Sleep Well

Чонгук выпрямляется и смотрит на пол с вымученной усмешкой, запуская руку в светлые волосы. — Боже, что я делаю… — Успокойся, Чонгук, — приглушенный голос раздается из-под диванной подушки. — Бабуля плохого не посоветует, а я готов поверить в любое дерьмо, лишь бы сработало. Ты съезжаешь, Гук. Чонгук подходит к дивану и вытаскивает из-под серой плюшевой подушки свой телефон. Он устало трет пальцами покрасневшие веки и с тяжелым вздохом включает видеосвязь: — Это бред, Юнги, — Чонгук переключает фронтальную камеру на основную и показывает другу результаты своих трудов, водя телефоном перед собой из стороны в сторону. — Я даже в младшей школе такой ерундой не занимался. — Прекращай ныть и зажигай свечи, — раздражается Юнги. — Твоя печень тебе спасибо скажет, если перестанешь жрать столько таблеток каждый день. Ты все проверил? — Дважды, — Чонгук косится на мятый клочок бумаги, валяющийся за пределами большого мелового круга, нарисованного на полу посреди гостиной. — Только это больше похоже на свидание, чем на призыв мифического создания. Внутри аккуратно выведенного круга стоят два бокала с белым вином, вазочка с клубникой и тарелка с пирожными. В воздухе витает приятный запах сушеной лаванды, веточки которой редко разложены на полу вдоль жирной белой линии. — У богов свои причуды, — фыркает Юнги. — Чонгук, не тяни, ты так до утра провозишься. До полуночи осталось семь минут. Чон закатывает глаза и нехотя тянется к журнальному столику, хватаясь подрагивающими пальцами за зажигалку. Ему не нравится эта затея с самого начала. Пару дней назад в гости неожиданно нагрянула бабушка Йерим, которую он не видел с раннего детства и даже не помнил ее лица, потому что живет эта старушка в далекой от Пусана глуши и почти не поддерживает связь с семьей, обходясь дежурными звонками в праздники. Чонгук с детства слышал ворчание матери о странном образе жизни свекрови и ее нелюдимости. Отец на это лишь отмахивался и шутил, что у пожилых свои причуды. Бабушка Йерим ворвалась в сеульскую квартиру внука вместе с тяжелым ароматом трав и старой косметики два дня назад. Пропустив дежурные приветствия и объятия, женщина устроилась в кресле с чашкой наспех заваренного чая в морщинистых ладонях. Она долго молчала и лишь пару раз спросила Чонгука об успеваемости в университете, которая стремительно стала ухудшаться из-за проблем со сном. А парень неловко вжимался в спинку дивана, впервые в жизни общаясь с матерью отца в сознательном возрасте, и мямлил односложные ответы. Спустя полчаса Йерим поставила пустую чашку на журнальный столик, попросила лист бумаги с ручкой и несколько минут молча писала, хмуря седые брови. Закончив, бабушка со вздохом поднялась на ноги и направилась к двери. — Не говори родителям о моем визите, — уже на пороге строго велела она. — Сделай всё так, как написала. И не затягивай с этим, только бог сна тебе поможет. Чонгук тогда не успел и звука вымолвить в ответ, а бабушки Йерим уже и след простыл, только стук каблуков где-то вдалеке отдавался пульсацией крови в висках. В тот вечер Чонгук запер дверь на все замки и долго проветривал квартиру, пытаясь изгнать из помещения запахи трав и едкой красной помады. К исписанному клочку бумаги он посмел притронуться лишь вечером следующего дня. Откуда пусанская бабушка знала о его проблемах со сном, осталось загадкой. Деревянный фитиль мгновенно разгорается и начинает поскрипывать, охваченный мягким пламенем. Чонгук по очереди открывает крышки баночек и, чиркнув спичкой о коробок, зажигает свечи одну за другой. — Юнги, ты купил ароматические свечи? — парень удивленно разглядывает наклейку