перерыв от туров, папа Миша часто играл с ним: то в солдатиков, то в пиратов − и терпел все его детские перемены настроения. В этом они были похожи, несмотря на разницу в возрасте. Ещё смотрели с Верой мультики под недовольное горшенёвское: «Дюх, и эту хрень показывают детям?», под тихий смех Андрея, лежащего у мужа под боком с «Мих, ну, время щас такое»; они ходили в зоопарк и океанариум, чтобы Вера слово «пингвин» использовала для описания животных, а не оскорбления человека, потому что услышала от папы Миши, что «Шурка пингвин недоделанный», и за что Миша получил нагоняй от Андрея; когда спать ложились, папа Миша обязательно песни пел им с Верой, а когда папа Андрей засыпал с детьми на кровати, роняя книжку со сказками, то всегда пел песенку «забытые ботинки». Они были счастливы, у них было всё. И как же это «всё» легко исчезло, как по щелчку. Это было хорошо, и оно прошло. Закончилось на злосчастном театре, который даже пагубные привычки Горшенёва смог переплюнуть. Точнее, терпение папы Андрея на этом театре закончилось. Вырываясь из омута воспоминаний, в реальность, Влад медленно начинает отпускать Плотникова из крепкого захвата. В бок нерасторопно пихает, мол, отомри, и сам ждёт, когда Костя хоть слово проронит, а то неловко даже... Он тут такой спектакль − весь в отца, грустно напоминает себе Коноплёв− закатил, а Косте расхлёбывай. − Константин Андреевич, − встрепенувшись, Костя руку протягивает мужчине, теперь имея возможность его рассмотреть поближе, хотя бы ненадолго, но руку ему не пожимают − чувство дежа вю какое-то − зато понятно, в кого Влад характером пошёл. Парень-то осторожничает прямо как отец. − Андреевич... Ммм... − Костя вопросительно на Влада смотрит, не понимая, что это значить должно, но, судя по практическим обречённому хлопку по лицу, всё не так просто. Да и не знает же Плотников, что у Миши свои загоны и тараканы даже при малейшем упоминании имени «Андрей». Тот либо оттает, либо ощетинится ещё больше. Короче, пиздец с этой семейкой. «По нам точно дурка плачет», − Влад уже побыстрее выпроводить одного из двух хочется, желательно отца, чтобы проветриться сходил. А может и самому пройтись − сейчас как никогда дома находиться не хочется. Пусть папа Миша только к утру и явился после работы, но Коноплёв стыдливо признает, что лучше бы мужчина ещё задержался там... За последние несколько лет эта мысль не покидала его светлую голову и давила на совесть так, что, казалось, по нему трамвай прошёлся: так паршиво было на душе, ведь это именно то, в чем Влад весь осознанный и неосознанный возраст его упрекал − папы Миши не было рядом тогда, когда он был очень нужен. Ему, маленькому ребёнку нужен. А может и не такому маленькому. − Ё-маё, а с рожей у тебя что? − подмечает Миша боевой раскрас. Ну, от падания на асфальт никто не застрахован, как и от родительского допроса для только недавно узнавшего Влада Кости. − А-аа.. Это... − Подрался? − в манере Влада, прерывает мужчина Костю. Яблочко от яблони, что сказать. − А ты по себе людей не суди, − саркастично вклинивается в разговор Коноплёв, супясь и руки перед собой в защитном жесте складывая. Косте даже жалко становится отца Влада, когда мужчина тут же тушуется и становится похожим на собаку побитую, стоит сыну высказаться. Не перегибает ли парень палку? Может и перегибает, но иначе он не может, и, Косте пока этого не понять. Влад злится с каждой брошенной фразой отца. Так быстро закипает его адский котёл терпения, что вот-вот он выйдет за края. Стоит ему уцепиться за слово «подрался», как его не очень сочувствующее сознание подкидывает новые картинки. Родители ведь часто дрались в последний год совместной жизни, когда ссоры достигали своего пика. Поначалу били только посуду или громили дом − всего понемногу, а потом уже дело и до кулаков дошло. Заканчивались драки все одинаково: сидя по разные стороны дивана, они зализывали собственные раны, и, если физические заживали быстро, то душевные, неприятным осадком осевшие на сердце - нет. Эти раны не затягивались, каждый раз, раскрываясь ещё шире. Из соседней комнаты Влад часто мог видеть папу Мишу, залипающего в стену после таких вот «выяснений отношений». Настолько его уничтожаенный наркотиками и алкоголем с годами мозг перестал воспринимать боль, что он стал искать её дома − не постоянно, конечно, но когда припекало особенно сильно, он уже был тут как тут. Ещё Влад видел папу Андрея, сидящего на краю ванны и просто смотрящего как течёт вода из крана. В отличие от Горшка, ему нечего было «восполнять» и потому такие вот моменты их ссор он воспринимал не как иное, как «полнейший пиздец». Влад никогда не говорил, что видел эту сторону медали их «ссор», которые давно перешли в стадию чего-то более тяжёлого. Зато Вера, которая всегда была смелее его самого − говорила. Однажды ночью, когда папа Андрей пришёл их укладывать, Вера тихо-тихо прошептала «драться - плохо, вы же поранитесь» - после чего Князев свои растерянные голубые глаза на неё уставил - стыдно было, что дети дожили до таких дней и потому, поцеловав дочку в лоб, он просто кивнул и прошептал: «не будем». На удивление, дома драки прекратились - только это было лишь затишьем перед самой бурей. − Вы знаете, я просто... Упал неудачно, - упускает детали Костя, стараясь сгладить углы в этом до ужаса странном разговоре, где отец и сын, то и дело ощущаются в ежовых рукавицах. − Это же как надо лететь, − задумавшись, Миша возвращается обратно к столу, включает электрический чайник и начинает рыскать по полкам в поисках чашек. − А тебе все вот надо знать, а? Пап, ты своими делами занимайся, − Влад сейчас очень ребёнка напоминает: хмурится, почти капризничает рядом с отцом, хотя всего с минуту назад был всего лишь «не в духе», если по-простому. И всё же не унимается, цепляет его. Миша на это ничего не говорит, находит чашки, ставит на кухонную тумбу две, а третью из рук не выпускает − вертит её с интересом неподдельным, как будто на её дне пытается отыскать что-то. − С сахаром? − Горшенёв глаза на Влада поднимает, он тоже попыток не теряет. − Без, − даже как-то слишком равнодушно отвечает сын. Совсем у него не получается держать обладание даже в быту, подмечает Костя, вспоминая как Влад отзывался об отце вчера, а на душе кошки скребут, такой уж Костя человек − сопереживает. − А в детстве с сахаром любил, − грустно улыбается Миша, отчего морщинки на его лице проявляются очень ясно, − по три ложки просил... − А ты помнишь, что ли? Интересно, в перерыве между запоем или приходом? Мм? − снова упрекает Влад отца, окончательно срываясь, − не надо вот этого, пап, − жалобно добавляет, отворачиваясь, чтобы за телефоном сходить. Сейчас папе Андрею бы позвонить, чтобы успокоиться − у него это лучше всех получается. Поначалу это кажется даже забавным − смотреть как Влад, словно уж на сковороде, из кожи вон лезет, чтобы что-то саркастичное из себя выдавить, но стоило заметить насколько подавленным ставился Коноплёв с каждым вопросом, то всё веселье стремительно исчезает, и на его место приходит непонимание. Вопросы-то у Миши вполне простые, ничего такого, чтобы могло обидеть − по крайней мере его, Костю. − Блять... − стукает по столу Горшенёв. Он яростно разрывает пакетики с чаем и неосторожно заливает все чашки горячей водой, обжигаясь по итогу. Несчастная сахарница, ставшая невольной жертвой гнева Миши, тоже неустойчиво приземляется на стол, шатается − прямо как нервы всех в этом доме. − Ну, чего уставился? Привыкай, раз уж теперь с Владосом по углам зажимаешься. − Да мы не вместе, Михаил…? − Юрьевич, − он очень агрессивно сахар в чае помешивает и тут же голову вскидывает, поняв, что только что сказал Плотников, − в смысле «не вместе»? Ты только не говори, что из тех, кто чисто в кровати покувыркаться − и всё, я такой хуйни не терплю, это же пиздец, − гнев на милость Михаил Юрьевич менять не собирается. − Да нет же... − как тут объяснить так, чтобы совсем уж идиотом не показаться... И, стойте, Михаил Юрьевич?.. В голове у Кости что-то щёлкает, а может ли?.. − А вы... Михаил Юрьевич... Горшенёв? То есть, Горшок? − делает попытку Костя, кажется, понимая, почему отец Влада ему кого-то напоминает. − Я, я. Ого. Костя глаза от шока пучит. Ему трудно было признать в этом человеке и по ныне известного Горшка – на свои сорок пять он не выглядел, став тенью своего прошлого яркого «я»: седина, морщины и совсем уж замученный вид не вязались с тем бессмертным образом человека, который в своё время перевернул музыку вместе с группой «Король и Шут», которую, к слову говоря, он распустил через несколько лет после уходу Князя – на его месте появился «Северный Флот». Костя знал, что Горшок давно ушёл с головой в «Тодда», но после многих лет затишья, когда тур подошёл к концу, он то и дело был на слуху со своим новым проектом, название которого все ещё держится в секрете. Собственно, на этом все – за ненадобностью давать концерты, Михаил Горшенёв стал постепенно пропадать из поля зрения журналистов, засев в своём спасительном, после ухода Андрея, театре. Увидеть сейчас его для Кости было очень неожиданно, ещё и при таких обстоятельствах – зато теперь Плотников начинает понимать, почему же Влад имеет «некоторые» претензии к отцу – Горшок будучи человеком хоть и добродушным – в это Плотников уверен на сто процентов – всё равно имел очень губящие привычки, и, если тягу к алкоголю разделяла с ним большая часть группы, то тягу к наркотикам, мужчина камнем тяжёлым тянул на себе сам, не признавая, что проблемы у него есть. Была, если точнее говорить – сейчас Горшок в завязке от всего, последние лет пять так точно. Костя тяжело себе представляет, что должно быть чувствовали маленькие Влад и Вера с таким родителем. В противовес ему всегда вспоминались его собственные, которые холили и может даже слишком