Клубничный бальзам

Now it's three in the morning,

      Тишина у динамика, изредка разбавляющаяся неприятным для чувствительных ушей звоном тонкого стекла; винный бокал, Кадзуха прекрасно знал. Прикрыв веки, он откинулся на спинку стула, готовясь к болезненным играм с его и так изводящимся и тоскующим сердцем. Но он не мог не приоткрыть его… ему, и совершенно неважно, что их общее прошлое напоминало пустующие руины некогда чего-то невыразимо прекрасного.

And I'm trying to change your mind,

      — Ты снился мне сегодня, — из динамика наконец послышалось. Каждая отчеканенная буковка отдавала свойственной лишь ему изящной краткостью и сухостью; ни намёка на заплетания языка, сбивчивость или неуверенность.       Лёгкая улыбка расплылась на губах Кадзухи, чуть ли не срываясь в виде мягкой усмешки: ещё бы у Скарамуччи — холодного и колкого своенравного юриста — заплетался язык.

Left you multiple missed calls,

      — Алкоголь обычно не берёт тебя вот так, — Кадзуха умиротворённо подметил, не позволяя горечи, уже скребущейся внутри, прорезаться в голосе. Он был мягок и ласков, как и всегда, когда говорил именно с ним. Не приоткрывая глаз, он произнёс более любопытно, аккуратно и вкрадчиво, укладывая на всё ещё любимую щёку фантомную ладонь: — И всё же ты пьян?

Why'd You Only Call Me When You're High?

      — Не говори ерунды, я не пьян, — Скарамучча тут же поспешил опровергнуть, но Кадзуха прекрасно знал, что попал прямо в яблочко.Это моментально брошенное «я не пьян» так мило, так явно говорило об обратном; и всё же он совсем не изменился. — Я звоню по делу, Кадзу.       — Мм, — Кадзуха позволил себе улыбку вновь, так желая бросить такое же интимное и ласковое «малыш», несущее в себе нечто схожее в пастельности и нежности окрасов, — Кадзу. Точно пьян, Скара, и ведь по голосу даже не скажешь. Мой номер всё ещё сохранился в твоих контактах? Ты же так щепетильно относишься к порядку, такой перфекционист, — голос приобрёл более серьёзные и прохладные нотки, — так почему же не избавился от лишнего?       Тишина тут же послужила прекрасным, говорящим ответом, вынуждая Кадзуху поджать губы. Спешно выключив микрофон, он громко выдохнул, укладывая ладонь на всё ещё прикрытые веки; не перестав вслушиваться в тишину, он терпеливо выжидал, когда Скарамучча перейдёт к сути, стараясь сдерживать всю ту сентиментальность, чувства, проснувшиеся в нём лишь от его прекрасного — сворачивающего нутро в крепкий узелок — голоса.       — Нам нужно встретиться, — Скарамучча произнёс, стоило паузе затянуться; голос даже не дрогнул, оставаясь кукольно-спокойным, однотонным и блеклым. — По делу, желательно в ближайшие дни.

Why'd You Only Call Me When You're… High

      — Только если Хитоши тебя отпустит, — Кадзуха поспешил усмехнуться; подкравшиеся к горлу слова тут же отдали жгучей желчью, — на встречу со своим бывшим. Разве он у тебя не излишне… ревнивый?       — Отпустит, — в чужом голосе послышалось явное раздражение, и некогда расслабленные веки Кадзухи совсем едва дрогнули. Он не понимал. Не понимал, почему Скарамучча раздражён, почему его голос так стремительно поменялся. А ведь за его спиной… скрывались годы опыта; особое понимание и умение считывать даже то, что Скара всегда так старался скрыть, не в силах передать свои же собственные чувства и эмоции. Особое понимание. Даже спустя этот чёртов год. — Просто ответь: у тебя найдётся время? Завтра, послезавтра, после-после: неважно.       — Назови причину, ты ведь знаешь, — тяжёлый вздох, — что это игра с огнём, Скара. Мы оба можем обжечься, так что пожалуйста. Причина…       — Я… — голос Скарамуччи впервые дрогнул, выражая что-то очень хрупкое и уязвимое; сердце Кадзухи тут же сжалось, реагируя на столь внезапную перемену, — нашёл парочку твоих вещей, пока рылся в подсобке нашей, — он тут же сбился, спеша исправиться, — своей старой квартиры перед отъездом. Всякая бесполезная ерунда, которой ты раньше увлекался.       «Просто выбрось», — Кадзухе хотелось сказать на эмоциях, но раз Скарамучча не поступил так самостоятельно — хотя мог, и он знал, что совесть не послужила бы препятствием — ему было важно вернуть их прямиком в руки бывшего. Некий долг, принцип.

И Кадзуха уважал его. Принимал, протягивая руки. Потому что так безнадёжно любил.

      — Хорошо, — он сдался, не сдерживая грузного вздоха, и только намеревался сказать: «давай в нашем старом месте», подразумевая их когда-то любимейший ресторанчик, как Скарамучча повторил его слова почти что в унисон, резко затыкаясь, стоило заткнуться и Кадзухе.       — Завтра. В восемь вечера, — сбивчивый тон из динамика разбавил вновь воцарившуюся неловкую тишину, — удобно?       — Удобно, — Кадзуха приоткрыл глаза, принимаясь пилить нахмуренным взглядом потолок, чувствуя, как по-дурацки горели его щёки даже несмотря на то, как неприятно сердце выворачивало от боли и горечи. Одна-единственная мысль кусала его изнутри, чуть ли не зудя:

«Он пожалеет об этом».

      — Прекрасно, договорились. Хорошего тебе вечера, Кадзу… Кадзуха.       — И тебе, — полная формулировка имени казалась такой чуждой, излишне строгой, но Кадзуха выговорил его: — Скарамучча.       И тихий звук гудков, разбавленный ярким тревожным послевкусием. Его сердце не отвыкло; раны не затянулись. Время не лечило, как бы ярко он об этом не мечтал. Скарамучча жил в нём, занимая особенное тёплое и трепетно оберегаемое местечко, как бы Кадзуха не пытался забыть, начиная жизнь с чистого листа с новым партнёром.

Точно… пожалеет.