на баночке, прежде чем поставить ее на пол за пределы круга. — Надо же как-то замаскировать запах твоих нестиранных носков, — поддевает его Юнги, наблюдая за сосредоточенным лицом друга, поправляющего стоящие на полу баночки. — У меня нет нестиранных носков, — начинает раздражаться Чонгук. — А вдруг нельзя ароматические? — А ты вдруг уверовал? Чон игнорирует вопрос, берет в руки пульт контроля освещения и погружает квартиру во тьму, оставаясь в маленьком островке света, где пламя свечей отбрасывает пляшущие тени на стены. У Чонгука по спине ползёт холодок, он до хруста заламывает пальцы и шагает внутрь круга, усаживаясь на плюшевую подушку и скрещивая ноги. — Минута, — хрипит Юнги. — Удачи, Чонгук. Позвони, когда… Когда закончишь. Чонгук не смотрит на оставленный на диване телефон, экран которого гаснет, когда Мин завершает звонок. Он слышал нотки волнения в голосе друга, и от этого становится еще страшнее. Старший редко нервничает из-за чего-либо, и его неуверенность рождает в Чонгуке еще больше сомнений. Парень оглядывается вокруг, скользя взглядом по свечам, веточкам лаванды, и цепляется стеклянным взглядом за переливающееся золотом вино в бокалах. Страшно? Безумно. От напряжения он не чувствует тела, и сам не понимает, чего боится — того, что ничего не случится, или того, что может произойти, окажись вся эта чепуха правдой. Чонгук подносит к лицу зажатый между дрожащими пальцами замусоленный клочок бумаги и, бросив мимолетный взгляд на настенные часы, на резком выдохе проговаривает короткую заученную фразу на странном языке, отдаленно напоминающем корейский задом наперед. Он этих слов не знает и в интернете найти не смог, от отчаяния колдовству бабушки доверяется. В ушах звенит тишина. Чонгук тянет пересохшую нижнюю губу зубами и снова проговаривает слова призыва уже медленнее, а затем еще раз на всякий случай. Пошел первый час ночи, а в квартире не происходит ровным счетом ни-че-го. Чонгук расслабляет выпрямленную спину и, опустив голову, покачивается из стороны в сторону несколько раз. Чувство разочарования неприятно вгрызается в сердце, срываясь с губ горькой усмешкой. Чонгук не верил, что бабушкин совет может сработать, но от надежды так просто не избавишься, и он не смог. Сон исчез около двух месяцев назад. Никаких головных болей, головокружений и слабости, Чонгук просто почти перестал спать. Катается по смятым простыням всю ночь, плачет, когда пьет таблетки, и отключается лишь ранним утром от бессилия. Врачи разводят руками: анализы в норме, все обследования без толку. Чонгук здоров. Просто не может спать и увядает на глазах. Сейчас Чонгук на последней стадии отчаяния, и его неслабо потряхивает от разочарования: ему никто не может помочь. Он хватается пальцами за ножку бокала и залпом опрокидывает в себя вино, которое приятно смачивает горло и терпкостью на языке оседает. Чонгук зажмуривается и, тихо причмокнув, запрокидывает голову, чтобы не дать соленой капле стечь по щеке. Плакать он устал, покрасневшие глаза каждая слеза обжигает. — Пьешь, не чокаясь? Как грубо. Чонгук едва не давится винной слюной и распахивает глаза, как по струнке выпрямляясь. Пустой бокал выскальзывает из онемевших от страха пальцев и падает на скрещенные ноги. Прямо напротив Чонгука в зеркальной позе сидит молодой мужчина в черной атласной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и в обтягивающих черных брюках. Нежданный гость лениво покачивает в левой руке второй наполненный бокал и рассматривает золотистую жидкость за тонким стеклом, но глоток не делает. Черные волосы небрежно спадают на красивое лицо, чуть прикрывая глаза цвета горького