лелеяли своего единственного сына, и при нем редко ругались, стараясь ребёнка отгородить от склок. Да, идиллия в семье – это что-то данное не иначе, как свыше – и даже в его семье такой не было, а что творилось у Влада – представить страшно. У Кости ком в горле стоит: он почему-то себе активно представляет сцену из постановки, которую он ставил ещё в университете – хотел попробовать и воплотить её так, чтобы за душу брало. Не вышло, если честно, её разнесли в пух и прах, но от этого она не стала «позором» для Плотникова, совсем наоборот – она сподвигла его работать ещё кропотливее, пусть и над другой выпускной работой, чтобы в итоге создать алмаз. Но ту сценку, про маленькую семью из небольшого городка в Германии он помнил всегда, в общих чертах, конечно, но помнил. В ней тоже было два ребёнка, которые в конце концов остались одни в большом мире – не в прямом смысле, они довольствовались родителями, которые запивали любое горе и радость стаканом дешёвого виски – и от того, они, дети, ощущали себя самыми несчастными созданиями во вселенной. Их мир рушился на глазах, но в силу возраста поделать ничего не могли – единственным спасением стали они сами, друг для друга. Чем закончилась эта история? Костя помнил смутно и знал только одно – он хотел, чтобы клишированное «долго и счастливо» обязательно ворвалось в эту историю, хотя, возможно, поэтому её и раскритиковали, ведь так не бывает, говорили ему… Долго и счастливо. К чему это Плотников вообще вспомнил – смог ли Влад найти своё «спасение»? Может, в лице Веры или второго родителя? Или же парень тянул груз семейных проблем, полагаясь только на себя? Он ловит себя на мысли, что додумывать или приукрашать жизнь семьи Влада смысла не имеет – Плотников лишь видит то, что происходит сейчас, и это его очень сильно печалит, ведь он уже переживает за совсем неизвестную ему семью и надеется, что они простят эту его навязчивость. Костя, правда, так много хочет знать. Он хочет узнать Влада поближе – раз так они познакомились, при до ужаса смешных и абсурдных обстоятельствах, то надо брать от этого всё. Он хочет узнать эту семью – Веру, Михаила Горшенева и Андрея… Князева, получается? Плотников не был уверен, что это так, но вспоминая какие-то моменты с Владом, он действительно припоминает, что он образно похож больше на него, чем на Горшка (с кем поведёшься, как говорится) – да и других Андреев рядом с Мишей никогда не было. Зато пазл складывается сам собой: и почему Князева в группе больше нет, и, почему в семье нет Горшенёва – они свои дорожки стали топтать в другие стороны, и, к сожалению, детям в таких ситуациях приходится идти по одной из них. – Ну, ничего себе… Вы, извините, не узнал вас… Богатым будете, – бормочет Костя, понимая, что это звучит как нельзя странно – ну, они и так богатые... – Хреново выгляжу, значит, раз уже не узнают… – с тем же раздражением, Горшок отставляет от себя чашку и в окно залипает. В его голове сейчас бушует ураган, а сердце, и без того уставшее, ноет. Горшку эти ссоры с Владом осточертели, по-другому не скажешь – стоит Мише хотя бы попытаться наладить связь с сыном, как тут же всё идёт наперекосяк. – Да нет, что вы! – Костя не знает даже, как выкрутиться из этой ситуации, он же сейчас с дуру точно глупостей наговорит– а он наговорит. – У меня память на лица плохая! Так что не переживайте, вы хорошо выглядите в свои шестьдесят! – Ну, да… – неожиданно зловеще протягивает последнее «да» Горшенёв, от окна не отрываясь, – только мне сорок пять. И тут Плотников бледнее поганки становится – он же помнит, сколько ему лет... – ещё немного, и его, пока слабо выраженные морщины на лбу, дадут о себе знать – он сегодня только и делает, что удивляется... Стыдоба, стыдобище, Константин Андреевич. – Я… Я, наверное, отойду ненадолго, Михаил Юрьевич, – ему бы и вправду выйти сейчас, переварить все, что произошло и как следует, прокричаться где-нибудь в уборной – настолько смущение его пробирало в этот момент. А ещё Влада проверить стоит – и получив, какой-то невнятное «ты смотри, уже как у себя дома» от Миши, Костя выходит в коридор. Искать долго не приходится – дверь входная, слегка приоткрытая, выдаёт Коноплёва быстро: он сидит на лестничной площадке, прямо на холодном бетоне, крепко сжимая свой телефон в руке, явно выжидая гудки – звонит кому-то. Плотникову точно уйти стоит… И он было хотел развернуться, как вдруг жалобный и почти плаксивый голос Влада замереть заставляет, остаться. Его сейчас одолевают смутные сомнения, а нужен ли он здесь? Костя же личные границы никогда так не нарушал, а за сегодня это уже второй раз – может и вправду головой так сильно ударился, раз против самого себя идёт, уступая месту ребячливому и лезущему, куда не просят, Костику. Однако в нём играет не просто детское любопытство, нет. В нем человек сопереживающий, человек неравнодушный беснуется.

☎☎☎

– Па, привет, – с волнением в голосе сипит Влад, подавляя в себе всхлипы, получается у него это хорошо, – ты прости, что звоню… Занят? – Здоров, Владь! – Бодрость в голосе Андрея заряжает и Владу кажется, что его настроение передаётся даже через трубку телефона – так тепло на душе становится, – У нас перерыв, так что ты вовремя! – Класс, – Влад несказанно рад, что папу он не потревожил, неловко его отвлекать, – Я… Это… Пап, жду тебя очень. В трубке тишина повисает. – Владь, чего-то случилось? – на другом конце провода слышится возня какая-то – Андрей явно решает присесть, предчувствуя, что разговор будет долгим. А Коноплев не знает как сказать – жаловаться хочется меньше всего, особенно за то, что сам на папу Мишу взъелся – они же столько раз разговаривали об этом, столько раз папа Андрей просил его быть спокойнее, быть… Добрее к отцу. Поэтому стыдно. Очень. Он снова себя как ребёнок повёл. – С папой поругался, – Влад глаза на пол опускает, рассматривая свои тапки домашние, в которых выскочил за дверь. – Так уж поругался? – Влад уверен, что отец в своей любимой манере бровь изгибает, не забыв улыбнуться. – Ну, нет… Хотя… Блин, он невыносим, – тяжело вздыхая, Влад поудобнее телефон берет, – Пришёл с работы и стал Костю допрашивать – я никак не пойму, ему заняться нечем, па? Опять своё «а раньше» завёл, да с таким видом, будто я у него баклажку пива забрал! Как ребёнок! Андрей в трубку смеётся по-доброму, привык уже к такому вот сыну – такому же «ребёнку», как и бывший муж – его всегда окружал этот детский сад неподходящих по возрасту «детей», хотя и сам Князев в этом плане был не лучше – просто Андрей был ребёнком ситуативным, ребячливым и задорным. В то время, как Миша и Влад – обиженными. – Это же Миха, кнопка. В своей манере, но заботиться – сначала в штыки все воспринимает, но как отпустит его, так он оттает. Ты же помнишь, когда мы в 2004 году в Ангарске ездили? Когда я руку в поезде в щеми разнёс? Так вот, Мишка поначалу тоже же в штыки все воспринимал – и орал, и в больницу даже не приходил, а как выписали меня – как подменили, там же и «Дюх, давай сумку понесу» и «Андро, бля, стой, щас дверь открою». Ну, цирк был. Помнит, конечно. Смутно, в силу возраста, но помнит. Так тогда испугался, когда встречал родителей вместе с бабушкой Надей и дедушкой Сережей, и, завидев родителей очень-очень рано утром, – порядка пяти утра – идущих под руку из поезда, тут же ринулся к ним, ведь обнять хотелось обоих неимоверно. Тогда это были воспоминания о светлом. – Ему… Знаешь, не хватает нас с тобой, и, может я прозвучу банально, но, думаю, он о многом жалеет, понимаешь? Он очень старается исправить то, что ещё можно… И, к слову, что за Костя? Ха-ха. Влад даже забывает, что оставил Костю на растерзание папе Миши. Действительно, а что за Костя-то? Случайный прохожий, ставший невольным свидетелем его семейной драмы? Симпатичная морда, вынужденная сейчас врать в три короба, только потому что ему, Владу, взбрело в голову отцу нервы потрепать? Человек, который всего час назад как-то уж очень близко соприкасался с ним? Щёки Влада снова румянцем покрываются, а уши предательски гореть начинают, вспоминая утреннюю картинку, которая и подвигла его на безумие с «это мой парень». – Долгая история, если честно, я тебе при встрече все обязательно расскажу, обещаю. Ты только себе ничего не придумывай, а то я тебе знаю, па! – Ха-ха. Судя по допросу – там все серьёзно! Ну, смотри, делов с этим «Костей» не наворотите, чтобы мне не пришлось потом к Михе на работу таблетки таскать. Коноплев тактично пропускает тот факт, что папа Андрей даже сейчас умудряется заботится о папе Мише – ну что за человек? Он его, наверное, никогда понять не сможет: откуда столько терпения, откуда столько прощения, откуда столько… Любви? Зависимости? Он таким всегда был. Иногда Владу кажется, что Мишу он любит больше, чем его или Верю. И времени ему он больше выделяет... – Владь? – М-м? – Дай Михе шанс, он так старается ради тебя и Веры… Хрен там со мной, вы же у нас одни. – А есть смысл ради него что-то делать? – вырывается у Коноплева. – Это уже ты сам себе скажи, заставить я же тебя не могу, так, только на мозги покапать, – Андрей снова хихикает почти по-детски. – А ты шанс дашь? ☎☎☎ Плотников, который уши грел с самого начала разговора, всё-таки мысленную оплеуху себе даёт – нечего тут стоять, он уже и так лишнего услышал, и, стоит мужчине попытаться отовраться от косяка дверного, как за плечо его хватает Михаил Юрьевич, удерживая на месте под тихое «да тихо ты, ё-маё, услышит же». Так и стоят они как два идиота, головы высунув за проем и подслушивают. Детский сад. И, если Костя теперь в попытке поддержать Горшенёва остаётся, то сам Миша, ощущавший каждое слово сына, как камнем по голове, остаётся, чтобы понять и услышать то, чего он мог бы никогда не узнать – о том, что Влад, что Андрей (если удастся расслышать хоть что-то) чувствуют.