⪦ 🍓 ⪧

      Сдвинув рукав тренча в сторону, Кадзуха мягко нахмурился, бросая едва заметно переживающий взгляд в сторону стеклянных входных дверей в ресторанчик, глазами цепляясь за каждого пересёкшего порог посетителя. Чувства разбились на два враждующих и противоречащих друг другу лагеря: страх, что Скарамучча передумал и совсем не придёт, и страх, что Скарамучча, чёрт возьми, возьмёт и придёт. Сделав первый глоток чуть остывшего капучино, он перевёл взгляд на панорамные окна, залитые крупным каплями холодного осеннего дождя; Скарамучча любил дождь, наверное, ему будет приятно посидеть с ним вот так в тепле за чашечкой кофе, он помнил и знал.       Отвлёкшись на рассматривание размытых огней фар заезжающих и выезжающих на парковку машин, Кадзуха совсем не заметил, как порог ресторана пересёк тот, кого он так верно и терпеливо ждал, игнорируя лёгкую щекочущую тревогу. Не заметил, как показательно, как выразительно дрогнули извечно отличительные в спокойствии и собранности глаза; глаза человека, способного не проявить и эмоции на самом затяжном и раздражающем суде: Скарамучча. Принявшись развязывать свой тёмно-синий шарф, он глубоко вздохнул, неспешно направляясь к столику.       — Здравствуй, — умиротворённый, ни капельки не колкий или недружелюбно холодный голос раздался совсем рядышком, вынуждая Кадзуху едва заметно вздрогнуть, так мило застыть. Тут же узнать его. Такой красивый, непреломлённый мобильной связью и искажающими его чистоту и хрипотцу динамиками: родной, преисполненный тончайших окрасов, которые многие бы даже не стали замечать и искать, игнорируя всю глубину, всю красоту его внутреннего мира; эмоционального фона. — И всё же ты ни капельки не изменился за этот год, Зузу.       Нахмурившись, Кадзуха тут же перевёл на него взгляд, ловясь едва заметно улыбающимися тёмно-синими радужками.       — Ты опоздал, — Кадзуха тут же подметил, привставая, чтобы, наконец, скинуть с себя тренч. Зацепившись за чуть промокшее чёрное пальто Скарамуччи, он тяжело выдохнул, ловя себя на идиотской и сентиментальной мысли: боже-господи, как же оно ему шло; как красиво подчёркивало его общий строгий и официальный стиль. Утончённость и вкус, то, что Кадзуха даже не мог до конца обобщить и выразить, сходя с ума от каждой детали его образа, — так же не изменяя себе. Снова не рассчитал, сколько в итоге простоишь в пробке, да, Зуши?       Сухая усмешка сорвалась с губ Скарамуччи, проходясь по сердцу Кадзухи на манер острейшей бритвы. Резала не в своём возможном ехидном посыле, а в свой красоте, той неуловимой степени родства. Он скучал по ним — его эмоциям — осознавая лишь сейчас в полной мере, спустя год, насколько.       Скучал по каждой краткой усмешке; едва заметным улыбкам и игривым ухмылкам, отличительному смеху; вкрадчивому, пробивающему на мурашки тембру. Голосу, который напоминал оставленный на морозе лоскут тёмно-синего бархата.       Скучал по его эмоциям, которые никто не мог восполнить и заменить; отыграть также схоже, как бы он не искал, проклиная себя за игру с чужими чувствами…       — Обмен старыми прозвищами завершён? — скинув с плеч пальто, Скарамучча повесил его на напольную вешалку, осторожным движением стряхивая со смольной замши череду оставшихся капелек влаги. Забавно, но он не грубил, а искренне интересовался, готовясь в любой момент подкинуть в костёр парочку сухих дров, вспоминая что-нибудь ещё.       — Зависит только от тебя, — усевшись на диванчик поближе к окну вновь, Кадзуха притянул к себе ранее игнорируемое меню, — не я его начал, заметь. Скарамучча, что ты хотел мне передать? — он аккуратно, но прямолинейно перевёл тему к делу, пробегаясь глазами по странице с горячими напитками, забывая об уже бедном, невкусном и остывшем капучино.       — «Скарамучча», — названный усмехнулся, зеркаля действия Кадзухи, аналогично утягивая в руки меню, — давай без официальности, мы ведь не на заседании, Каэдэхара Кадзуха. Скара, просто Ска-ра. От тебя подобных формулировок я жду в последнюю очередь.

«От тебя»

      Сердце болезненно укололо. Вот он, первый ожог. Почему. Почему Скарамучча позволял себе подобные изречения в сторону, чёрт возьми, бывшего. Это напоминало жесточайшую игру, и Кадзуха искренне не понимал, стараясь не заглядывать за чужую маску: неужели ему не больно? Неужели чувства не мучали точно так же; неужели не давила неразрешённость, всё то ощущение неправильности…       Они расстались по обоюдному согласию в не самый удачный период совместной жизни по такой дурацкой глупости. Отрубили важнейшую часть тела, которую можно было вылечить, не прикладывая больших усилий; приняли решение сгоряча, поддаваясь усталости и эмоциям, которые можно было пережить, ища спасение в друг друге.

Ведь они оба… так безумно любили.

      Как во всех этих слащавых розовых фильмах и сериалах про любовь до гроба; как неразлучники, как закостенелые однолюбы, неспособные представить себя с кем-то ещё. Когда каждый день так холоден и пуст, стоит любимому аромату кофейного геля для душа не почуяться в постели рядом; когда рассветы и закаты кажутся блеклыми и одинокими, стоит ему просто уехать по работе на парочку дней. Когда скучаешь по любым, даже самым поверхностным касаниям; самым кратким, но таким ласковым и любящим прозвищам. Когда он — весь твой мир, приютивший и отогревший; твой смысл, та злополучная судьба, в которую ты никогда раньше не верил. Луна на твоём небосводе.       Кадзуха не мог без него. Весь этот год можно назвать постепенным угасанием некогда яркого солнца, неспособного более подарить своей луне хоть немного тепла и света; согреть и позаботиться.       — Я склоняюсь к тому, что подобные обращения, — Кадзуха наконец ответил, чувствуя неприятную тяжесть в горле, — нечто личное и очень трепетное, Скарамучча. До встречи со мной ты не терпел любых сокращений и ласковых обращений, — ничего не выражающий взгляд блеклых алых солнышек поднялся к таким же тёмно-синим радужкам, — так почему же делаешь мне исключение прямо сейчас? Оставь его своему партнёру, я не смею посягать на него более.       Если ранее с милыми сокращениями он подыгрывал, принимая правила спонтанной игры Скарамуччи, то сейчас… острая боль не позволяла ему мысленно назвать бывшего даже сдержанно ласково. Хотя так хотелось; прозвища и обращения настойчиво просились наружу: котёнок, малыш, очаровательный, хвостик, милый, ушки, невероятный, мой хороший…

Не мог. Нельзя.

      Они расстались из-за затянувшегося глупого недопонимания: Скарамучча ревновал его к другому парню, новому другу, зная о его такой же нетрадиционной ориентации, и Кадзуха совсем упустил тот хрупкий момент, когда ситуации окончательно вышла из-под контроля, усугубляя нарастающий между ними разлад. Ревность Скарамуччи была глубокой, невероятно острой и прямолинейной, ведь найти такого ярого собственника, как он — та ещё задача, но Кадзухе так… нравилось это в нём. Для кого-то ревность и излишнее собственничество могли бы показаться неприемлемыми минусами, но не для него.

Он любил, любил особую жадность Скарамуччи.

      Болезненная ревность, выходящая из-под контроля; некая добродушность и оторванность самого Кадзухи, не разглядевшего в новом знакомом явную угрозу для их отношений. Тяжёлый жизненный период, когда работа высасывала из них последние силы, подливая масла в уже разгорающийся и бушующий пожар; провальные попытки поговорить и понять друг друга; брошенные на эмоциях громкие слова, ранящие сильнее и болезненнее любых ударов…       Привели к нарастающему холоду, разбавленному коктейлем из страсти и отчаяния в каждом глубоком, словно бы последнем, ставящем на всём точку поцелуе; тягучих и пылких касаниях, выражающих то неозвученное: «я так боюсь тебя потерять» и «я не могу без тебя», в которых оба растворялись с головой из ссоры к ссоре, пока не пришли к тому, что более так продолжаться не может. К расставанию.       Словно бы у него отобрали лёгкие. И сколько бы Кадзуха не пытался, как бы не старался, он… так и не научился дышать вновь. Каждое касание, каждое ласковое прозвище нового партнёра не резонировало с сердцем; не трогало его, как бы он не старался отыграть роль улыбчивого и заботливого партнёра, обманывая и себя.       Всё, что было ему нужно; всё, чего он так желал, о чём так беспамятно грезил… сидело напротив, так близко, рядом, не отрывая от него тёмных, потускневших глаз, в которых когда-то Кадзуха пересчитывал метафоричные звёзды, утопая в оттенках красивого, лазурного, но загадочного сумрачного неба.       — Вот как, — Скарамучча позволил себе усмешку, и Кадзуха тут же уловил в ней горькие нотки, — да, примерно подобного ответа я и ожидал. Я плохо спал сегодня, — остановившись на странице с кофейным ассортиментом, он более апатично дополнил: — и после работы сразу же сорвался к тебе, так что потерпи мою компанию ещё немного, пожалуйста. Одна чашечка кофе, уверен, много времени не отберёт, — опустив взгляд к меню, он спросил словно бы ненароком, расплываясь в лёгкой ухмылке, — тебя угостить?       — Нет, — Кадзуха тут же отрезал, невозмутимо цепляясь за непонравившиеся слова. — Потерпеть? Скара, — он сбился, чуть не обращаясь по сокращению, хмуро ловя ещё одну ухмылку, которая, любопытно, значительно смягчилась, — Скарамучча, я скажу прямо: за всё время, что я тебя знал и знаю, не было и момента, чтобы мне пришлось хоть немного терпеть тебя. Даже… тогда. Давай без глупостей, пожалуйста, я буду рад составить тебе хоть и недолгую, но компанию.

      Губы едва заметно поджались уже у Скарамуччи.