шоколада, чей обладатель пронзительным взглядом теперь оценивает Чонгука, склонив голову к плечу. — Кто вы? — шепотом спрашивает Чонгук, чувствуя, как нижняя губа начинает дрожать. — Разве ты меня звал, чтобы задавать глупые вопросы? — бархатным голосом проходится по нервам парня. — Люди всегда находят способ удивить. Он красив. До мерцания звезд перед глазами от невозможности моргать. Выглядит как человек, но люди такими не бывают — идеальными каждой чертой и движением. Неестественно красив. Перед Чонгуком в самом деле восседает божество. — Я не… Договорить Чонгуку не дают, он вздрагивает от всплеска смешка, от которого сердце сладко сжимается. — Не звал? — незнакомец растягивает губы в улыбке и, приподняв правую руку, описывает ладонью в воздухе небольшой круг. — А как насчет всего этого? К свиданию готовился? И совсем случайно произнес заклинание? Трижды. — Простите, — рвано выдыхает Чонгук. — Мне обещали, что вы поможете… — Молодец, — мужчина чуть наклоняется вперед, не разрывая зрительного контакта. — Мне нравится, что ты не трясешься от страха, не просишь отпустить. — А нужно? — Чонгук сглатывает и сильнее сжимает дрожащие пальцы. — Такова природа человека, — собеседник пожимает плечами. — Вы боитесь того, чего не можете понять. — Вы Морфей? — нерешительно уточняет Чонгук. Человек напротив кривит губы и переводит взгляд на бокал в своей руке. — Нет. Морфея нельзя призвать коротким заклинанием и набором для свидания из супермаркета. Он приходит сам, когда считает нужным. — То есть, — Чонгук замирает, — я сделал ошибку? — Это зависит от твоих ожиданий, малыш, — улыбается мужчина, сверкнув глазами, и от выражения его лица по телу Чонгука пугливо рассыпается волна мурашек. — Йерим от слабости зрения сделала ошибку в имени. Она, видимо, рассчитывала на то, что ты сможешь призвать моего брата — Белого Песочника. Чонгук тут же на глазах божества становится меньше, сжимается в размерах, теряя последние силы. Пелена влаги против воли застилает покрасневшие глаза, гипнотизируя внезапно подобравшегося мужчину, тот хищно облизывает губы в ожидании и в нужный момент подается вперед. Чонгук щекой чувствует прохладу бокала, который прижимают к горячей коже и ждут, пока хрустальная капля скатится по внутренней стороне стекла и растворится в золотистом напитке. — То, что нужно, — закатив глаза, божество облизывает соленый край бокала и наконец делает первый глоток вина. — Слезы отчаяния самые терпкие… Вкусно. Чонгук боится дышать, глядя на то, как наслаждаются вкусом его слез. — Вы знаете мою бабушку? — едва слышно спрашивает он. — Я знаю всех людей, Чонгук, — пальцы мужчины порхают над вазочкой с клубникой, пока он не выбирает одну, но в рот не кладет, а лишь водит по своим губам. — Но имею дело только со взрослыми. Детей я не трогаю. — Что это значит? — Чонгук невольно отползает назад. — Не покидай пределы круга, — мгновенно предупреждают его, когда Чон почти касается ладонью мелового круга. — Разорвешь связь сам — больше не сможешь просить у меня помощи. — Тогда не пугайте меня, — позволяет себе возмутиться Чонгук. — Я все еще не понимаю кто вы, как вас вообще называть и… что значат все ваши слова. — Твои меняющиеся эмоции мне нравятся, — бархатно усмехается мужчина, прихватывая спелую ягоду ровными зубами и сразу слизывая красную каплю сока с мягких губ. — Но оставь свою фамильярность, вы в своем мире любите создавать дистанцию. Мне не по душе эти выканья. — Так ты скажешь мне свое имя или нет? — быстро соглашается Чонгук, изводясь нетерпением. — Мм, сладко, — шоколадные глаза скрываются под веками, в удовольствии мужчина чуть запрокидывает