☎☎☎

– А ты шанс дашь? – Э-э, ты стрелки не переводи – это тебе он по документам папаша! А я всё – птица свободного полёта! «Тогда уж перелётная», – думается Владу – такие всегда возвращаются. – Да какой из него отец… Я тебя вот никогда не пойму, па, ты не обижайся, но… Тебе вот оно это все надо? Жизнь с чистого листа началась, ну… Разве это не то, чего ты хотел? Эх, Влад. Листы белые, но почерк тот же. Миха ком тяжёлый сглатывает – слова сына по сердцу и без того шальному, больному режут без ножа. Он и раньше слышал от Влада фразы колкие, которые задеть за живое могли легко, но почему-то именно это «да какой из него отец» било без предупреждения. Горшок и вправду боится, что сын в лицо ему это скажет однажды и тогда уже ему никакая скорая не поможет. Ему вообще никто не поможет, ведь такими темпами он останется один, никому ненужный и забытый. Горшенёв очень боится и одновременно жаждет узнать, что же Андрей скажет – сами они поговорить никак не могли, у Горшка терпение раньше времени заканчивалось, а Князеву просто нервы свои жалко – вот и бегали друг от друга годами, одними только многозначительными взглядами перекидываясь, а стоило ближе подойти, как терялся Миша в своих эмоциях – и рад был, что Андрей даже после развода далеко не ушёл, все заходил к нему, чтобы проведать, прихватив с собой всех: Влада, Верку и даже крысок своих – собаками у Михи язык не поворачивался их назвать. И если трое последних от этой идее были в восторге, то Влад как будто само Мишино существование презирал – тут Горшок, конечно, утрирует, но к истине близок – только помимо «презрения», Коноплев испытывал ещё бурю эмоций, которую показать было страшно – здесь и волнение, и обида. Здесь надежда, рука об руку с которой шло и отрицание – «не смогут они снова вместе быть», «не бросит папа пить и шныряться», «не откажутся родители от своих идей», «не смогу я простить». Что-то похожее испытывал и сам Мишка – он своего рода обратная стороны медали, прогнившая и заржавевшая. В Горшке тоже плескалась обида – на семью, на весь мир, на себя, была ли она обоснованная? Когда-то Миша думал, что да, что весь мир против него ополчился. Обида не одна выступала, перемешенная с огромным чувством вины, она все визиты Андрея на нет списывала – морозился Горшок, послать мог куда подальше, но прогнать не в силах был – Князь не уходил почему-то, хотя давно пора, и потому долгое время Миха только и делал, что клыки, да когти показывал, но только за всеми этими острыми как бритва «инструментами» Горшок страх свой прятал – он боялся ранить ещё сильнее, чем сейчас; он боялся снова вернуться к той пропасти, в которую реками лился спирт и тоннами ссыпался хмурый. Он боялся тогда, боится и сейчас – пусть и не употребляет он уже лет пять-шесть как ничего, но он и после дел наворотил не мало… – Может и не то, я до сих пор не знаю, что правильно, а что нет – а как иначе? Все равно никогда не узнаем. Я, когда на развод подавал, думал много – о себе, о тебе, о Вере, о Михе – что будет с нами в итоге, и, знаешь? Пришёл к тому, что так будет лучше для всех, но так ли это? Тебе вот лучше стало, Владь? А Вере? Не стало. Паршиво на душе было. Но каждый раз, когда так и было – Влад с одной повзрослевшей мыслью сталкивался – папе Андрею-то и вправду лучше тогда было – любимым делом продолжал заниматься, светился весь, будто его полностью севшая батарейка тут же зарядилась. Может это было и эгоистично, но папа Андрей в кое-то веке сделал что-то сделал для себя – не сразу, конечно. Даже разведясь, у Князева все ещё была с Горшком одна на двоих лодка – группа. Для Влада в целом была странна идея того, что папа не ушёл и из группы сразу, он как будто не был готов принять одну простую вещь – им с Мишей придётся попрощаться. Попрощаться с домом, с семьёй, с работой – и только тогда жизнь той самой батарейки продлиться. Но, знаете, как и наполнилась энергией та батарея, так и быстро она её растеряла, обратно потянулась к тому, кого она заряжала – и вот этого понять Влад снова не мог. Неужели настолько глубокая связь была между родителями, что даже самые тяжёлые времена оказались для них лишь небольшим препятствием? В детстве ему казалось, что развод – это точка не возврата, так и в школе говорили сверстники, чьи родители даже видеть друг друга не могли, а его… Сумасшедшие мазохисты, не иначе. – А то, что с чистого листа начал… Это так, черновик, Владь. Черновик? Вот так легко Князь теперь говорит об этом – об уходе из группы, о разводе, о своей жизни, и это показывает его человеком готовым ко многому, готовым прощать, готовым падать на самое дно, снова подниматься вверх. Сможет ли Влад однажды махнуть рукой и назвать свою жизнь всего лишь бумажкой? Он не знает наверняка. Влад всё думает о том, как же изменились его родители – как сильно их заставила измениться новая жизнь – стать мудрее, проще… Или это только ему так кажется? Сердцем Влад ощущает перемены, но головой не хочет. Как баран упёрся в стену своего маленького замка, которым отгородился от всех – и всё. Он правда ощущает перемены. Даже у папы Миши всё меняется – он же видит, черт возьми, видит все его изменения – новую жизнь, новую работу – это всё идёт уже немолодому Горшку на пользу. Ещё Влад видит его сожаления, видит его уязвимости и страхи, но не может их принять – у него в голове почему-то до сих пор стоят картинки из прошлого, когда Миша только и делал, что разрушал себя наркотиками и алкоголем, а затем и всех вокруг и, его, Влада, не обошло стороной. Но ведь не только в этой чертовой зависимости было… Коноплёв отчётливо помнит, что Горшок и вправду бросить старался, после развода с Андреем так тем более задумался над своим здоровьем, даже был на пике своих сил после, и, казалось, что все может вернуться на круги своя – наверное, даже сами родители в это верили, ведь до последнего жили вместе, пытались быть семьёй… Но это было невозможно. След неизгладимый все равно оставили Мишкины закадычные «друзья» – всю злость, обиду и боль собрали в себе и стали выплёскивать в одно единственное русло – раз в семью нельзя, так значит в работу можно – единственное, что у них осталось общее с Андреем, пока в кармане у каждого жёг грудь паспорт со штампом о разводе. Когда поступило предложение играть несчастного, как часто говорил Князев, Тодда, все стало ещё хуже. Андрей в итоге и из группы ушёл – молча, со своими обидами, со своими переживаниями, со своими идеалами. Миша же снова запил – ненадолго, но запил. А сам Влад даже как-то облегчённо вздохнул, – «наконец-то это закончилось», – была его первая мысль, пока по голове не ударило осознание того, что «закончилось» все: ссоры, драки, споры о том какая песня будет в новом альбоме и кто её будет исполнять – закончилось всё плохое. Но и хорошего не стало – закончились совместные посиделки за телевизором, бесоёбство Андрея и Миши, поездки к бабушкам и дедушкам… Детство, получается, закончилось. Оно давно подошло к концу, если так подумать, но именно тогда, когда Князев на следующие два года исчезнет из жизни Миши, а Миша исчезнет из его, оставив на прощанье не самое приятное интервью – вот тогда это стало концом. Конец для надежды, живущей в сердце ещё тогда маленького Влада. Но стал ли это конец для Андрея и Миши? О, нет. Совсем нет. Через два года у Миши случился инфаркт и тут же Князь после слова «конец» поставил запятую, а не точку – прибежал мигом в больницу раз, два, три и постепенно оттаял, за что Влад, честно, был готов прибить его. Ёкнуло ли у него что-то в тот момент, когда папа Андрей вдруг стал забегать в их старый дом? Когда стал просить и их с Верой иногда к Мишке заглядывать? Да, угасшая надежда кричала о том, что может быть все поменяется, но головой горячей тот одёргивал себя. Он не хотел снова обжечься. – Влад? – молчание сына угнетает. – А… – задумчиво тянет Влад, потерявшийся в собственных мыслях. – Па, я не знаю, лучше или нет… В одном ты прав, это уже неважно, все это неважно… Да и исправлять нечего, все давно похерено, – голос Коноплева даёт петуха, – он все похерил… – Не вини Мишку во всех грехах… Я тоже не святой, знаешь? Нервы ему потрепал в своё время знатно… – теперь уже точно может сказать Князев, признаться себе, что наворотил дел. – Так что не трави всех собак на него, он как лучше хочет… – теперь и Андрей в свои мысли погружается. Неужели и вправду нечего исправлять? Неужели они все проебали? Эта мысль его пугала до ужаса, заставляя собственный телефон сжимать крепче. Да, они развелись десять лет назад, они оставили друг другу неизгладимые раны, которые и по сей день ноющей болью отзываются. Но ведь для чего-то Князев все ещё возвращается в эту квартиру, для чего-то приходит к Михе, пусть тот и не всегда был рад его видеть, но он же не отталкивает его, Андрея? Это же что-то значит… Андрей бы назвал «это» романтичными «ошмётками» былой любви. Миша бы сказал, что «это» надежда, а Влад… Он бы назвал «это» зависимостью. – «Как лучше» надо было раньше. Я же помню, что он даже бросил эту хрень свою, так что же вдруг изменилось? Да и к чему все эти «я в завязке» нужны были, если он забухал после вашего развода. Ещё и клюнуло его в театр пойти и вы вообще разругались… Как так, па? Все равно пришли к одному итогу, ну. – Слушай, вот мы вместе с ним с шестнадцати лет… Я знал, что его эта дрянь рано или поздно отпустит, надеялся. И оно же отпустило, только вот побочка же от всего есть – раздражение и прочая хуйня никуда не делась, а мы ещё и работали вместе… Это была наша самая большая ошибка, мне надо было уйти из группы ещё раньше… Может тогда бы он не ненавидел меня настолько… А я бы этого его «Тодда» принял, может даже и срослось у нас… И развода бы не было. Так грустно и паршиво на душе становится от того, с каким трепетом об этом говорит Андрей. Как будто жалеет очень, что всё у них по пизде пошло. Князь и Горшок друг без друга как взлетали так, и падали и, может быть, Коноплев был бы рад их воссоединению, но его детская обида пресекает всё. Он хочет видеть родителей счастливыми, но он боится, что это просто зависимость, и что они снова будут счастливы, но не друг с другом. Он хочет, чтобы папа Миша снова стал ему близким человеком, но он боится подпустить слишком близко – к себе, к ним. Он в глубине души радуется, что родители могут говорить и быть рядом, но он также, в уголке самой потаённой комнаты, ненавидит эту мысль, потому что помнит, что когда они были вместе в последний раз – то не были такими уж счастливым. Ему остаётся только переваривать слова Андрея и