      — Мхм, — он лишь сухо и сдержанно ответил.       За столиком воцарилась неловкая тишина, разбавленная тихими переговорами посетителей на фоне и тихим звоном посуды. Отвлёкшись лишь на официанта, оба бороздили свои мысли, маленькие внутренние мирки, изводясь от желания спросить что-нибудь ещё, затронуть даже самую глупую и несуразную тему, лишь бы только поговорить. Услышать друг друга ещё хоть капельку.       — Почему плохо спалось? — Кадзуха внезапно спросил, всё-таки проигрывая первым. Не то чтобы это даже мало-мальски надавило на его гордость или самоуважение, как раз наоборот.       — Ох, — Скарамучча отвлёкся от натянутого попивания кофе, который он намеренно растягивал. Не допуская и малейшей колкости, остроязычности, которую моментами не удавалось контролировать, он поспешил ответить: — Изводился от мыслей и бессонницы вследствие, ничего особенного. Частая практика.

Интересно.

      — Ммм, и по поводу? — сделав невозмутимый глоток кофе, Кадзуха внимательно следил за каждой эмоцией, каждой заминкой бывшего. Это напоминало игру: Кадзуха пытался поймать его, зная слишком хорошо, буквально как облупленного, а Скарамучча всеми силами старался сбежать, спрятаться и не позволить считать себя.       — Сейчас нет конкретного повода, — принявшись осторожно размешивать свой капучино, Скарамучча принялся, к хорошему удивлению Кадзухи, отвечать, выражая явную заинтересованность и участливость. Никаких стен в разговоре. — Она мучает меня около года.       Очень интересно. Кадзуха надеялся, что его маленькое предположение, озвученное сердцем, окажется правдивым, и всё это потому…       — Ты перестал пить мелатонин? — Кадзуха слегка нахмурился, прекрасно помня, что с проблемным сном любимому помогал только он. — Скарамучча, это не шутки, недосып плохо сказывается на сердце и общем самочув—       — Нет, Кадзуха, — подняв мрачноватый, окончательно опустевший взгляд, он перебил, тут же дополняя: — дело совершенно не в этом. Где же вся твоя проницательность, когда она так нужна. Ответ прост и очевиден.

Потому что Скара скучал по нему, и расставание ударило по его сердцу точно так же…

             — Тогда я понимаю, — сместив взгляд к окну, Кадзуха прикрыл веки, сдерживая жгучее желание наговорить глупостей, то и дело давящих на губы. Но он не мог себе этого позволить. Надавить, отяжелить то, что и так душило их изо дня в день: неразрешённость, фантомную боль. Пробивающиеся, словно ростки через асфальт, старые, нисколечко не угасшие чувства, но… Скарамучча вернётся домой к другому, как и он сам, и их жизнь будет течь своим чередом и дальше, смывая те прекрасные, красивые и родные следы, когда-то оставленные ими на песке воспоминаний и жизненного пути. — Могу лишь понадеяться, что рано или поздно это пройдёт. Ты знаешь, что мой номер, я всегда рядом, если тебе вдруг понадобится помощь или поддержка. Если, — он поджал губы, — ты просто захочешь выговориться, почувствовать немного тепла. Несмотря на всё, что между нами было, Скарамучча, — он повторил более вкрадчивого, говоря самым сердцем. — Несмотря на всё.       — Я, — Скарамучча сбился, отпуская чайную ложечку, вынуждая её противно удариться о бортик чашки. — Я не могу, и ты это знаешь.       — Дело в гордости? — Кадзуха тут же спросил, приоткрывая полные тяжести глаза. Взгляд тут же зацепился за стекающие по стеклу капельки не утихшего дождя, что поблескивали под светом вечерних уличных фонарей. — Может, в страхе показать себя слабым, уязвимым? Собой. Я столько раз говорил тебе, что…       — Нет, — некогда невыразительный голос Скарамуччи обострился, напоминая самый настоящий гром среди ясного неба. Тона, таящие в себе смятение и такое чувственное отчаяние, — Нет, блять. Нет-нет и нет, Кадзу, — тон повышался, вынуждая глаза Кадзухи удивлённо расшириться, сместиться к нему.

Сердце тут же участило стук, стоило их взглядам впервые так явно, лично встретиться.

      Грусть. Боль. Отчаяние. Потерянность и страх. Нужда, чувства. Кадзуха считал всё то, что Скарамучча не смог удержать, оголяя душу через свои же, казалось бы, некогда такие невыразительные глаза.       — Скара, — Кадзуха тут же произнёс, ласково понижая голос, поддаваясь чувствам. Нежность, желание успокоить и спрятать, уберечь замельтешили во взгляде, придавая ему тот самый отличительный вечерний солнечный окрас. Оживлённый. Желание приподняться и взять Скарамуччу за руки казалось невыносимым, душащим сильнее любой боли и отчаяния. — Шшш, пожалуйста, я не стану продолжать, хорошо? Я не хотел задеть твою ранку, тише, я прошу тебя…       — И ещё раз нет, — категорично произнося, Скарамучча нахмурился сильнее, пиля Кадзуху дрожащим, трескающимся словно лёд взглядом, — дело не в моих страхах и гордости, дело не в ранах, дело в тебе, — облокотившись локтём о стол, он накрыл ладонью глаза, тяжело выдыхая, — в том, что я чувствую к тебе. В том, что стоит мне позвонить тебе хотя бы раз, как вчера, я…       Кадзуха и сам не заметил, как своевольно, быстро — не поддаваясь гласу логики — его рука оказалась на столе, утягивая холодную, чуть дрожащую руку в свою. И Скарамучча точно так же не заметил, как естественно, как легко его пальцы переплелись с чужими, такими тёплыми и плюшевыми, сцепляясь в крепкий замочек.       — Я теряю голову, — Скарамучча продолжил, — не могу думать ни о чём и ни о ком кроме тебя, — голова опустилась, опираясь о руку; чёлка упала на кисть, так удачно, так желанно пряча его. — Ты как вирус, как нужда, зависимость, потребность, мучающая каждый божий день, и я… стоило мне просто наткнуться на забытые тобой вещи неделю назад, хах, совсем не спал, — глубокий вдох, тяжёлая ухмылка мелькнула на губах. Защитная, болезненная, Кадзуха понимал, принимаясь оглаживать костяшки на любимой ладони большим пальцем ласково-ласково, на манер пёрышка. — Я запретил себе звонить тебе, повторяя, что я просто выкину их в ближайшую мусорку, но… ха-ха, где мы сейчас? Ты снился мне, ты не выбрасывался из головы, как бы я не старался. Даже на работе, Кадзуха, в-е-з-д-е.       Настоящая лавина из чувств. Сдержанная, явно поверхностная, но лавина, и Кадзуху так легко сбило с ног, погребая под толщей чувств и эмоций. Сожалений. Боли.       — И каждый раз, когда Хитоши говорил мне поскорее избавиться от них, — Скарамучча сжал его ладонь крепче; снежный ком катился с горы, нарастая, но не имея и малейшей возможности остановиться, — я посылал его к чёрту, злясь и срываясь, а ты знаешь, — тяжёлая заминка, — что мне это не свойственно, правда? Ты так хорошо меня знаешь, Кадзуха, только ты, и я никому не могу позволить узнать себя даже близко так же…

«Только ты»

      — Скара, боже, — Кадзуха тяжело выдохнул, чувствуя, как лёгкий румянец залил его щёки вновь, контрастируя с общей прохладой помещения. Молчание более не имело смысла, — это так взаимно, малыш, — почувствовав, как любимая ладонь задрожала сильнее, он накрыл её своей второй, пряча, отогревая, окутывая хоть и жалким подобием, но всё же лаской. — Не было и ночи, чтобы я не засыпал с мыслями о тебе; ни дня, чтобы не думал о твоих касаниях и объятиях. Каждый день, каждую ночь, слушая песни из наших любимых альбомов; приезжая в наши уединённые места, куда не приводил больше никого и никогда, — он прикрыл глаза, позволяя себе лёгкую, но болезненную улыбку. — Надеялся ещё хоть разок увидеть тебя, зацепиться на какой-нибудь улочке, где мы когда-то бывали вместе…       Скарамучча слушал, прячась в ладони, но его рука выдавала его чувства с головой: сжав любимую ладонь сильнее, он так сильно дрожал, напоминая отчаянного котёнка, который впился лапкой в нечто самое дорогое и ценное; то, что он так боялся потерять. Снова.       — Скучал по аромату твоего парфюма и геля для душа, по твоему стилю и вкусу, падая к твоим ногам даже сейчас, стоило только увидеть. По тому, как ты ворчишь, по тому, как смеёшься, пытаясь воссоздать и проиграть в голове то, чего так не хватало в реальности изо дня в день, — Кадзуха продолжал и продолжал, прекрасно понимая, что это даже не процент его чувств. — По твоей сонной мордашке и очаровательной лохматости, по хмурости и ехидности…       Грустная улыбка. Тяжёлое осознание: вероятно, это его последние слова. Но он был счастлив наконец донести их тому, кому они были предназначены.       — Как же я скучаю, Скара, это невыносимо, — он поставил аккуратную, но такую нежеланную точку. — Ты ушёл, но моё сердце осталось с тобой, и мой мир так холоден и пуст, так невыносимо тосклив… без тебя.