голову назад, медленно пережевывая клубнику. Чонгук чувствует, как приятное чувство змейкой оплетает живот. Он невольно любуется божеством, не в силах взять под контроль реакцию тела. Кем бы ни являлась эта сущность в обличии прекрасного мужчины, действует она на Чона странно, притягивает. Парню до покалывания в конечностях хочется протянуть руку и коснуться мягких черных волос, убедиться в бархатной гладкости кожи на скулах. Дыхание сбивается с ровного ритма, когда Чонгук позволяет себе представить свои действия. — Ты так хочешь знать мое имя? — цокнув языком, мужчина в раздумьях склоняется над коробочкой с пирожными. — Можешь назвать меня любым именем, если тебе так будет удобнее. — Любым? — Чонгук в удивлении приоткрывает рот. — Любым, — кивает мужчина, выбирая наконец пирожное с легким кремом и ягодами голубики сверху. — Скажем… называй меня Тэхён. — Тэхён? — щурит глаза Чонгук. — Да, — «Тэхён» пачкает губы кремом, запихивая сразу половину лакомства в рот. — Мне всегда нравилось это имя. — Что ты знаешь о моей бабушке? — Чонгук решает не концентрировать свое внимание на слишком привлекательной картинке перед собой и намеревается выяснить все до конца, прежде чем доверять неизвестному созданию… свои сны. — Довольно необщительная бабуля, — не прожевав до конца, отвечает Тэхён. — Любит баловаться магией. — Откуда она узнала, что я… Чонгук вздыхает, оборвав вопрос. Усталость внезапно начинает слишком давить на измотанного парня. В его голове мысли об уютной постели в соседней комнате и теплом одеяле, все мечты о том, как он закроет глаза и провалится в сладкое небытие. — Насколько я знаю, твоя бабушка немного накосячила перед Морфеем, — Тэхён пожимает плечами, стирая указательным пальцем остатки крема с правого уголка губ, напоследок забрасывает в рот ягоду клубники и заканчивает пир. Приняв угощение и насытившись, он вновь возвращает все свое внимание Чонгуку, который устало потирает кулаками покрасневшие веки. — Я не знаю подробностей, но это касается черного песка. — Черного песка? — чуть морщась, переспрашивает Чонгук. Голова начинает немного кружиться от смеси запахов, в воздухе витает аромат лаванды, свечей и чего-то чуть терпкого и свежего — так пахнет Тэхён. — Морфей использует его для создания кошмаров. — Кошмаров? — Чонгук фыркает и передергивает плечами, ведь с этим явлением он знаком слишком хорошо. — Зачем вообще нужно создавать кошмары? — Выброс адреналина, — с улыбкой объясняет Тэхён. — Большинству людей не хватает его в повседневной жизни, напряжение накапливается, а сбрасывать его не получается. Разрядка при помощи алкоголя – любимый людьми миф, по факту лишь вредит здоровью и телу. Настоящий экстрим мало кто любит, и я не катание на аттракционах или серфинг имею ввиду. Каждому иногда нужно, чтобы кровь в венах стыла, а сердце сходило с ума, когда мозг думает, что ты близок к смерти. По позвоночнику змейкой ползут мурашки. Тэхён говорит тихо, завораживающе. Он гипнотизирует своей аурой, голосом и внешностью, и Чонгуку хочется, чтобы он говорил с ним и рядом находился как минимум… вечность. Он полностью во власти бога сна. — Для других снов тоже используют песок? — Чонгук елозит пятой точкой по подушке, неосознанно к середине круга двигается, на физическом уровне ощущая потребность быть ближе. — Белый — для обычных снов, которые утром никто не может вспомнить, — Тэхён кивает и улыбается еще шире, замечая маневр парня. — Золотой — для сказочных детских снов. Еще есть голубой, зеленый и много других. У каждого цвета свой хозяин. Черный и золотой хранит сам Морфей, никому их не доверяет. — А какой цвет у тебя? — шепотом