Андрей с горечью вспоминает себя, глотающего первые подступившие слёзы. Он был один, так ему казалось, пока вихрем не влетела мама, которая в попытке утешить своего ребёнка сама начала плакать. Андрею было так стыдно, ведь он не мог просто сказать ей: «мамуль, не плач» – он вообще не смог выдавить из себя ни слова. Ни тогда, ни год спустя. На дворе октябрь 1989 года, он до сих пор нем – об этом узнает и Миша, который был уверен, что омега просто напыщенный сученыш – как же он ошибался...

Всё начинается как-то до ужаса комично: на платформе номер два, в ожидании поезда Новосибирск − Санкт-Петербург, когда Князь неожиданно подходит к Горшку и шепчет ему на ухо что-то очень важное. Видок у Андрея, мягко говоря, уставший и немного «заёбанный», но это не мешает ему усмехнуться, глядя на резко засуетившегося Мишу. И что же сказал такого Князев? Ну... «Мих, тут дело такое... Течка, походу, раньше начнётся... Сегодня».

– Дюш, а я знаю, как нам перестать собачиться... Князь бровь в излюбленной манере изгибает – только без привычной насмешки на лице, её место заменяет какая-то совсем неподходящая Андрею усталость. – Рёбенка нам надо, сына или дочку.

Салехард Андрею запомнился надолго: северное сияние, олени, заснеженные вершины и... Мишка. Странный он был, этот чудной мальчонка. Вечно кружился вокруг него... В смешной шапке, которая вечно на глаза лезла, в валенках и теплой шубейке. По "ихнему" не говорил, так только, пару словечек знал. Особенно запомнилось Князеву, как тот его имя произносил, с мягкой-мягкой "р". С тех пор прошло много лет... Но его поистине детскую и наивную влюбленность Андрей не забудет никогда.[Зимний сборник].

Владик, сын Мишки и Андрея, смышлёный не по годам, глаза широко таращит, кажется, догадываясь, что сейчас будет, а затем рот ладошками прикрывает и головой мотает: ему в садике все говорили, что больно это − зубы молочные выдирать, а тут папа Миша ниткой собрался дёргать. Да ещё так уверенно, когда у самого зубов своих, не вставных − раз, два и обчёлся.