И ему не нужен ответ. Его чувства существуют независимо от него.

      — Какой же это блядск… чёртов абсурд, цирк, — Скарамучча ответил спустя пару минут, тут же поправляясь, ненарочно вынуждая Кадзуху ласково усмехнуться; в контрасте вспомнить, какую должность занимал его бывший. — Глупо, по-идиотски, — тяжёлый выдох, — ну почему мы такие придурки, Кадзуха? Почему мы не поговорили тогда, почему не раньше, почему мы…       — Потому что людям свойственно совершать ошибки, — Кадзуха аккуратно дополнил, стоило Скаре замяться, — и потому что мы действительно придурки. Жизнь не про идеальность и правильность, разве нет? — заметив, как Скарамучча убрал руку от лица, принимаясь пилить его взглядом за излишнюю сейчас философию, — Кадзуха неловко ему улыбнулся. — Главное, что смогли сейчас.       — Я так мало тебе сказал, — вытянув кисть из рук Кадзухи, Скарамучча поспешил отвести взгляд, чувствуя, как холод тут же окутал некогда нежащуюся в тепле кожу; злосчастная пустота, которую он ненавидел, но так старался привыкнуть, — и больше не смогу, — ком подступил к горлу. Тяжесть надавила на веки, но он держал все свои чувства в узде.       Ни один самый тяжёлый, затяжной и аморальный суд… не мог сравниться с тем, что он чувствовал рядом с ним. Ни одно подобие масок не работало. Ведь его сердце точно так же теплилось в ладонях Кадзухи.       — Не сможешь, — Кадзуха разочарованно повторил, упираясь взглядом в чашечку своего латте; некогда белоснежная пенка смешалась с каплями эспрессо на самом дне, пачкаясь. Горькая усмешка соскочила с губ сама собой. — Верно, у тебя ведь есть другой, — острая ревность ударила в голову, но он мысленно придавил её руками, не позволяя раскрыться, — тот, кто ждёт тебя дома. И, вероятно, недоволен тем, что ты задерживаешься со мной.       — У тебя тоже, — Скарамучча поспешил ответить, но ревность, которую он даже не скрывал, не сдерживал, тут же сорвалась следом: — прекрасный, красивый, замечательный парень. Вероятно, он так сильно скучает по тебе, Зузу, — окрашенные чёрным лаком ноготки забили по чашке, ему самому не нравились эти мысли. Раздражали. Он злился.

Кто-то ждал… его Зузу.

      — Хах, — Кадзуха усмехнулся, прикрывая глаза с мягкой, совершенно не дрогнувшей улыбкой; слова Скарамуччи не выбили его, наоборот, — точно не сильнее тебя, ревнивый малыш Зуши.       Скарамучча тут же поджал губы, принимаясь пилить окно взглядом активнее, чем раньше. И только Архонту известно, сколько дождевых капель за всё это время они обоюдно пересчитали. Не выдержав тишины, Кадзуха присоединился к нему, принимаясь рассматривать размытый вечерний пейзаж за окном.       Два сердечка, рвущихся друг к другу. Два разума, думающих лишь о друг друге. Одна-единственная встреча, вынудившая тлеющие угольки разгореться вновь, и оба чувствовали: этот вечер вновь позволил им почувствовать себя живыми. Задышать.       — Я оставил твои вещи в машине, — Скарамучча бросил, возвращаясь к чашке своего уже остывшего капучино, — тащить коробки в ресторан, очевидно, стал бы полнейший идиот. А я хоть и идиот, — ещё одна усмешка, тут же прошедшаяся по сердцу Кадзухи, — но не полнейший. На улице дождь, — он резко дополнил, понижая голос, на секундочку стопорясь, словно бы смутившись продолжить.       — Очень наблюдательно, — Кадзуха усмехнулся, подпирая щёку рукой.       Громкий театральных вздох, от которого у Кадзухи тут же заболели щёки: желание улыбаться не отпускало.       — На улице дождь, — Скарамучча начал снова, со свойственным себе перфекционизмом принимаясь складывать ранее используемую им салфетку, — на чём ты сюда приехал?       — На ногах, Скара.       Услышав ещё один более громкий вздох, Кадзуха, не сдержавшись, тихонечко рассмеялся. Будь у него право — он бы бупнул Скарамуччу в нос, зная, что он бы точно поспешил нахмуриться, метафорично раздуваться, как прелестная рыба-ёж. Строгий и профессиональный юрист, которого он знал, казалось, всю свою жизнь и, если бы он верил в перерождения, десятки прошлых…       — Я подвезу тебя до дома, — Скарамучча не спрашивал, он утверждал, — не хватало, чтобы после единственной встречи со мной ты валялся в соплях. Но вещи, не обессудь, до квартиры понесёшь сам, не горю желанием встречаться с твоим…       — Кем?       Задав этот очевидно провокационный вопрос, Кадзуха повернул голову в сторону Скарамуччи, приподнимая одну бровь в молчаливом ожидании. И Скара, очаровательно заулыбавшись, прощебетал так колко, так ненавидяще, но мило:       — Парнем.       Вздохнув, Кадзуха приподнял руку, вежливо подзывая официанта. Оплатив их счёт под взглядом окончательно выбитых из равновесия синих радужек, он привстал, протягивая бывшему руку, а после и вовсе помогая ему накинуть пальто на плечи, с большой радостью не сталкиваясь и с толикой сопротивления.

Как приятно, как сладко… было позаботиться о Скарамучче вновь.

…Хотя бы один жалкий последний вечер.

⪦ 🍓 ⪧

      До боли знакомый автомобильный салон встретил Кадзуху лёгким, едва уловимым ароматом персиков. Скарамучча и персики? Нет, быть не может. Неужели… Ох, чёрт. Сбившись с неловких мыслей, он застыл, чувствуя аромат, который тут же взбаламутил все его чувства.

      Терпкий аромат зелёного чая. Тонкий, изящный, родной. Его парфюм. Так близко.

      «У тебя очень приятная, но закрытая аура. Холодная, но не настолько, чтобы обжечь. Это как с горьким шоколадом — он не такой сладкий, как молочный или белый, но в нём больше особого вкуса. То, за что многие его так любят. Эти духи подходят именно тебе: ты очень утончённый, по-хорошему своенравный. Не приторный. Человек тонкой организации; как горький шоколад, полный особого вкуса»

Когда-то им же произнесённые слова всплыли в голове, погружая в болезненные, но такие дорогие воспоминания.