прислушиваться к своему сердцу, которое теперь тоже ноет. Он правда не знает, как себя вести, кому верить, кого прощать и на кого злиться – Владу ещё предстоит в этом разобраться. – Да ты-то причём, па… – на другом конце провода слышно, как зовут Князева, намекая, что пора сворачивать их базар – прощаться не хотелось – хотелось говорить, говорить и ещё раз говорить, чтобы наконец-то прийти к гармонии с самим с собой, чтобы наконец-то понять для себя, как ему с папой Мишей быть дальше… Как с ним сосуществовать. Он для себя понимает, что не удовлетворён разговором сполна. Ему больше времени нужно, но сейчас его нет и это не может не разочаровывать. – Ай, ладно, тебя там обыскались, наверное… – Да куда они от меня денутся? – Па, – прерывает Влад, его крупная дрожь пробивает то ли от холода, то ли от тяжести мыслей. – Чего? – Люблю тебя, очень… – странное ощущение, что он так давно не говорил этого Князю, не покидает его. А папе Мише? Даже не вспомнить… – Давай мы потом поговорим об этом, лады? – Как быстро ты от темы сбегаешь, – грустно смеётся Андрей, – и я тебя люблю… Андрей для себя помечает, что к этому разговору они ещё вернутся обязательно – им это нужно. – Пока-пока, группе привет! – Передам! А ты Вере, да и Мишке… Ну, тоже привет передавай, что ли… Если язык не отсохнет. Влад бы оскорбился, честно, но как на этого старичка можно злиться? Хотя иногда хочется, за многое. Не одному же Горшку получать. – И ему привет, – внезапно раздаётся голос папы Миши за спиной. Влад от испуга звонок сбрасывает, поворачивается, хочет выдать сначала что-то озлобленное, но тут же тушуется, замечая два до смешного похожих силуэта – они оба почти повисли на дверном косяке, выглядывая из-за приоткрытой двери – и смотрели даже одинаково – с тоской и жалостью, как кажется Владу. Ему рассмеяться с этого хочется, но сдерживает себя. Все же выдаёт фразу, которую почти обронил вначале, только не получается уже злобно, Костя с папой его больше забавляют: – Сам ему позвонишь и скажешь, – не злобно, но резко выдаёт Влад, – если совести хватит. И Миша тушуется, зная, что нихрена он не позвонит Андрею, у него кишка тонка, он боится. Надо же, где Миша и где «боится»? Горшок недовольно поджимает губы и «я пойду» бормочет, зная, что сын вряд ли передаст хоть малейшую весточку, и ему трудно признаться, но по бывшему мужу Миша безумно соскучился. По задорному голосу, глазам голубым и всем этим причудливым выкрутасам. Он соскучился по Князю, но сказать никому не может. Дверь со скрипом закрывается и теперь Костя, раздосадованный поведением Влада, нерешительно спрашивает: – Не жалко тебе его?.. Но Коноплёв не настроен разговаривать. – Какое это имеет значение? Не говори, так будто знаешь меня, мы знакомы сколько? Меньше суток? А ты уже решил, что можно лезть? – рявкает он. – Меньше чем за сутки стал парнем, уже прогресс, – Костя углы сгладить пытается – улыбается, улавливая настроение Влада. Он с ним ссорится не хочет, только помочь. Как? Сказать наверняка не может, но хочет. – Извини за это, я глупость ляпнул… И тебе пора… Если голова болит, в больницу сходи или ещё куда-то ещё. Костя действительно уходит – даже с Михаил Юрьевичем не прощается, тот кажется максимально не в состоянии поговорить и лишь тоскливо провожает взглядом недавно гостя – жалкое зрелище. ☎☎☎ Костя так и не уехал, как планировал изначально. В больницу действительно сходил, и врач настоятельно рекомендовал ему остаться хотя бы на неделю – и кто Плотников, такой, чтобы отказывать? Причина же веская, как никак. Но она не одна. Он все никак не может из головы выкинуть Влада и его семью – все думал о том, чтобы прийти к Коноплеву и попытаться поговорить с ним – не о родителях, а о том, что зацепил он его, Костю. Да так зацепил, что даже сниться начал – от этого Плотников просыпался в холодном поту, потому что навязчивый образа парня из головы многострадальной не выходил – это все муки совести, рассуждает Костя. Или простая влюблённость – ну, знаете, почти как с первого взгляда, только здесь с первого кирпича. Не знает только Костя, что не один он такой, ведь Влад тоже думает. Много думает о Плотникове, сидя на диване, в ванной, на лавочке в парке, норовясь головой побиться обо что-нибудь потверже, чтобы с мыслями собраться и понять, почему же так зацепил его этот дуралей. Ещё Коноплеву снова стыдно – почему это чувство стало последовать его так часто? – что на Костю ещё разозлился, он ведь и вправду как лучше хотел. Может это с ним, Владом, что-то не так? Все пытаются ему помочь, а он, в своей скорлупе скрыться пытается, никому не даёт протиснуться, лишь приоткрывая то, что уже треснуло. Так проходят два дня – и в пятницу Плотников всё-таки приходит. На удивление он встречает Влада, стоящего прямо возле какой-то машины, багажник которой настежь открыт. – Опять потерялся? – заметив мужчину, пытается пошутить Коноплев. – Похоже, что да, – подыгрывает Костя. – У врача был? – Был, сказал, что сотрясение. Я здесь ещё несколько дней, – он спокойно пожимает плечами, как-то по-доброму улыбаясь. Как будто не ему кирпичом чуть не пробили башку. – Прости… – Да мы же за это уже говорили, я не злюсь! Цел? Цел. Здоров? Через несколько дней на все сто процентов! Это мне надо извиниться… Не надо было лезть во все это, ты прав. – Нет, спасибо, что тебе не все равно, – признает Коноплев. – И всё-таки, хочу извиниться должным образом – приглашаю в одно прекрасное место. И обещаю, что понравится. – Чё, прямо сейчас? Сегодня папа приезжает… – Ненадолго, – уверяет мужчина и Влад даже слишком быстро соглашается. Он не знает, что придумал Костя и какое-такое «прекрасное» место его ждёт, но ему до ужаса любопытно. Давненько у него не было таких сюрпризов и он, ощущая снова себя ребёнком, ведётся на это. ☎☎☎ – Гончарная? – скептически приподнимает бровь Коноплёв. – Банально? – Нет, я просто никогда не был здесь… – Влад неуверенно топчется на месте, не зная, как быть – он был готов ко многому: кино, кафе, парк, но мастерская? Он же и не умеет толком ничего… И что ему тут делать?.. – Тем лучше! Пойдём же, – даже как-то слишком громко восклицает Костя, затем протягивает руку в приглашающем жесте, ладонью вверх в надежде, что Коноплев обязательно за неё ухватиться: он уже по глазам видит, как теряется в своей неуверенности парень, и, потому сейчас важно показать, доказать Владу, что бояться нечего, – я научу, – теперь уже тише, чтобы только Влад его услышал, только для его ушей и ничьих других. – Может всё-таки парк? – Нет, – настаивает Плотников, – сделаешь подарок кому-нибудь, Вере, например. – Кирпич? – в глазах карих вновь прозорливая искринка появляется, а заслышав имя сестры – сдаётся, доверяется и осторожно обхватывает более крупную ладонь. – Можно и кирпич, – смеётся Костя, открытая дверь в помещение. Запах глины – первое, что бьёт наотмашь посетителей, которые совсем не привыкли к такому необычному, кружащему голову запаху – Влад среди них. Небольшая комнатка с одной девушкой-администратором встречает их радушно – несмотря на скромность помещения, оно окутывает своей простотой, успокаивая, а девушка, на которой мягкий зелёный кашемировый свитер и лаконичный чёрный фартук, на котором красуется бейдж с прекрасным именем «Валери», вызывает только неподдельное восхищение – так хорошо она вписывается в это глиняное царство. Владу нравится тут. С первой секунды нравится, потому что это для него впервые – он привык к шуму, он привык к разгильдяйству и гулу, но здесь – среди посуды, фигурок. – тихо, как будто огромный купол ограждает это место от суеты города. Так что, да, ему нравится. И от Кости это не ускользает: он в голове танец победный танцует, ведь не ошибся – рано, конечно, судить, ведь они только зашли, но это уже для Плотникова кое-что. Он и сам тут впервые – конкретно в этой мастерской. Лишь слышал о ней много раз, все желая сходить хотя бы разок – и вот шанс такой ему предоставили. Плотников поближе подходит к стойке, называя фамилию – он заранее позвонил сюда и договорился – побоялся, что придут, а мест не будет, вот и подстраховался. Чудесная Валери кивает, подтверждая бронь и встаёт со своего места, прося пройти за ней – лишь на секунду она свой взгляд пронзающий бросает на Костю, на Влада, а затем чуть ниже, после чего её губы трогает ласковая улыбка – точно, они же за руки держатся до сих пор… Влад её взгляд пропускает – он все головой из стороны в сторону вертит и рассматривает заворожённо все пространство вокруг – в нем детский восторг плещет. Ребёнок, настоящий ребёнок. – Спасибо, – кротко кивает Плотников, когда они проходят чуть дальше – в саму мастерскую, где светлое помещение в себе целую сказку хранит: и круги гончарные по центру, четыре штуки; и стеллажи прозрачные, тонкие с работами, похоже, прошлых мастеров – они все стенки подпирают, кроме одного – он стоит посередине, разделяя стол для росписи и круги для удобства; собственно, и стол тот самый с огромным количеством красок усеянный – у Влада приятная ассоциация возникает сразу: как будто у папы Андрея дома, там тоже своего рода мастерская – только для художника. – Нравится? – Ага… Зачётное место… – Коноплёв все не может слова подобрать. – Тогда фартук бери и пойдём. – А что делать? – Для начала сядь поудобнее, – он аккуратно, но с усилием усаживает Влада на стульчик поближе к кругу, – и за локтями следи, – Плотников обхватывает парня за предплечья, укладывая их на тазик, – тебе так будет удобнее центровать глину. – Центровать? – Видишь, какая она неровная? – он показывает кусок глины и кладёт её в центр диска, – нам нужно привести её в пригодный для лепки вид, то есть, будем центровать, – Костя садится рядом, смачивает свои руки, ожидая, когда Коноплев сделает тоже самое и он, как послушный, а главное заинтересованный «мальчик» делает то же самое. – Смотри, я буду руки твои вести, – Плотников подсаживается ближе и на контрасте холодных от воды и глины рук, он кажется невероятно тёплым. Владу это очень нравится, – глине нужно усилие, – они обхватывают глину, как будто пытаются двумя руками скрыть свечу от ветра, и Коноплев очень чётко ощущает чужие руки поверх своих – под таким нажимом глина и вправду размякает, а стоит приподнять руки повыше, как та начинает набирать объёмы. Это чарует. И это успокаивает. Точно также как и мужской голос рядом с ухом. В какой-то момент, Влад и сам не замечает, как руки его постепенно слабеют, теряя связь с реальностью: они лишь невесомо парят, перепачканные и мокрые, рядом с Костиными, который с энтузиазмом