спрашивает Чонгук, припоминая слова Тэхёна о детях. — Красный. Тэхён наслаждается растерянностью на лице парня, сам двигается ближе, уже почти вплотную. Чонгук с подозрением хмурится, вгрызаясь аккуратными кроличьими зубками в нижнюю губу. Воздух в пределах круга становится разряженным. — Кровь? Насилие? Теплый выдох легким ароматом клубники ласкает щеки Чонгука. Тэхён облизывает губы и наклоняется вперед, словно хочет поведать какую-то тайну. Чонгук зеркалит его действие так, что между ними остаются жалкие сантиметры. — Любовь. Эротика. Чонгук слегка вздрагивает, когда его губы внезапно захватывают чужие — мягкие, почти без напора сминая и нежно посасывая. Чонгук видит красивое лицо так близко, что сердце начинает биться с удвоенной силой. Он не сопротивляется, не отталкивает, лишь глаза прикрывает и стонет беззвучно в эти вкусные губы. Длинные теплые пальцы ложатся на щеки и чуть нажимают, заставляя слегка повернуть голову. Чонгук податливо открывает рот, позволяя чужому языку скользнуть внутрь. Теперь он понимает, чувствует всем своим нутром, что весь Тэхён — это и есть эротика в чистом виде: каждое движение, его запах, голос, взгляды. Вся эта невероятно живая сущность, заставляющая трепетать каждую клеточку в теле, и сопротивляться этому у Чонгука нет никаких сил и желания. Ему Тэхёна хочется. Любви хочется. Чонгук с уверенностью может сказать, что никто прежде его так не целовал — с мягким напором, со всей страстностью, но с такой трепетной нежностью, что парень всё-таки не сдерживает вибрирующий между их губами стон. А потом поцелуй обрывается, и Чонгук уже хочет возмутиться, почему его лишили такого сладкого удовольствия, но Тэхён быстро предупреждает недовольство. Он обхватывает его за запястья и тянет за собой, заставляя встать, что выходит не без труда – ноги у Чонгука затекли, поэтому он сразу же неловко заваливается на Тэхёна. — Не торопись, малыш, — посмеивается бог сна, придерживая Чонгука за талию. Мужчина смотрит на его приоткрытый рот и, облизнувшись, мягко надавливает на нижнюю губу подушечкой большого пальца. А Чонгуку неожиданно хочется этот палец в рот взять и облизать как самый вкусный леденец, но от этой мысли стыд беспощадно обжигает горло, заставляя сглотнуть вязкую слюну. — Ч-что… что ты делаешь? — спохватывается Чонгук, когда его мягко подталкивают к выходу из круга. — Ты ведь говорил, что покидать круг нельзя. Он в панике хочет развернуться, понимая, что уже вышел за пределы белой линии, но сильное тело прижимается к его спине и продолжает подталкивать в сторону спальни. — Я не понимаю, — Чонгук дышит тяжело, упиваясь таким напором, нервная дрожь колышет его голос. Лишь когда колени уже упираются в край постели, а изящные руки жарким кольцом оплетают талию Чонгука, Тэхён наконец прерывает молчание. — Испугался, что исчезну? — горячий шёпот ласкает заднюю часть шеи, а потом и мягкие губы касаются кожи в тех же местах, вздымая мурашки. — Испугался, — Чонгук сладко вздрагивает, когда Тэхён прижимает его к себе еще крепче и прихватывает нежную кожу шеи зубами. — Мы еще не поговорили о… — О том, что ты не спишь? — горячий язык чертит ровную линию вдоль верхних позвонков. — Да, — протяжно выдыхает Чонгук, ощущая, как подгибаются колени, он уже не может стоять на ногах. Тэхён тихо усмехается, а затем несколько слишком сладких и звонко чмокающих поцелуев на шее Чонгука оставляет. — Ты спишь уже двадцать минут, любовь моя. Хриплый шепот призрачно растворяется в ночи, а Чонгук падает на постель. Во мраке ночи из-под одеяла слышится одинокое сопение крепко спящего человека. На часах — ровно двадцать минут первого.