      И Кадзуха даже не догадывался, что Скарамучча сходил с ума точно так же, только в закрытом и небольшом пространстве салона наконец улавливая тончайший и нежный аромат клубничного бальзама на его губах. Уложив руку на руль, но не заводя двигатель, он считал секунды в голове, стараясь привести чувства в норму: острое желание поцеловать, почувствовать этот аромат и вкус ближе; слизать его со столь любимых и желанных губ… душило, сбивало всё ненужное с полочек его мыслей, оставляя только Кадзуху.       И сам Кадзуха, смотрящий в окно и изводящийся от запаха, который дурманил, словно кошачья мята изголодавшегося мартовского кота: кружащий, распаляющий и невыразимо желанный. Уже нужда вжаться в любимую шею охватила все его мысли, играясь на натянутых нервах и чувствах, словно на арфе. Невыносимо-невыносимо-невыносимо, как же хотелось… вжаться в мягкую, чувствительную и нежную — он так прекрасно помнил — кожу, оставляя нежные поцелуи и вовсе не жадные и совсем не ревностные метки…       — Все твои вещи сзади, — Скарамучча бросил, к большой благодарности Кадзухи отвлекая его, — я хорошо упаковал их. Кроме одной.       С любопытством обернувшись, Кадзуха зацепился взглядом за две лежащих на заднем сидении коробки: среднего размера и… совсем маленькую. Аккуратно уложенные, судя по всему на момент поездки даже заботливо пристёгнутые. Бросив сначала на Скарамуччу, а после и на небольшую коробочку молчаливый вопросительный взгляд, и увидев подтверждающий кивок, Кадзуха утянул небольшую коробку в руки, укладывая её к себе на колени.       Приоткрыв её и аккуратно вытащив защитный наполнитель, Кадзуха застыл, сбиваясь с дыхания. Это же…       — Такая дурость, как ты вообще мог его забыть, — мягко-колкий голос послышался совсем рядышком; Скарамучча, судя по всему, внимательно следил за ним. — Между прочим, он — главная причина моего недосыпа, — Скарамучча хмыкнул, слегка-слегка, совсем едва заметно улыбаясь.       …Цветочный горшочек, который они сделали своими руками вместе когда-то давно. Кадзуха, сколько вообще себя помнил, увлекался ботаникой и цветоводством, и в следствии их общая квартира напоминала маленький ухоженный садик, где у каждого растения было своё чудаковатое имя. И как грустно, что он даже не догадывался, не знал, как сильно Скарамучча скучал по всему этому буйству цветов и красок; как внимательно и щепетильно он следил за последним, ещё не завявшим и не состарившимся горшочком азалии, которую Кадзуха вырастил сам из маленького хрупкого саженца.       Буквально не подпуская к ней никого: ни нового парня, ни семью, ни даже самых близких друзей, изредка заглядывающих в гости. Сторожил на манер внимательного и строгого кота, грозясь оттяпать кому-нибудь руку за даже просто попытку к ней приблизиться.       — Я не хотел его забирать, — Кадзуха признался, принимаясь оглаживать горшочек, проходясь по каждой неровности. Ощущение тепла, глядящей пушистой нежности расцветало внутри, стоило просто подумать, вспомнить его маленькую историю…       Такой маленький, милый и несуразный горшочек, раскрашенный и вылепленный ими вместе с нуля по гайдам на ютубе, на которые оба так мило ворчали, стараясь разобраться во всех тонкостях. Особенный. То, что он хотел оставить Скарамучче на память о себе.       — Почему? — Скарамучча искренне поинтересовался, испытывая схожие чувства, просто смотря на него. И нет, он не разглядывал его, как последний придурок часами, стоило ему тогда просто наткнуться на него. Не щупал, не гладил, нет-нет.       — Потому что хотел, чтобы он остался у тебя, как маленькая память обо мне, — Кадзуха произнёс тише, укладывая на горшочек обе ладони, любуясь ещё не слезшей краской. Такие красивые, отражающие их цвета: красный и синий, гармонично сплетённые вместе. — Светлая, тёплая… чтобы ты всегда мог его коснуться, вспоминая те далёкие деньки. Меня.       — Ты правда думаешь, что без него у меня бы не вышло? — Скарамучча слегка склонил голову набок, медитативно вслушиваясь в стук дождевых капелек о лобовое стекло. — Вспомнить о тебе? Сохранить светлую и тёплую память? Как глупо, Зузу…

«Я ведь так люблю тебя» — сердце Скарамуччи беззвучно дополнило.

      — Думал, когда мы прощались. Сейчас, когда ты приоткрыл мне своё сердце, — сбивчивый вздох, — больше так не думаю. Да, Скара. Да, я глупый. Разве наша ссора не говорит об этом лучше всего?       — Давай без этого, в глупости и идиотии мы можем посоревноваться.       — Мхм, действительно можем.       И неловкая тишина воцарилась в салоне снова. Лишь тихий и убаюкивающий стук дождя, так заботливо разбавляющий всю ту неловкость; невыраженные и застывшие в лёгких обоих чувства. И мягкие, тонкие ароматы зелёного чая и нежного клубничного бальзама, так плотно, так ярко связанным с прошлым, в которое обоим хотелось вернуться, сбежав от такого неправильного, нежеланного настоящего.       — Адрес? — Скарамучча резко спросил, тяжело прикрывая глаза. Его дыхание казалось таким сбитым, рваным, и как же Кадзуха его понимал. Они оба были словно бы на иголках. И не совсем ясно: дело в горечи, отчаянии и боли, или же… в пробивающейся сквозь любую броню страсти, желании сорваться и прильнуть друг к другу в самый последний раз…       — Район Минато, квартал Акасака, четвёртый микрорайон. Двенадцать и двадцать шесть, — уложив горшочек на заднее сидение, он ответил, выдыхая. Больше всего на свете ему не хотелось возвращаться туда, где никогда не было его сердца; его настоящего. Лишь умелый, но лицемерный актёр, пытающийся выжить за счёт своей затянувшейся и такой нелюбимой постановки.       Услышав адрес, Скарамучча лишь сухо кивнул, не спеша заводить мотор; пальцы лежали на бедре, видимо не горя желанием тянуться к ключам; и глаза, его глаза, то и дело желающие метнуться чуть вбок, чтобы хоть немного увидеть, порассматривать его…       И сам Кадзуха не торопил его, с уже прикрытыми глазами вслушиваясь в тихий стук дождевых капель, стараясь отвлечься и хоть немного абстрагироваться; унять внутреннюю дрожь и соблазн, самую настоящую ломку. Ломку по, чёрт возьми, его Скарамучче. Даже не заметив, он принялся постукивать пальцами по подлокотнику, сдерживая острое желание утянуть руку к чужим горячо любимым ладоням и бёдрам.

Минута, одна, две…

«Как же я хочу поцеловать его снова» — обоюдная, витающая в салоне невидимым облачком мысль.

      Тихо прокашлявшись, и, крепко сжав руку в кулак, Скарамучча выдал себе мысленную пощёчину, проворачивая ключ зажигания. Приборная панель загорелась, мягко освещая салон, и ранее играющий музыкальный альбом Bad Omens, который он слушал на пути к ресторану, заиграл вновь на одной особенной песне, вынуждая сердце обоих сжаться и замереть. Ведь это…       …Одна из самых любимых, значимых, страстных и чувственных песен. Их песня. Та, под которую они целовались до дрожи и голодной одержимости, растворяясь друг в друге; та, под которую они могли сбиться с установленного маршрута, падая в ноги друг к другу, забывая о всяких правилах и планах; та, под которую каждый глубокий и жадный поцелуй на светофорах обретал томный, безумно пошлый окрас.

IDWT$

      «Блять», — мысли обоих повторили в унисон. Некогда и так трещащая по швам сдержанность сейчас напоминала скорее натянутую тоненькую ниточку, вот-вот грозящую порваться с слышимым хлопком. Чувство обостренного желания, голода и нужды уже откровенно душило; всякие принципы, всякая сдержанность, здравость таяли, оставляя после себя лишь тягучую, густую, такую обволакивающую…

…Страсть.