рассказывает каждую деталь. Влад голову поднимает наверх, встречая перед собой профиль Кости – он в его сторону не поворачивается, заворожённый процессом лепки, в то время как Влад заворожён своим «учителем» в этом нелёгком деле. Он сидит у него под боком и, действительно, как котёнок, который внезапно почувствовал себя в безопасности, и открыто пялится, не иначе, на Плотникова. На его линию челюсти мощную; на щетину недельную, подмечая среди тёмных коротких волосков родинку; на ресницы тёмные; на губы, которые смыкаются лишь на секунду, чтобы дух перевести, а затем снова продолжают двигаться – щеки невольно гореть стыдливым пламенем начинают. Костя красив. Это Влад только сейчас почему-то подмечает – ему не было это так важно. Костя красив не только внешне, но и внутренне. Влад не может перестать смотреть, как мужчина перед ним по-другому раскрывается – как руки жилистые нежно-нежно глину обхватывают, потому что он внезапно свои убирает, как голос бархатный, рассказывает то, что нравится, то, что интересно – все это делают Костю невероятно красивым человеком. – И, когда… Влад? – А… Д-да! – Устал? – Не, просто у тебя как-то лучше получается… – Давай что-нибудь простое сделаем, – Костя подвигается ещё ближе, почти вплотную, чтобы рядом быть, помочь. Чужие руки снова поверх его ложатся – Владу теперь они кажутся на своём месте, такими правильными. Ему всегда казалось, что у него ладони крупные, но сейчас в голову мысль лезут всякие, что, вот, у Кости они крупнее, да так, что его собственные способны обхватить целиком. Ему это нравится. Правда нравится только до тех пор, пока они вместе все делают. Плотников, ну, джентльмен херов, напоминает, что Влад мальчик уже большой и потому сам обязан сделать свою первую кружку или тарелочку. И стоит Косте отпустить, как Коноплев теряется, изрядно пачкается в глине и бурчит под тихий смех мужчины. В конце концов у него выходит сделать целых три вещички: две чашки и тарелочку. Вере и – да, да, он все же подумал, что это было бы справедливо – Мише по чашке, Андрею – небольшую тарелку. Косте тоже откладывает фигурку, очень кривую, правда, но с собой не забирает, как и остальные – им ещё предстоит подсохнуть. Показывать даже самый мизерный кусочек своих стараний парень не хочет – это своего рода сюрприз, но Плотников всё мельтешит за спиной, пытаясь разглядеть, что же такое делает Влад. Ничего у него, конечно, не выходит. Коноплев только язык ему показывает, по-детски, корча рожицу. Когда вечер подходит к концу, Влад понимает, что ему, оказывается, этого недостаточно. Как будто какие-то пять часов прошли слишком быстро, и, идя уже в потёмках по дворам, он не хочет, чтобы этот день заканчивался. Костя что-то увлечённо рассказывает о своём первом походе в гончарную и том, как вообще эта идея пришла к нему в голову, но Влад не то, чтобы слушает. Нет, он старается уловить «отдушина», «работу люблю, но так было не всегда», «уронил всю полку с горшками», «стыдно было», но не получается – наверное, если бы у них в запасе было больше, чем несколько дней, то он обязательно, как губка, впитывал каждое слово, но в голове теперь одно. Вряд ли они ещё раз сходят в мастерскую. Вряд ли ещё раз услышит воодушевлённое и в то же чопорное бормотание Кости о театре. Вряд ли. – Влад? Не слушаешь? Он отрицательно качает головой даже не скрывая этого. Влад надеется, что Костя не станет расспрашивать о причинах – он же и вправду не слушает, витая в своих мыслях. Но ведь мысли о них, но о каких «них» он не знает. Знакомы от силы два дня, но зато какие они… Влад очень надеется, что он не один так думает. – Прости, Кость… Сегодня такой вечер был, ну… Крутой, короче, – Коноплёв неловко почёсывает шею, изредка поглядывая на Костю – тот вообще от него оторваться не может и по-доброму улыбается. Мужчина чрезмерно рад такому исходу. Он, честно говоря, боялся, что Владу не понравится. Можно ли было удивить сына культовых музыкантов простой лепкой? Костя поставил все на кон в этой встречи, ведь Влад в любой момент мог его послать, но этого не произошло. – Ну, раз «круто», то я предлагаю ещё раз сходить, как-нибудь, – последнее он добавляет чуть тише, не совсем уверенный, что Влад согласится, ведь «крутой вечер» не ровно тому, что он хотел бы повторить, но Костя хотел бы. Неважно когда. Коноплёв внезапно останавливается и теперь тоже, можно сказать, таращится на Плотникова, как будто не время в сказанное. – Разве ты не уезжаешь? – Уезжаю, но, разве это проблема? Я всегда могу вернуться, если… Если Влад этого захочет. Если Влад скажет, что будет рад увидеть его снова… Да, они знакомы всего-ничего, но Костя чувствует, что это не просто так. И это не кирпич по голове прилетевший за него решает, а он сам. – Знаешь, – не закончив прошлую мысль, вдруг добавляет Плотников, – я сказать хотел… Но он не успевает договорить, их прерывает как раз не вовремя выскочивший из парадной Михаил Юрьевич, который как-то очень нервно и судорожно хватает пакеты из машины, которую они даже не заметили в потёмках. И вправду, багажник открыт, а в нем красуются пакеты с продуктами, которых Влад у отца в холодильнике сроду не видел – да и зачем ему, когда он работе? – Владь, давай быстрее, Андрей же приедет через час, – но завидев Костю останавливается, приветствует, и тут же решает, что вообще-то лишние руки ему не помешают. – Горшок вручает пакеты Косте, с довольным видом. – Раз пришёл, то нечего штаны просиживать! Доволен, по правде говоря, только Миша, учитывая, что он тут срывает очередной важный день в жизни Влада. Он недовольно щурится, кидая через плечо отца молнии, но тот, кажется, и не замечает, а только нагружает Плотникова пакетами, от которых мужчину знатно перекашивает, но стоически терпит. – Костя ненадолго… – пытается выкрутится Коноплев, но его решают проигнорировать, причём не только Миша. – Вообще… Я с радостью, – Влад удивлённо на него смотрит, оценивает ситуацию, но похоже его нового «друга» (он не уверен, как называть Костю в нынешних обстоятельствах) не переубедить, и, понимая, что мужчине может даже удастся сдержать его гневные порывы – кивает в знак согласия. Ужин обещает быть весёлым.

☎☎☎

Влад, честно говоря, давно не видел зал таким обжитым: отец прибрал весь свой хлам, прикупил какие-то странные балахонистые шторы и пару идиотских ваз, и, признаться, комната даже стала чуть живее. Совсем не похожа на ту, что была раньше, ведь то были вещи папы Андрея, но… Это тоже выглядит неплохо. Ему всегда нравилась их гостиная, которая после ухода большей части семейств все равно осталась чуть более живой, чем остальные. Коноплев правда всё равно не понимает, чем этот день отличается от каких-либо других, ведь родители всё равно видятся в перерывах между туром. Влад не успевает задать отцу вопрос, услышав, как входная дверь опасно скрипеть начинает. Но вместо Князева, впереди всей планеты залетают две собаки – как любит говорить Миха «две крысы», которые мало чем походили на собак, но Андрей в своё время настоял именно на этих малышках, ссылаясь на то, что жить без них не сможет, а если Миша против – пусть съезжает, так и появились у них Еся и Рина – с которыми Горшок потом и спал и ел – такие вот дела. Они в ноги врезаются, радостно встречая Мишу и Влада, узнавая знакомые лица, и с интересом обнюхивают Костю, который особняком стоит в проёме между коридором и гостиной. Не хочет мешать семейной идиллии, которая не предвещает беды. Как минимум, Плотников оценивает спокойного как удава Влада рядом с Михаилом Юрьевичем, и делает вывод, что, возможно, все пройдёт гладко. – Привет, привет, – наконец-то в поле зрения появляется Князев, и Влад крепко-крепко его обнимает, прижимая к себе. Давно перерос Андрея и теперь гордой улыбкой блещет. – Ой, Владос, задушишь же! Тьфу на тебя, а Вера где? – Опоздает, – покрывает сестру Коноплев, которая вообще-то побежала докупать сладости к чаю, про которые отец благополучно забыл. – Привет, Дюх, – теперь очередь Горшка приходит, он неловко топчется на месте, шею потирая и совсем не зная, как поступить: руку протянуть, может просто поздороваться или обнять? Черт его знает, Миша обычно на диване вылёживал, когда Андрей приезжал, бывало они даже не здоровались, и Князь просто молча проходил на кухню, чтобы заняться всем по дому: притащить пакеты с едой, может даже прибраться, если настроение позволит. Дальше «привет – пока» не доходило, но сейчас… Михе всё сразу хотелось – особенно обнять Андрюху, сгрести в большие медвежьи объятия, пусть для этого придётся самому сложиться в три погибели – разница в росте не позволяла обняться без препятствий, но в этом было своё очарование. – Привет, Мишка, – Андрей тоже не знает, как себя повести, поэтому просто хлопает бывшего мужа по плечу, под разочарованный вздох последнего, который он проигнорировать не может, поэтому всё, что может сделать Князев – лишь задержать руку на плече и мягко улыбнуться. Подбодрить, так сказать. Но Горшенёв не упускает всё-таки момент, аккуратно руку Андрюхину на шею себе перетягивает и обнимает. Князев же немного растерянно смотрит в сторону, стараясь в Владом глазами не пересекаться – он даже отсюда чувствует испепеляющей взгляд сына, а потом его топот, уходящего в другую комнату с фразой «я на минутку». И всё-таки, приятно обняться спустя долгое время, особенно с Михой – поэтому эту слабость Князев себе позволяет, лбом уперевшись в плечо Горшенёва. Получается по-домашнему тепло, хотя она не обнимались лет так сто. В последний раз то было даже не так волнительно, наверное, потому, что они не догадывались, что объятия будут последними. Ещё немного так постоять бы. Совсем чуть-чуть. Но Князь своё внимание на гостя обращает, за плечо бывшего мужа выглядывая. Поразительное сходство отмечает с Мишкой, кстати. – А ты Костя, да? Андрей, можно дядя Андрей – внимание Князя тут же переключается в мгновение, что он даже Мишу от себя отпихивает, а тот, не скрывая разочарованного вздоха, плетётся на кухню, чтобы уже обругать Есю и Рину, они начали лазить по пакетам на полу. – Да, да, здравствуйте, рад с вами познакомиться, – протягивает руку Плотников, который не ожидал такой крепкой хватки в ответ. – Да какой «вы»? На «ты» давай, мне ещё не столько лет, чтобы «выкать», – смеётся Андрей и просит всех уже пройти в гостиную «а то чё вы тут столпились, и продыху не сделать, – другом семьи значит будешь? Но Костя, кажется, вопрос мимо ушей пропускает, подзывая Влада к столу. – Выше бери, – с недовольством произносит Миша, – хахаль. – О, – даже как-то не задумывается