      — Не знал, — Кадзуха тяжело выдохнул, — что ты до сих пор их слушаешь. Не слишком ли… болезненные ассоциации?       — Слишком, — ответный тяжёлый вздох, — но знал бы ты, как мне плевать. Я готов в ней захлебнуться, лишь бы…       — Почувствовать всё это вновь? — Кадзуха дополнил, мягко перебив, наконец поворачиваясь к Скарамучче. Его взгляд выражал любопытство, ожидание, и что-то ещё.       — Да, — тёмно-синие глаза побежали в объятия таких родных и жгуче-алых, начиная трескаться, крошиться и сыпаться, отражая его настоящее, уязвимое и чувственное «я». — Ты не потерял своего умения читать мои мысли и понимать с полуслова, Кадзу.       — Ещё бы я мог, — глубокий, такой протяжный и говорящий выдох; Скарамучча тут же нашёл его невероятно красивым, выразительным, — потерять его.       И снова тишина. Лишь многозначительный зрительный контакт, таящий в себе сотни невысказанных слов; те чувственные тона, которые никто из них не смог бы выразить, как бы не старался. Так они смотрели друг на друга лишь после длительных и протяжных ссор, когда чувства закипали, вот-вот грозясь сорваться и обжечь; когда всё, что имело значение — желание почувствовать друг друга. Здесь. Прямо сейчас. Ощутить, пропустить через себя каждый тяжёлый выдох и стон; каждое тягучее мычание, красиво протянутое имя, в каждую буковку которого вкладывалась чистейшая, ни с чем не разбавленная любовь и обожание.       И оба понимали сердцем, что эта она: долгая и затяжная ссора, которая более не имела смысла, но…

…Их жизнь за этот злосчастный год совершила слишком много крутых поворотов.

      И всё же… оба совершенно упустили момент, когда их сердца сорвались друг к другу, пробивая хрупкие и глупые — они понимали — установки. Как они потянулись друг к другу, более не желая говорить на языке дурацких слов, стоило метафоричной искорке упасть в разлитую этой добивающей встречей лужу бензина.

Под звучание любимой песни, под всё ещё ощутимый привкус близости прошлого.

      Тихое, но такое страстное и сладкое мурлыканье, сорвавшееся с их губ, казалось, всё так же в унисон друг другу, стоило только слегка соприкоснуться, допустить поверхностный, но такой голодный поцелуй. И оба даже не пытались удержаться; искать десятки дурацких причин и оправданий, чтобы оторваться, пуская всё на самотёк окончательно.       Сладчайший привкус клубничного бальзама, насыщающий и пьянящий сильнее любого, даже самого дорогого и хорошо выдержанного вина. Вкус прошлого; яд, легко всасывающийся в кровь, даря чистейшее блаженство, эйфорию. Вкус их разгоревшейся с новой силой любви, которой хотелось отдаться с головой; погрузиться с головой, даже не боясь утонуть.       «Люблю… Люблю-люблю-люблю», — заполонившее салон с каждым протяжным мычанием, вот-вот грозящимся перерасти в тягучие нежные стоны. Звуки страстного глубокого поцелуя, сопровождающие уже выученный наизусть текст и барабанящие в стёкла капельки дождя; сильнейшая дрожь, охватившая их с головой; сорвавшиеся друг к другу руки, то и дело желающие избавиться от всего лишнего, впиваясь в ткань особенно отчаянно.       Не сдержавшись, Кадзуха вылизывал любимые губы, обхватывая крепко сжавшие ворот его тренча запястья, не сдерживая довольного урчания. Вкус клубничного бальзама, оставшегося на его губах, сводил с ума, кружил голову, застилая и так сбивчивые мысли голодной дурманящей дымкой. Скарамучча — его любимая сладость, нужда и потребность, самый настоящий наркотик. Только его. Разорвав поцелуй под тихое разочарованное «Кадзу», он уткнулся в кожу нежной, уже чуть покрасневшей шеи, бескомпромиссно сдвигая ворот рабочей рубашки в сторону, делая глубокий вдох. Да, боже, это он…

Яркий, насыщенный аромат его парфюма, моментально пробивший Кадзуху на мурашки.

      — Мм, — с его губ сорвалось так томно, удовлетворённо.

Ещё… Ещё-ещё-ещё… Мало.

      Уложив руку на желанное, такое вкусное, пышное бедро, Кадзуха, услышав тут же вырвавшийся рядом выдох и тихое ответное «ммм», не сдержавшись, улыбнулся в любимую шею, оставляя тяжёлый, полный сдержанных чувств поцелуй.       «Он здесь. Он прямо здесь, рядом, совсем близко. Не где-то в прошлом», — их сердца вторили, сходя с ума. Упасть к друг другу и окончательно разбиться, вот оно. То, о чём они мечтали, проживая этот год в пронизывающем их души холоде.       Стоило рукам Кадзухи потянуться к пуговицам рубашки, Скарамучча блаженно прикрыл глаза, слегка закусывая губу. Ему было так всё равно на то, что они стояли на общественной парковке; всё равно на возможные звонки от его нынешнего ревнивого парня, всё равно на любые возможные отвлечения и заботы. Только Кадзуха, и только глупая благодарность льющему как из ведра дождю, и слегка запотевшим изнутри окнам.       — Кадзу, — Скарамучча тихонечко прошептал, сходя с ума от каждого неспешного поцелуя, приходящегося по телу в виде тысячи сладчайших мурашек, превращающих его в один чувствительный комочек. Ему так хотелось прошептать: «прошу, не останавливайся», но Кадзуха прекрасно понимал, прекрасно знал и видел, как в сильно нём нуждались, и как же приятно это оглаживало его распахнутое сердце. Лёгкая улыбка расплылась на губах вновь, отпечатываясь на чувствительной молочной коже.       И будь они в других условиях, будь они в отношениях, он бы с удовольствием поигрался: изводил и водил бы Скарамуччу по острейшей грани, задавая десятки невинных вопросов, ударяя в каждую чувствительную точку; оголил бы полностью не только физически, но и ментально, разрушая всякие стены и маски, чтобы после щепетильно собрать каждую вновь. Он бы приручил его, он бы сыграл на каждой слабости словно на инструменте, которым владел в совершенстве, сочиняя всё новые и новые композиции, но…       Сейчас он не имел на это права. Все его чувства, даже кажущаяся обжигающей страсть — лишь поверхностное проявление. Он не мог позволить себе больше.       — Пожалуйста, — послышалось тише, и все шестерёнки в голове Кадзухи на секунду застопорились. Оторвавшись от шеи, он заглянул в уже такие затуманенные чувствами, желанием глаза, едва заметно поджимая губы. И произнесённое следом так кратко, но так показательно, желанно, вынуждая сердце Кадзу пропустить удар: — ты мне нужен.

Громкий треск и так хрупкого самоконтроля.

      Мгновение, и Кадзуха резко, даже впился в губы Скарамуччи вновь, моментально встречаясь с ответным голодным желанием, выраженном в тихом, вновь таком оглаживающем томном мурлыканьи. Более отрываться совершенно не хотелось, и он и сам не заметил, как ласково, как довольно и мелодично проурчал в ответ, стоило чужой шаловливой лапке пройтись по его шее в ответ, царапая так игриво, но вместе с тем так интимно, проходясь по самым чувствительным местам, что были прекрасно известны.       Пройдясь самыми ноготками по бёдрам Скарамуччи, Кадзуха углубил поцелуй, прекрасно чувствуя, как мило малыш поддавал бёдрами совсем слегка, так и просясь в его руки, так и моля о внимании и ласке, пробивая на ещё одно слабое подобие улыбки в самый поцелуй. Не став изводить, не став играться — хотя боги, как же ему этого хотелось — он уложил руку на внутреннюю часть бёдер, отдающих таким приятным, показательным теплом, плавно скользя к самому чуткому, самому уязвимому местечку, к которому Скарамучча бессловно молил прикоснуться.       Пройдясь пальцами по ширинке и прекрасно чувствуя, насколько сильно, насколько голодно и жалко — всего лишь от поцелуя с чёртовым бывшим — Скарамучча был твёрд, Кадзуха уложил ладонь на его пах, не став даже мешкаться. Прямолинейно, так невыразимо по-собственнически; наслаждаясь сбивчивым стоном, слизанным прямиком с порозовевших и влажных губ.

Красиво. Приглушённо, но так невероятно красиво.

      Почувствовав, как кисть Скарамуччи нетерпеливо накрыла его ладонь, Кадзуха, поняв молчаливую просьбу, принялся ласкать голодного котёнка прямиком между ножек, не отрываясь, не отвлекаясь ни на что более. Гладить, проходясь ладонью так тягуче медленно, намеренно задевая чувствительную, мокрую — он был уверен, зная, как вкусно, как жадно Скарамучча тёк моментами — головку, оглаживая её самыми подушечками через все кажущиеся уже до неприличия тонкими слои одежды.       Тихие стоны, напоминающие довольное урчание приласканного, льнущего к рукам кота полились в поцелуй, придавая ему особый, сладостно медовый привкус, который хотелось смаковать до беспамятства, забывая обо всём на свете. Желая большего, желая насытиться хоть капельку больше, Кадзуха потянулся в пряжке чужого ремня, принимаясь сбивчиво расстёгивать его, срываясь на тяжёлое и хриплое мычание, стоило любимой ладони улечься на его такой же изнывающий и безумно твёрдый член, в схожем собственническом порыве сжимая его.       Расстегнув ремень и спешно, ненамеренно грубо расстегнув ширинку, Кадзуха, поддаваясь головокружащему страстному порыву, запустил руку в брюки Скарамуччи, тут же пробираясь под бельё, удовлетворённо, сладко урча, с таким невыразимым аппетитом, особым наслаждением сминая любимые губы. Да…

Мокрый. Его котёнок такой мокрый. От поцелуя, от вновь загоревшейся искорки, от него.

      Строгий своенравный юрист, славящийся своим характером, непрогибаемостью, некой педантичностью… так тёк, таял в его руках, превращаясь в жалкое чувствительное нечто, безмолвно молящее о большем, нуждающееся в нём так ярко.       «Хороший мальчик» — ему так хотелось сказать, похвалить. Похвалить за то, что Скарамучча остался для него таким чертовски ручным. Как раньше.       С огромным усилием оторвавшись от любимых губ, Кадзуха заглянул в красиво затуманенные тёмно-синие радужки, тут же сбиваясь с дыхания: почти что разрушенный, обнажённый душой и сердцем; любящий и молящий. Тяжело дышащий, покрасневший, слегка растрёпанный, о боги…       Собрав смазку пальцами, он обхватил член Скарамуччи, сжимая его, принимаясь поверхностно, аккуратно ласкать, проводить кистью вверх-вниз, вслушиваясь в каждую заминку, каждый сладкий, безумно желанный для Кадзухи стон, более ничём не разбавленный и не преломлённый.

Чистейшие чувства. Ода только ему.

      — Я так скучал, Скара, — чуть приблизившись, Кадзуха прошептал, неспешно проходясь влажными пальцам по всей длине, вынуждая Скарамуччу тяжело, слышимо дрожаще выдохнуть. Боже, салон, разбавленный тихим и таким пошлым хлюпаньем предэякулята вкупе с признаниями и нежностью, чёрт, — безумно скучал, тосковал…       Впившись в руку Кадзухи, Скарамучча смущённо, чуть нахмуренно прикрыл глаза, утопая в схожих чувствах, которые ещё искали выход, не торопясь собираться в подходящие и такие нужные слова. В его сердце жили тревоги, чувство вины, но он всеми силами старался не позволить всей — как он считал — грязи сорваться.       — Я тоже, — Скарамучча ответил тише, стараясь выразить то самое нежащееся в сердце тепло, укладывая руку на пушистые, такие мягкие и нежные белоснежные прядки. Губы тут же поджались, стоило почуять лёгкий аромат знакомого шампуня, любимого запаха Кадзухи: персики. Нежные, ароматные персики. Запах, который Скарамучча обожал особенно трепетно; которым сентиментально окружал себя, стоило им, будь оно всё неладно, расстаться.

А сейчас перед ним истинный его источник. Тот, кому он так невероятно подходил.

      — Мой хороший, — Кадзуха прошептал, проводя пальцами второй руки по груди Скарамуччи, стараясь соблюдать хоть какие-то, но условные «рамки», сердцем наслаждаясь родным теплом, — мой маленький, — ноготки прошлись по рёбрам, аккуратно, словно бы трепетно пересчитывая их, касаясь того, что он так обожал, но чего в итоге лишился. — Такой до невозможности красивый, боже, я…       Вжавшись лицом в плечо Скарамуччи, он произнёс чуть громче, укладывая ладонь на любимое, бьющееся так быстро сердечко, приостанавливая движения рукой снизу, позволяя Скаре немного прийти в себе, вырваться из дымки блаженной глупости:       — Не могу, — тяжёлый выдох, — не могу представить, что это наша последняя встреча, — он признался, принимаясь оглаживать его, — что я должен отпустить тебя вновь. Я такой эгоист, Скара, — почувствовав, как прохладные пальцы запустились в его же локоны, он слегка поддал к ним макушкой, словно бы подставляясь на манер ручного лиса, — такой дурак и эгоист. Я не хочу.       — Я тоже не хочу, — Скарамучча признался, закусывая губу, стоило влажным, перепачканным в его же смазке пальцам пройтись вдоль дырочки. Блять, как же это в его стиле: ходить по грани, вести себя, как хитрый лис, разбавляя каждое слово выбивающим действием.        Он действительно не хотел. Не хотел возвращаться к нынешнему партнёру, которого не любил даже на толику процента. К партнёру, который по совсем неочевидной (сарказм) причине был внешне отдалённо — слишком отдалённо, что раздражало — похож на Кадзуху, характером являясь его полнейшей противоположностью. Словно некая интрижка, затянувшаяся на год, и как же он ненавидел то, что у Кадзухи тоже… уже кто-то был. Ненавидел давно, втихаря следя за всеми его соцсетями и любыми опубликованными у него или его друзей фотографиями, на которых фигурировал этот его новый парень. Если бы жизнь свела их по рабочим судебным вопросам, он бы намеренно проиграл дело, поступая так по-идиотски, так аморально и неправильно…

Какой же он идиот. И придурок. И мудак. Всё вместе.

      — Так почему же, — Кадзуха сбил Скарамуччу с мыслей, неожиданно проникая внутрь одной фалангой, вынуждая его чуть ли замычать, — мы должны делать то, чего не хотим, Скара? Играть эти дурацкие роли дальше.       — Потому что, — губы поджались, некогда спрятанные внутри чувства, та самая грязь стремительно искала выход, — мы не можем, Кадзуха, мы, — вошедший до упора одним быстрым, но плавным движением палец вынудил его сбиться, и как хорошо, что он не видел, как некогда тёплый, нежный взгляд нежно-алых радужек тускнел, — отравляли друг друга, разве нет? Вспомни, — он старался договорить, прекрасно чувствуя, как сильно, как жалко он обхватывал каждую фалангу, телом буквально моля не выходить, не останавливаться.       «Какая глупость. Какая дурацкая вопиющая глупость» — Кадзухе подумалось, но сохранив лицо, он слегка прищурился, уточняя прямо, но учтиво:       — Вспомнить? — с губ сорвалась сухая усмешка. Убрав руку с груди, Кадзуха аккуратно взял Скарамучча за подбородок, вынуждая посмотреть на себя, ловя в свои уже серьёзные, маловыразительные алые радужки, добавляя второй палец, — период недопониманий ты приравниваешь к отравлению? Нашей несовместимости, я правильно тебя понимаю?       — Я давил на тебя своей ревностью, — Скарамучча с тяжестью прошептал, прекрасно чувствуя, буквально умирая от того, как спокойно, как беспринципно Кадзуха принялся иметь его пальцами, внимательно смотря в глаза: неотрывно, выжидающе, не мешая ему подбирать слова; терпеливо. — Чем это не яд, К-Кадзу.       — Во-первых, ты обобщил, а во-вторых, — изводя медленным темпом, он слегка наклонил голову набок, произнося более серьёзно: — твоя ревность никогда не отравляла меня. Она была уместной, она отражала все твои чувства, которые я по глупости не смог понять до конца, Скара — он повторил ласковое обращение, отвечая бывшему взаимностью на его изнеженное, но грустное «Кадзу». — Весь этот год ты мучился от бессонницы, думал обо мне, и прямо сейчас так жалко принимаешь мои пальцы, едва ли не умоляя не останавливаться, чтобы после просто уйти?       Зеркаля слова, мягкое негодование, он почти едва ли не вынул пальцы, тут же чувствуя, как Скарамучча сжался, прикрывая глаза с такой смущённой хмуростью, телом вновь моля его не останавливаться. Не выходить. Войдя ими внутрь до упора резким, но таким точным движением — прекрасно зная, куда бить — он хмыкнул мелодичному громкому стону, видимо строго прикрывая глаза.       — Ты не будешь со мной счастлив, — Скарамучча прошептал, дрожа всем телом, вынуждая глаза Кадзухи удивлённо расшириться. Расшириться в явном негодовании, непонимании. — Моя ревность, моё собственничество, даже грубость и колкость, — тяжёлый выдох, дрожь прорезалась в голосе, — мешали тебе, ты говорил мне про то, как боишься стать мне оковами, но я… стал ими для тебя.