об этом Князев. Сын-то давно никого не приводил в дом, не знакомил, – вот дела… И что же ты, не возникал? – Ё-маё, спрашивать он меня что ли будет? – Горшок и сам знает ответ на свой вопрос и от этого даже обиднее становится. Он так и не понял, что там за отношения такие у Влада с Костей, но они не простые. Это точно. Все рассаживаются не спеша за небольшой стол. Влад и Костя рядом, а напротив них Андрей и Миша, хотя Коноплев и явно собирался сесть таким образом, чтобы родители вместе не оказались. Ну, по старой привычке. – Ты похоже Есе понравился, – подмечает Андрей, смотря на чёрненькую собачку, которая крутится у ног Плотникова, выпрашивая что-то со стола. Между прочим, это её Влад научил ещё в детстве – подкармливал эту противозу, пока не видят родители. Так и продолжает попрошайничать, в отличие от Рины, которая на коленках у Князева сидит, кажется, очень довольная своим положением. – Она у вас очаровашка, – Костя под жалостливый взгляд глаз-бусинок прогибается и даёт ей кусочек колбаски, – нравится эта порода? – Ещё бы! Мы их с Михой брали по молодости, когда Владик с Верой у нас появились, жизнь скучной вчетвером казалась, вот и завели, – Князев с тёплой улыбкой вспоминает те времена, когда все ещё были маленькими – Еся и Рина щенками, а Влад и Вера детками. Хорошо было тогда, собачки у Андрея за пазухой, а у Мишки два чертёнка неугомонных на руках – так и гуляли под восторженные перешёптывания фанатов, которые и не сразу поняли, что к чему и, что с Мишей они не просто Горшок и Князь, а самая настоящая семья… Со свидетельством, кольцами и отметкой в паспорте. Андрею нравится вспоминать это беззаботное время, и, пожалуй, спустя столько лет это больше не приносит той боли, как раньше – в сердце отдающий уколом. – Они на вас похожи, – выходит бездумно у Кости и он прикусывает язык. Невежливо же вот так… С собаками сравнивать, но Князеву это нравится и он заливается громким смехом, а потом пихает Мишу, – слыхал? Я тебе говорил похожи, а ты «Ё-маё, где похожи-то? И чё меня с этой крысой сравнивать-то?» – Да чё не так, что ли? – возмущается Горшок, вступая с Андреем в перепалку смешную, где они почти нос к носу спорят, переговариваются «похож», «не похож», чем заставляют Костю боязливо выдохнуть и посмотреть на Влада. И, честно, лучше не смотрел, потому что парень недобро зыркает в сторону родителей, похоже, недовольный их близостью. Плотников осторожно кладёт руку тому на плечо, и шепчет: – Влад? Ты чего?.. – Что они устроили? А ты? Не подстрекай их, сейчас же поругаются, – не довольно поджав губы, Коноплев втыкает вилку в целый кусок мяса, и, пытается другой рукой взять нож, но путается в руках, отбрасывая прибор с громким лязгом. Не похоже, что родители обращают внимание. Костя с тяжёлым вздохом берет многострадальный нож и подтягивает тарелку Влада ближе к себе и сам принимается резать мясо, любезно приготовленное Михаилом Юрьевичем. – По-моему им весело, не думаешь? Не похоже, что они вцепляться друг другу в горло… – пытается намекнуть на очевидное мужчина. Только идиот не заметит, как Андрей и Миша смотрят друг на друга в этот момент. Так… Изголодавшись. И, нет, не в том самом смысле, а совершенно невинном. Костя много раз видел эти взгляды на многочисленных концертах, который так удачно ловили репортёры, но увидев это в живую… Он понимает, что ни одна камер не смогла бы передать эти взгляды, полные любви спустя много-много лет. – Ты злишься не потому, что они могут поругаться, – аккуратно делает предположение Костя, – а потому что могут помириться, я прав? Но Влад не отвечает, а просто забирает свою тарелку с нарезанным мясом и недовольно жуёт его, поглощённый в своих мыслях. Был ли прав Костя? Да, определённо. Владу страшно представить, что Андрей и Миша снова сойдутся, возвращая все на круги своя, но… Разве это возможно? Он не верит в это. Точно также как и не верит в то, что он сможет простить те годы ада, в котором они варились. Это издевательство не только над ним, но и над теми крупицами покоя, что у них осталось. Глядя на родителей, странно переговаривавшихся между собой, его терзает сомнения. В нем целая битва происходит между маленьким ребёнком, которого оставили вот так, у разбитого замка из кубиков, и, между взрослым, может быть, даже рациональным мальчиком… Ему противно от самого себя, что он не хочет видеть ту малейшую радость, которую испытывают Андрей и Миша при виде друг друга. Ему противно от того, что они просто не могут ему сказать, как есть – что их связывает сейчас? Что их будет связывать… Ему противно. И ком в горле стоит, но он стоически терпит подступающую к горлу тошноту и рука Кости, аккуратно поглаживающая плечо, ему в этом помогает. Плотников вообще выносит весь ужин на своих плечах, общаясь то с Князевым, то с Горшенёвым. В силу возраста, он с радостью делится своим опытом работы в театре, шутит, разбавляя напряжённую обстановку, созданную Владом. – Андрюх, а ты надолго? – аккуратно интересуется Горшок, когда половина вечера минует их лихо. По правде говоря, ему бы не хотелось, чтобы этот вечер вообще закончился. – Ну, сейчас у нас отпуск, так что, да, принимайте гостя, как говорится, – Князев наливает себе сок и продолжает, – но сначала я бы тут ремонтом занялся, честное слово, Миш, как ты живёшь? – Нормально живу, я же прошлым летом делал ремонт! Не буду я за новый браться! – Да кто тебе сказал, что ты будешь делать? Я кухню хочу поменять, а то же ты совсем её, бедную, заморил… Стенку закажу, плитку, за пару дней управлюсь. – Ладно, ладно, я, блин, против, что ли? Вдвоём и сделаем… Тут и Влад начинает прислушиваться к разговору. О какой кухне речь идёт? И зачем папе Андрею делать кухню в этом доме? Он же готовит там, живёт там, а не здесь… – Вы мне ничего сказать не хотите? – опасливо тянет Коноплёв. – Пап? – обращается он к Князеву. – А должны? Про кухню я тебе давно говорил, времени всё не было… – Я думал, что ты про нашу говорил, а не эту… – Ну, Владь, это, – Андрей делает акцент на последнем слове, – и наша кухня тоже. Вдруг захочу приготовить чего Мишке, пока буду тут, а тут всё как надо, под рукой. – Нет, не наша, – Коноплев твёрд в своём намерении, не понимая, что это значит, – может ещё спальню заодно вашу? А? Ну, вдруг пока ты будешь тут, да? Тон Влада никому, конечно, не нравится. И Миша первый вмешивается: – Гонор поубавь, Владос. Ты всё-таки с папой разговариваешь. – Я просто хочу понять, – немного тушуется парень, понимая, что Миша прав – так не надо разговаривать с любимым родителем, но по голове бьёт тревожный молоточек, от удара которого становится трудно дышать. – Зачем. Тебе. Эта. Кухня? Андрей растеряно глядит на сына и даже немного поникает, кажется, догадываясь откуда ноги растут, поэтому тихо соглашается с Владом: – Э-э… Неважно, ты прав, на нашей тоже можно готовить… – он допивает сок и забирает посуду, после чего уходит на ту самую кухню. То как спокойно произнёс это папа, кажется, разбивает Владу сердце и ему бы извиниться, но продолжает сидеть на месте, будто прикованный. Миша, кажется, хочет что-то сказать, но скрипучий звук двери его прерывает. Вот и Вера здесь. – Блин, ну, и ливняк! – восклицает девушка, скидывая с себя кожанку и ботинки в коридоре, – Ну, где мой любимый папулечка? – восторженно щебечет она, удивляя даже Костю. При первой встрече, она такой не была, но, похоже, только в присутствии семьи, Вера позволяет себе побыть маленькой девочкой. – На кухне он, – Горшок складывает руки перед собой и недовольно зыркает на сына, – сходи к нему, Вер… – Л-а-а-дно, – она в смешной – Князевской точно – манере изгибает бровь, не понимая, что за напряжение витает в воздухе и удаляется на кухню, точно также как и быстро возвращается, пихая Мишу в плечо со словами «сходи-ка ты», и садится на его место, тут нависая над столом. – Ты чё, малой? Папу обижаешь? – Не обижаю… Вер, он, это... Сильно расстроился? Сказал что-то про меня? – Только то, что ты дурачок, – возмущается она, – что ты уже учудил, а? – Я? Это они непонятно чем занимаются, Вер! То грызутся годами, то глазки строят друг другу! Пусть решат уже, но нас в это не втягивают! Не могу смотреть на их рожи довольные, как будто они не разводились… – А твоё ли это дело? – не понимающе глядит Вера своими огромными глазами, – Влад, да если они друг с другом счастливы… Это же хорошо… – Да кому хорошо? Тебе может? Хорошо тебе, а? Или, может быть, мне? Я похож на того, кто счастлив? Нихера, понимаешь? Или, подожди, ты про папу Андрея? Ну, ему уж точно хорошо от того, что он вернётся к бывшему наркоману… – Но Миша завязал… – Не верю я, Вер… Не после всего, что было. Я может… Не хочу, чтобы все возвращалось как раньше, где на нас всем плевать, – Влад отворачивается от сестры в сторону и прямо лбом, похоже, больше инстинктивно, упирается Косте – ох, он про него совсем забыл – в плечо лбом, как будто ища поддержки. Плотников даже как-то грустно смотрит на светлую макушку и внезапно запускает пятерню тому в волосы, аккуратно перебирая пряди, а затем губами касается темечка и шепчет: – Влад, пойди поговори с ними, – не утверждает, просит. – Мне нечего им сказать… – Да? Совсем? Он молчит. Потому что не знает, что им сказать. Как он их любит? Как ненавидит? У него в голове полный хаос и такое ощущение, что он вот-вот взорвётся. Как будто он тикающий механизм, внутри которого он не знает, какой провод перерезать, чтобы все закончилось. Он на шатающихся ногах идёт на кухню, не зная, что его ждёт. Он не готов, потому что, когда столько глаз не нем, ожидающих от него действий, Влад чувствует себя уязвимым. В голове крутится прошедшая неделя, прошедший год и ещё несколько лет, которые возвращают к одному и тому же и моменту, когда родители ссорятся, ругаются. Разве можно так? Сначала любить, потом ненавидеть, а теперь снова… Любить? Нет, Влад эгоистично хочет думать, что нельзя и лишь по одной причине – он не хочет, чтобы было больно. Любовь причиняет боль, ненависть – тоже. Тогда стоит ли Мише и Андрею вообще сходиться? И собираются ли они? Влад ведь мог всё это придумать, так? Попасть впросак, поверить всем своим страхам… Ха-ха… От этого ему лишь на секунду становится легче. Лишь до тех пор, пока на кухне он не застаёт своих родителей рядом. Они ничего не делают. Андрей только режет хлеб на доске, хмурясь и вымещая тихую злобу на нем, а Миша, уперевшись бывшему мужу подбородком в макушку, нависает тучей грузной, тихо что-то рассказывая. Он даже не трогает его – не кладёт руку на предплечье или талию, не пытается помочь, а