Глупости.

      — Хах, — усмехнувшись вновь, но сохранив спокойствие, некую холодную непробиваемость, Кадзуха отпустил чужой подбородок, но не разорвал важный сейчас зрительный контакт. — Сколько глупостей поселилось в твоём сердечке, малыш, — не став более сдерживаться, он, всецело отдавшись всем своим вопящим чувствам, ускорился в движениях пальцами, принимаясь буквально выбивать из Скарамуччи стоны, сдерживая то слабое подобие раздражения, охватившего его. Не на любимого, нет, ни в коем. На все глупости и страхи, поглотившие его уязвимое сердце; на дурацкие мысли и убеждения, которые хотелось развеять. — Стоило оставить тебя на год наедине с собой, Скарамучча. Как грустно, как неправильно, как глупо.       Опустив взгляд и обхватив его член, прекрасно чувствуя, как показательно Скарамучча начал сжиматься, задыхаться в собственных стонах, вот-вот грозясь кончить, Кадзуха крепко сжал его, возвращая холодные, мягко-серьёзные алые солнышки обратно. Не давая и малейшей поблажки, не позволяя кончить, он имел его почти до безумного жалкого хныканья, игнорируя всякую мольбу, всякие просьбы, оставаясь непрошибаемым, слушающим и наблюдающим:       — Неужели мне нужно выжечь эти слова в твоей голове? — он спросил, сдержанно наслаждаясь сладчайшими стонами и пошлым хлюпаньем; изредка бросал взгляд на задранную рубашку и заляпанный смазкой подрагивающий живот, на который так хотелось уложить руку в акте некого контроля. — Чтобы ты хорошенько их запомнил? Чтобы знал, помнил, как сильно я любил тебя, как сильно я люблю тебя, и как сильно буду любить. И отвечая на сказанную тобой глупость…       Тихое пошлое хныканье залило салон; глаза Скарамуччи заслезились от того, как хорошо ему было с ним и только с ним. Как хорошо с ним обращались, как хорошо его знали и чувствовали. От того, как сильно он хотел кончить, умолять, но Кадзуха не позволял и малейшему подобию слова, даже слогу сорваться с его губ, тут же ударяя по самому чувствительному местечку, стоило Скарамучче только попытаться.       — Ты единственное, что делало меня счастливым.       Произнося это и глубоко выдохнув, судя по всему приводя свои чувства и острое возбуждение в порядок, Кадзуха прикрыл глаза, наконец расслабляя вторую руку. И то ли от произнесённых слов, то ли от того, как долго Скарамучча изводился, ходя по грани, он, не сдержавшись, кончил в учтиво, заботливо подставленную ладонь, откидывая голову на кресло.       Ярко, как же, блять, ярко. Целый год у него не было оргазма ярче. Прикрыв лицо ладонью, он тяжело дышал, чувствуя, как его окутала пронизывающая каждую клеточку тела нега; то самое послевкусие, те самые чувства, по которым он тоже так скучал. Никто не мог довести его до такого. Никто не мог сломать его вот так.       Каждое слово, оброненное Кадзухой на момент близости отпечатались в его голове, наконец выстраиваясь в нечто цельное, отрезвляющее.       — Повторить адрес? — Кадзуха умиротворённо бросил, доставая из бардачка салфетки, о постоянном наличии которых в машине Скарамуччи он прекрасно знал. Принявшись вытирать руку от смазки другой не менее заляпанной, он закинул ногу на ногу, утихомиривая своё острое возбуждение и пошлое желание слизать каждую капельку смазки с пальцев, чтобы вновь почувствовать её особенный вкус.

Нет. Нет и нет.

Скарамучча не отпустит Кадзуху к другому. Он не хочет отпускать его в принципе, и дело не только в его эгоизме и жадности. Будь что будет, плевать.

      Плевать на лицемерные отношения, где их парни по удивительному стечению обстоятельств были похожи на них. Парень Кадзухи — на Скарамуччу, а его — на Кадзуху. Абсолютно плевать; рано или поздно это бы разбилось, рано или поздно они бы разбежались, ведь в новых отношениях не было любви.       — Давай сбежим, — не убирая руки с глаз, прекрасно чувствуя, как чуть взмокшая упавшая чёлка щекотала ладонь, Скарамучча резко произнёс, вынуждая Кадзуху застыть с испачканной салфеткой в руках.       — Что?       — Давай сбежим, — он повторил вновь более чётко, убирая ладонь с лица, впиваясь серьёзным и уверенным взглядом в дрогнувшие глаза Кадзухи.       Скарамучча не вынесет ещё одного года, угасая с каждым божьим днём, мучаясь от бессонницы и кошмаров. Не вынесет этой жизни без него: без своего белоснежного мягкого солнышка, без которого он сам совсем не мог светить, утопая в серости и затхлости затяжных, похожих друг на друга будней.

Луне необходимо солнце, чтобы отражать его свет и греть в ответ.

      — Это должно быть осознанным и серьёзным решением, — нахмурившись, Кадзуха произнёс, подавая упаковку салфеток Скарамучче.       — Я серьёзен, как никогда, — хмыкнув, он забрал предложенное из рук Кадзухи, срываясь на ещё один тяжёлый выдох. Передал вещи, называется. — Я не могу без тебя, как бы не пытался себе лгать.       Работа? Неважно, с его опытом и навыками он найдёт себя в любом городе, куда бы они не сорвались. Квартира? Тем более. Ни одна материальная благость не могла затмить того, что совсем близко, у самого сердца, рядом с ним будет его мягкое пушистое белое облачко. Его нежное солнышко.       Неловкая тишина, словно бы обдумывание, распробование слов. Принятие решения уже со стороны Кадзухи. Запустив руку в волосы, он вздохнул, произнося с такой уставшей улыбкой:       — Ссора, затянувшаяся на год, да? — тихий смешок. — И перемирие, прямо как раньше… Я не могу отказать, Скара. Ты всегда был тем единственным, что мне нужно; очень жаль, что я не смог сказать это на момент прощания…       — Мы оба столько всего не сказали.       — Зато сколько поводов и возможностей будет теперь.       «Мы оба можем обжечься» — брошенная на момент телефонного разговора Кадзухой фраза оказалась пророческой. Не сдержавшись, Скарамучча усмехнулся, устало прикрывая глаза, чувствуя ярчайшее умиротворение, ту самую потерянную правильность. Секс в качестве перемирия, очередной крутой поворот жизни на все сто восемьдесят, которому он был несказанно рад.       И тихий барабанящий стук дождевых капелек по запотевшим стёклам; мягко-оранжевое свечение уличных фонарей, заглядывающих в салон. Как же он любил дождь, и как же он любил…       — Я люблю тебя, — с его губ сорвалось с таким облегчением, нежностью, выстреливая в любимое сердечко точнейшей, почти что летальной пулей, — мой Зузу.       — И я, — не пытаясь скрыть улыбки, Кадзуха почти прошептал, погружаясь в те старые деньки, когда Скарамучча обожал местоимение «мой». Сердце наконец было дома, он был дома. Ведь Скара — действительно его дом; самая любимая звезда среди сотен тысяч других, не сумевших зацепить также сильно…       Оставалось лишь найти подходящие слова и извинения, чтобы оборвать всё то, во что они ввязались за этот год. Продумать последние сообщения, честное прощание с теми, кого они не любили, затягивая эту и так долгую постановку. Встретиться лично, если понадобится, но попрощаться, избегая ссор и выяснений.

Как же грязно всё сложилось, как иронично. Но более ничего не имело смысла, нет...

...Лишь тихое звучание любимого альбома Bad Omens, заигравшего, кажется, уже по второму кругу, и тот самый нужный человек рядом, которого снова удалось обрести.