просто стоит… И эта картина разбивает Владу сердце, напоминая о том, что они давно потеряли. – У меня такое ощущение, что я вправду попал в сериал на Домашнем, – горько смеётся Коноплев, – что дальше? Скажите, что вы на самом деле не разводились, и все эти годы безбожно любили друг друга? – Было бы славно, – Мише не смешно. – Да… – Андрею тоже. А вот Влад вовсю смеётся, даже не понимая, что это не смех, а к горлу подступившая истерика. Она на вкус ужасная – холодная, саднящая горла и переворачивающая всё внутри. – Блять, если бы знали, как иногда я вас ненавижу, за то, что вы такие… Жили бы себе вдвоём и делали бы, что хотели. Но вы втянули нас с Верой. Я… Так ненавижу тебя, Миша. Ты знаешь за что: за твою эту зависимость, за твоё отношение, за твоё безразличие ко всем нам… Я так не хотел, чтобы папа снова сходился с тобой, потому что ты все портишь! Я хотел винить тебя во всех бедах, потому что на него, – Влад дрожащей рукой указывает на Андрея, – я злиться не могу… Но так хочу. За то, что ты сам все решил, за то, что ты не смог отпустить… Вы друг друга стоите, блять… Ему плохо. Ему очень плохо и больно говорить эти гадости, но это то, что кипело в нем годами. – Вы думали только о себе, в то время как мне и Вере нужны были родители, оба родителя… Мне были нужны, – признается он, за пеленой слёз не видя даже лиц родителей. Сейчас так хочется, чтобы кто-то обнял. Неважно кто, иначе он сорвётся окончательно. – Я знаю, пап, что тебе это трудно далось, я не хочу винить тебя ни в чем, но я не могу так… Я хочу ненавидеть вас обоих так сильно за то, какие вы… Зависимые друг друга. Не способные отпустить. – Мне проще знать, что вы никогда не будете вместе… Чем снова думать о том, когда вы снова решите разойтись и это, блять, снова коснётся нас! – Влад… – пробует вставить слово Князев, но не успевает. Сын практически кубарем вываливается из кухни, весь дом содрогая от своих рыданий, а затем вылетает на улицу в одной толстовке и, похоже, в домашних тапках, под проливной дождь. Миша чертыхается, смаргивая первые подступившие слезы и тоже идёт в сторону коридора за курткой. Его останавливает Андрей, который своими синющими глазами – в них всегда эмоции читались ярче – вот-вот затопит дом. Тоже позорно разрыдается на пару с бывшим мужем на смех Вере и Косте. К слову о последнем, мужчина уже и сам собирается идти за Владом, о чем и сообщает горе-родителям: Так она и делает, усадив родителей на кухню, капая в стакан каждому понемногу. Миша сидит неподвижно, кажется, пытается осмыслить услышанное, и, только руки, крепко сжимающие пустой стакан выдают в нем человека живого, а не манекена. Андрей тоже переживает. За Влада очень. За Веру, которая и слова им плохого в жизни не сказала, но Князев всё-таки решается спросить, пытаясь, перевести это в шутливую манеру: – Тоже ненавидишь нас, да? – Глупости не говори. Я вас обоих люблю, дороже никого нет и не будет, но… Кое в чем он прав. Вы были нам нужны, – спокойно произносит девушка и мягко улыбается, – а ему особенно. Мне было достаточно того, что кто-то из вас рядом, а Владу нужны оба родителя, вы же знаете, какой он у нас… Сопля, – не удерживается от шутки Вольт, чтобы немного поднять настроение всем. – И что же, – с опаской начинает Миша, – и простила меня за все, что ли? Вер, не поверю… – Не простила. Ты прав. Но… Я не могу тебя в чем-то обвинить, пап. Мне кажется, что ты всем уже доказал, что поменялся и я тебе верю, – она аккуратно касается руки Горшенёва и несильно сжимает тонкими пальцами чужую руку, – мы с папой Андреем верим. Горшку этого хватает, чтобы прикрыть глаза и почувствовать себя немного лучше. – И, если вам интересно, то я была бы рада, если бы вы снова сошлись. Не слушайте Влада, я уверена, он тоже не имел ввиду это… Он будет счастлив видеть вас вместе. – Вер, но мы не вместе… – встревает Андрей. – НЕТ? – выходит даже слишком громко у девушки, которая к такому ответу не была готова. – Не-а, – подтверждает Миша и тоскливо смотрит в сторону бывшего мужа, желая, чтобы однажды слово «бывший» навсегда исчезло по отношению к Андрею. – Ну, вы даёте… – она зачёсывает волосы назад, удивлённо таращась на родителей. С чего же тогда Влад взял, что они вместе? Вера не понимает и пытается хоть немного прояснить для себя этот момент, но точно не здесь. Она уходить на лестничную площадку покурить и заодно поглядывает в окошко, чтобы не пропустить Влада и Костю. И стоит дочке выйти, как Андрей лезет в верхние ящики, чтобы достать что-то подейственнее валерианы. Сейчас бы впору напиться хорошенько, как в молодости, но он же столько в завязке, о чем напоминает и Миша. – Ты же не пьёшь, Дюш… – Да с вами грех не запить, Миша, – Андрей наливает открытое когда-то вино в стакан, но стоит наполнить его до краёв, как он мешкается – отвык от алкоголя, Горшок тоже об этом знает, поэтому стакан у бывшего мужа благополучно забирает, под расстроенное бурчание Андрея, – и с нами греха не запить… Хуёвые мы родители. – Не то слово, – он сам на стакан косится, но пить-то бросил давно, да и не захочет он после всего, что эта бодяга с его жизнью сделала. – Миш… Ты на Влада не обижайся, ладно? Я тебя знаю, сейчас накрутишь себя, – успокаивает вообще-то странно спокойного Горшенёва. Или это тут только один Князев переживает за сказанное? – Миш… – Да чё «Миш»? Да хуёвый из меня отец, понимаешь? Влад давно уже со мной собачится и только при тебе там как-то где-то терпит… А так я ему нахуй не сдался, ему всегда с тобой лучше было. – Как ты заметил… Не всегда, – сын никогда таких слов Князеву не говорил, и Андрей даже как-то думал, что справляется с этой нелёгкой ролью родителя, ведь Влад и Вера по каким-то причинам решили остаться с ним… Но, похоже, было недостаточно просто быть, – у него такой возраст, когда уже поздно что-то исправлять, но… Кризисы у всех бывают, да? – утешить себя не получается. – Да какой кризис в двадцать лет, Дюх? Не бывает такого! Я в сорок лет не испытал, а тут в двадцать! Ему раньше надо было сказать, а не в молчанку играть… – И чтобы мы сделали? Сошлись ради детского благополучия? С тобой? Нет уж, Миша, мы это проходили… А про кризис, это тебе кажется, что не испытал, Мих, тебе кажется. – А давай ты за меня решать не будешь, ты уже нарешал! – А давай ты не будешь начинать со мной ругаться. – Да кто начинает-то, ё-маё? Я? – Да, ты, Мих… И что это я нарешал? Может тебе есть, что сказать мне? А то я что-то не припомню, чтобы ты мне в лицо говорил что-то помимо того, что мои тексты и музыка шлак дешёвый, – как бы невзначай вспоминает Андрей. Ну, раз уж они тут о недосказанности говорят. – А то ты, блин, не знаешь? Сам на развод подал, сам из группы ушёл и даже не удосужился об этом мне сказать! Хрен с ним с разводом – я заслужил, но группа причём была, Андро? Я как дебил последний о твоём уходе узнаю, на сайте задрипанном вашем! Чё, стыдно было в глаза мне это сказать? А за песни твои я все давно сказал – это для детей. – А что же раньше получается все устраивало тебя, а тут раз – и для детей! Или погоди, я забыл, ты уже нас такой жертвенный, терпел мои песни, лишь не обидеть – точно! – Это ты сейчас о чем? – Об интервью твоём, Миш, ты забыл? Так я тебе напомню, даже процитирую «Было и такое, что группа не хотела делать его песню, но я шёл против всех правил и настаивал на том, чтобы её всё-таки записывали»! Спасибо вам, Михаил Юрьевич! Настолько мои тексты жалкими были, что приходилось заставлять всех играть… Сказать, что ли трудно было в лицо? – Так я говорил, а ты обижался и делать ничего не хотел! – Конечно, я, блять, обижался, Миш! Вспомни, как ты об ЭТОМ говоришь! А я ведь переделывал сначала, пытался, но ты всё отметал, так зачем мне было что-то делать?.. Ты думаешь мне было так просто уйти? Да, я ушёл и не сказал – разозлил тебя и обидел, и мне за это стыдно, потому что я знал, что если бы ты тогда сказал мне «не уходи», то я бы остался. И мы оба об этом пожалели. – Да почему ты все время за меня думаешь? – Потому что я тебя как облупленного знаю. – Что ж, плохо знаешь, получается. Если бы ты не ушёл, то я может и не пошла бы вся жизнь под откос. И с Владом бы сейчас жили душа в душу. – А она и со мной шла под откос, Миш. Ты же не управляемым стал совсем, так есть ли разницы рядом я или нет? – Есть, Андро… Мне, сука, была разница, – он грюкает стаканом по столу и затихает. Вот только Андрея это не то, чтобы трогает. – А я в этом не был бы так уверен, ты же театр и без меня спокойно сделал, Тодда своего. И ни разу меня там не было, и фанаты довольны… Все счастливы, отличный финал, хотя бы для нас с тобой. Ты в завязке, я в своей группе… – Да я с тобой Тодда хотел делать… – Я знаю, но я не хотел, мне чужого не надо, я потому и ушёл. Своим заниматься, Мих. – Так своим можно было и в моей группе заниматься! – и Андрею это этого до ужаса смешно становится. – В том-то и дело, что в «твоей», Мих… – Да я не это имел в виду, группа-то наша, общая… Твоя, моя, Балу, Пора, Яхи… Мы же «Короля и Шута» вместе создали, сколько воды-то утекло… – Не, Мих. – Да почему нет?! – Нет и все. – Это не ответ! Но Андрей уже говорить ничего не хочет – наговорил и без того лишнего, что ворошить не хотел. Уж тем более о своих сомнениях: о том, что в группе лишним стал как среди пацанов, так и среди фанатов; о том, что остаться ведь и вправду мог, если бы не вся эта хуйня дома и на работе… Тишина, внезапно повисшая в помещение давит. Что еще можно сказать? О чём им поговорить? Кажется, что и дня на это не хватит, но так много времени у них попросту нет. Они уже разворошили осиное гнездо, поэтому Миша наконец-то решается спросить: – А ты... Правда не ушёл бы, если бы я попросил? – он боится, что неправильно понял Князя, очень боится. – Правда, Миш… Ты не подумай, что я там на тебя забил или на ребят… Мы просто как чужие стали друг другу, я больше и не чувствовал того самого «вдохновения» у нас… И, когда мне группу предложили создать, то я подумал, а почему бы и нет… Поиграю пока у себя, раз ты в театре, а потом бы вернулись… Но чем дальше было, тем понятнее мне становилось, что вот оно моё место. И не потому, что я лидером быть хотел, а потому что чувствовал себя свободным… И хер с ней, с работой, дома-то ничего не менялось… Ещё и ты с ума сходил потихоньку, короче, хотел, чтобы всем было лучше, а вышло как всегда через жопу. Да, их жизнь помотала знатно. – Ты поставь себя на место Влада… У него родители хернёй какой-то занимаются, с Веркой они столько насмотрелись на наши «люблю-нелюблю» – я бы тоже может злился на таких бестолочей, мы же им жизнь ломаем, если не уже… Прав Влад, мы зависимые, что мне аж страшно, – Князев отворачивается от Миши, чтобы сморгнуть подступившие злые слезы. Он вот столько лет думал о Мише, о том как у них всё сложится, что совсем позабыл о детях под его крылом. Он старался как мог, но этого было недостаточно... Никогда не было. – Да, прав. Он из нас всех самый нормальный… Да и я за дело получаю, какой же ребёнок будет рад, если в семью вернётся алкаш и нарик? – Мих, но ты же смог уйти от этого... – Да только поздно, уже и никому не сдался я, ни живой, ни мёртвый, – удивительно, как спокойно об этом говорил Горшок, впрочем как и всегда, но у Князя кровь в жилах стыла от таких разговоров. – Глупости не говори, с этой хернёй завязать никогда не поздно. Ты ещё про театр скажи, что ерунда! – А я вот не знаю, ты же тогда со мной не пошёл, может и вправду ерунда… Ё-маё, знал бы, что так вот закончу – один, блять, в этой квартире, то никогда бы в жизни на герыч не сел. – Ты не один, Мишка – Влад, Вера с тобой… Я… Я тоже тут, – Князь аккуратно кладёт свою ладонь поверх Мишкиной и несильно стискивает пальцами, давая понять, что он рядом. – Ты хороший музыкант, хороший отец. И дальше таким будешь, обязательно будешь. – Чё, прям как ты?.. – Ну, чё, прям как я, получается, – смеётся Князев по-доброму, хотя знает, что отец из него не лучший. Но у Горшка от этого вида сердце ёкает и вот прям сейчас понимает, что реально скучал по такому Андрею: красивущему, голобуглазому, такому родному. И от Князя этот взгляд не уходит. – Чего ты так на меня смотришь? – он немного смущён. – Да я это… Такое ощущение, блин, что вечность тебя не видел… – получается до ужаса сопливо, но когда Горшок еще об этом скажет? – В прошлом месяце виделись же. – Да нет же, ё-маё, Андро, чтоб с тобой вот – поговорить. – А-а-а… Да, есть такое… Я тоже соскучился, Миш. На кухне снова повисает тишина. Совсем не напряжённая, наоборот, она приятная. Они так и сидят рядышком, изредка поглядывая друг на друга, как будто не решаясь спросить ещё кое-что. Миша на этот шаг снова решается, но не сразу. В голове все варианты перебирает, он же вообще не мастер говорить, от слова совсем. Из него клещами вытягивать всё надо, но он очень хочет попробовать. Была не была. – Слушай… Только по-чесноку, если бы я тогда пошёл лечиться, остались бы мы вместе?.. – Не знаю, Миш, не знаю, – прошлое должно оставаться в прошлом, как-никак. – А если… – он поближе подсаживает, переходя на шёпот, чтобы только Андрей его и услышал. – Если бы попросил шанс мне дать? – А ты попросишь? – Андрей глаза, в которых шторм поднимается, на Миху поднимает. И ждёт, с трепетом ждёт. – Попрошу, – он берет Князева за руку и тыльную сторону ладони к губам под носит, касается едва, но крепко-крепко сжимает, чтобы точно не отпустить, – Андрюш, я прошу, вот прям сейчас! Они не говорят «прости», «прощаю» – эти слова уже давно зарыли на самое дно бездонного колодца под названием обида. И если здесь понимание достигнуто, то там, на другой стороне, где нещадно хлещет дождь, омывая все вокруг собою, Костю и Влада ещё ждёт разговор – очень важный. – Влад! Да стой же ты! Костя нагоняет его где-то вблизи набережной, где ветер своих сил не жалеет – холодными, леденящими порывами на пару с дождём окутывают, отчего даже, казалось бы, плюсовая температура не спасает. И, если Костя додумался накинуть на себя пальто, то Влад, на эмоциях выбежавший в одной толстовке – нет, он продрог и промёрз до нитки, но все равно не спешит останавливаться – если остановится, то разрыдается ещё сильнее. Но его планам сбыться не суждено – Плотников нагоняет того и резко тянет за рукав толстовки, чтобы Влад хотя бы на секунду, но посмотрел на него. – Кость, тебе заняться нечем?! – с новой силой вспыхивает Коноплев, не желающий, чтобы здесь вообще кто-то был. Ни родители, ни Вера и уж тем более Костя, который теперь во всей красе видит его до ужаса уязвимого. – Они переживают, – сразу, сходу бросает мужчина, понимая, что вряд ли его будут слушать. – Они? Они о себе переживают! Они всегда только о себе переживали, понимаешь? Развелись, потому что им так хочется, сходятся, потому что им так надо! На остальных им плевать! – он пытается выцепить рукав и вообще вылезти из мокрой толстовки, но его успевают перехватить за предплечья. – Влад, ты может этого и не поймёшь сейчас, но они попытались сделать вашу жизнь лучше… Может и не так гладко у них все получилось, но… – Не так гладко? Кость, отец полжизни кололся и бухал, а когда всё отказывать стало, то вообще с катушек слетел! Они каждый день собачились, – он кривится от того, как было трудно понять это в детстве, но он медленно, с каждым годом осознавал, что же происходило в доме. – Ты, наверное, думаешь, что я резок с Мишей, но он это ещё мягко… Я так ненавидел его за то, что всё рухнуло, потому что это его вина! Его и только его! Но мне казалось, что он может поменяться… Потому что он не всегда таким был. И может, у него бы получилось, но Андрей решил развестись… – Разве ты не был рад? Всё тогда бы закончилось. – Я… Я не знаю. Сначала я подумал, что так будет лучше, но стало только хуже! Развод – это когда вы больше не живёте вместе, но они продолжали и ебали мозги друг другу по поводу и без… Иногда мне кажется, что лучше бы они как все это делали… Тогда бы не пришлось, каждый раз гадать, сойдутся они или нет. Нам с Верой нужны были родители. И если у папы Андрея ещё что-то получалось, то у Миши – нет… Я вообще не понимал, почему вдруг мы перестали все делать вместе – гулять, играть, смотреть телевизор, читать сказки… Мы только и слышали их ругань, иногда даже видели драки… Влад не знает, зачем рассказывает это ему, но так будто легче становится. – Я не хочу их ненавидеть… Я люблю папу Андрея за все, что он для этой семьи сделал, но, боже, как же иногда я ненавижу его самонадеянность, как будто кроме него не знает как лучше… Он так носится с Мишей после развода, что мне даже становится завидно… То как он его любит, то как он не может отпустить, выводит меня из себя, понимаешь? На нас с Верой у него вечно не хватало времени из-за туров, а на него хватает, получается… Но он все равно старался: и дома стал бывать чаще, пусть и тащились в наш старый дом, рисовал с нами и веселил, мы ближе стали, но мне все равно было мало… А папа Миша… Блять, он так долго был для меня хорошим, что я просто не был готов поверить, что это не так. Что ему доза дороже семьи… Но… Его я тоже люблю. Иногда правда, хочется дать разок по зубам, чтобы больше не злиться на него, но я люблю, правда, люблю. Андрей и Вера часто просили его быть помягче с Мишей, и, да, он пытался, но каждый раз все это – недосказанное, спрятанное в глубине души – лезло наружу огромной обидой. Ему казалось, чтобы отец не делал, он будет недоволен. Да, он все время портит ему настроение, но разве специально?.. Разве он не хочет доказать обратное? Что он всё тот же папа Миша, что и много-много лет назад… – Мне стыдно, – всхлипывает Влад, пытаясь найти утешение в Косте, но тот его не отпускает и к себе не притягивает, а слушает, внемлет тому, что он говорит и ждёт, потому что это не конец. – Я столько гадостей им сказал, но я хотел, чтобы они меня услышали… Возможно, я самый ужасный ребёнок в мире… Но, знаешь, какие родители, такие и дети, – горько подмечает Коноплев, – но я не хотел. И папу с этой кухней не хотел обижать, пусть делает, что хочет… – Дай угадаю, – серьёзно спрашивает Плотников, но его выражение лица всё такое же мягкое, – ты испугался, что они снова будут вместе? Поэтому тебя кухня не устроила? – Угу, – он стыдливо отводит глаза, не в силах смотреть в ответ, – вдруг подумал, что папа снова собирается съезжаться, просто мне не говорит… Но, когда увидел их на этой чёртовой кухне, то в голове перемкнуло… Ты не подумай, что я не хочу, но если они снова сойдутся, а потом разведутся, то я, наверное, не выдержу. Мне хватило и я… Просто не хочу снова почувствовать себя одиноким, пока взрослые решают свои проблемы. Влад не договаривает, но Костя его и так понимает. Парень как на духу выпаливает накипевшее, но ощущение недосказанности всё ещё распираете его, и он-таки решается спросить: – Кость, зачем ты пришёл?.. – Я переживаю, поэтому я здесь, – он немного смущённо улыбается. – И все? А может ты своё любопытство удовлетворил? Тебя-то здесь вообще быть не должно, это все этот кирпич, дурацкий, – он тянет руки к лицу, закрывая его, в надежде спрятаться. – Нет, не всё, я очень благодарен Вере, что так все обернулось, – Костя аккуратно берёт руки Влада в свои, – ты мне понравился, очень понравился – как человек, как друг, как… – Как?.. – он разлепляет мокрые от слез и дождя глаза, и выжидающе смотрит. – Ты понимаешь, да? И он кивает. – И ты мне понравился, Кость, но ты, наверное, думаешь, что в нашей семейке все ку-ку... – Ну, разве что немного, – мужчина отпускает Влада и, понимая, что тот совсем продрог от холода, в пригласительном жесте распахивает пальто, куда тот сразу же ныряет почти с головой – да, так лучше, – но меня устраивает, знаешь ли. Давно со мной такого не было... И мне давно так не симпатизировали, особенно будучи знакомыми всего-ничего, и, если учесть кирпич, которым меня огрела Вера, да и твой отец... Коноплёв прикрывает Косте рот рукой, под тихое «я понял, заткнись уже», и поближе жмётся наконец-то понимая, как сильно он промок. Тапки домашние хлюпают, штаны неприятно липнут к ногам, а из толстовки все давно течёт за шиворот, зато здесь, прямо у Плотникова под боком гораздо теплее. Им ещё многое предстоит, и может они оба сто раз пожалеют об этом... Но Влад, похоже, искренне ряд, что так получилось. Что он вот так вот сорвался и бездумно вылетел на улицу, и, что Костя, может быть, решительнее его оказался в разы... И всё закончилось, как нельзя хорошо, ведь стоило им переступить порог квартиры, как папа Миша вместо того, чтобы ругать сына крепко-крепко обнимает его, и Влад снова не сдерживает слёзы, а только лбом в плечо тычется и просит прощения, ведь он родителей очень любит. Вера его по плечу похлопывает, и Андрей только понимающе кивает, но Мишка и их в объятия тянет, как и сын, пытаясь спрятать, подступившие слезы, шепча: «я вас терять не хочу». И Костя радостно за ними наблюдает, подхватывая на руки Есю и Рину, которые всё вокруг его ног крутятся, они тоже по-своему рады, только не зная почему, но это разве важно? И, да, эту неделю Плотников запомнит надолго. Спасибо кирпичу, так удачно упавшему ему на голову, что ли?