Save a horse (ride a cowboy)

      Если бы Чимин знал, что он так сильно привяжется к одному тихому и угрюмому, не особо разговорчивому ковбою, то… то что? Он ничего бы не сделал. Даже если бы знал, то всё равно не смог бы ничего сделать с этим магнитным притяжением и с тем фактом, что рядом с Чонгуком так хорошо, так спокойно и уютно. Даже если он ничего не говорит, просто покорно, смирившись со своей участью, слушает болтовню парня обо всём на свете, зачастую о моде и прошлой сфере жизни, или когда между ними молчание, то всё равно ощущается комфорт и безопасность. А к такому сложно не привыкнуть. И отсутствие мужчины на ранчо несколько дней уже сказывается очень опасным, давящим чувством. «Я скучаю» Тяжёлый вздох слетает с губ Пака, когда в очередной вечер он сидит в компании собаки, разваливавшейся рядом на диване, и пересматривает крутящихся по телевизору «Милых обманщиц». Все животные накормлены и напоены, сад и огород окультурены, всё и все досмотрены, даже лошади, ведь сегодня приходил весёлый старик Джордж, сказав, что он по просьбе Чонгука разберётся с делами в конюшне. На вопрос о том, где же сам Чонгук, тот пожал плечами, сказав, что в это время года, под конец лета, тот нарасхват у всей деревушки и даже в соседней. — Здесь практически не осталось молодых и сильных парней, что помогут с тяжёлой работой или ремонтами таким немощным старикам, как мы: все разъехались по большим городам! Вот Чонгук и вызывается всё делать, — добродушно улыбнулся Джордж. И отчего-то в душе Чимина заселилось тогда неприятное беспокойство, что подтверждается уже следующим днём, охватив всё его нутро новым волнением. Пак, как обычно, выполнил повседневные обязанности на ранчо, и уже ближе к вечеру заканчивает собирать яйца из курятника, когда слышит топот копыт и весёлый голос своего друга. Тэхён очаровательно машет своей ковбойской шляпой из чёрной кожи, подъезжая на рыжей кобыле к изгороди с белой потрескавшейся краской, которую стоит бы обновить. — Я что, единственный в этом округе не умею ездить верхом? — упирает руки в бока Чимин, фыркнув, но улыбнувшись, подходя ближе к нему. — Не переживай, у тебя ведь есть один горячий профессионал в этом деле, который в любой момент готов будет тебя научить, когда встанет на ноги, — подмигивает Тэхён, начиная копошиться в сумке, что-то доставая. — Хах, этот горячий профессионал избавится от меня в первые же пять минут «урока», — отмахивается было тот, как вдруг замирает со сжавшимся сердцем, переспрашивая: — Стой, что? Встанет на ноги? Что случилось? — Он, кажется, заболел, — пожимает плечами парень, подъезжая ещё ближе, — бедняга, перетрудился и слёг, — и после протягивает Чимину баночку мёда и контейнер с едой, объясняя: — Это домашний мёд моего деда, а это свежий мясной рулетик. — Ох, Тэ, — растерянно моргает тот, принимая угощения, пока внутри возрастает тревожность за Чонгука, — спасибо… — Мёда пока мало, одна пчелиная семья заболела, поэтому угостишь и Чона, хорошо? И навести его обязательно, а то он слишком упрямый баран, чтобы принять чью-то помощь, но тебе, я уверен, он не откажет, — мило подмигивает ему Тэхён, а затем разворачивается, приподняв шляпу на прощание. — Спасибо большое, Тэ, конечно! — опомнившись, громче проговаривает ему вслед Чимин с лёгким тремором в груди. Потому что мало того, что он переживает за состояние мужчины, так ещё и его охватывает чувством волнения от того, что он отправится к нему домой и, если потребуется, будет лечить. Пак знает, где живёт Чонгук, просто ни разу не доводилось быть у него дома, и теперь, стоя перед дверью довольно скромного маленького домика, не решается постучать в дверь. Здесь у мужчины не было никакого хозяйства, ведь он всегда занимался ранчо тёти Маргарет, даже с детства жил там, а также помогал всей деревне, даже ещё и соседней. И потому заболел, ведь совсем себя не бережёт. Кулак решительно стучит по древесине, слышится копошение по другую сторону, после чего тяжёлые шаги. — Извините, я сегодня не… о, это ты, — начинает было хрипло извиняться мужчина, а после, когда его покрасневшие от отёка глаза встречаются с двумя лисьими напротив, удивлённо округляет свои от неожиданности. — Что ты здесь делаешь? — И тебе привет, и я тоже рад тебя видеть, — деловито цокает Чимин, сложив руки на груди и насупившись, уже с первого взгляда оценив состояние Чонгука по одному только виду. — Так и будем тут стоять, или впустишь меня? — Зачем? — хмурится тот, и, кажется, его пронзает сильная головная боль, заставляя болезненно скривиться. — Ну да, действительно, зачем люди ходят друг другу в гости или навещают кого-то, — фырчит Пак, а после нагло заходит внутрь, пропихиваясь между ним и дверным проёмом. — Эй, ты… — теряется Чонгук, не успевая ничего предпринять, и раздражённо закрывает дверь, ступая за ним. Чимин особо многого не ожидал от холостятского жилища мужчины: обычное, скромное, местами заваленное грязной одеждой и посудой. И на кухонном столе хаотично разбросаны таблетки. Парень тяжело вздыхает, на каблучках ботинок разворачивается к Чонгуку, облокотившемуся о стену. — Что? — с недовольством бурчит тот, выглядя действительно болезненно и ослабленно. — Чимин, иди домой, у меня нет сил на то, чтобы… просто нет ни на что сил. — Именно поэтому я здесь, глупый, — вздыхает младший, принимаясь выкладывать на стол то, что принёс с собой: суп в банке, овощное рагу, много разных лекарств, мясной рулет и мёд от Тэхёна. Чонгук смотрит скептически на него, собираясь было что-то ответить, но у него действительно не было сил даже на это, и он, пошатнувшись, просто плюхается на диван, болезненно скривившись в лице и закрыв глаза. А в следующий момент на его лоб опускается чужая прохладная ладонь, заставляя вздрогнуть. — Боже мой, ты весь горишь, — в переживании охает Чимин и пытается поднять его, приговаривая при этом: — Давай, нужно лечь в кровать, я тебя сам не унесу. — М-м-м, — что-то невнятно мычит мужчина, но слушается и с большим усилием встаёт, опираясь о него. Придавленный чужим весом массивной груды мышц, Пак пыхтит, напрягаясь всем телом, чтобы отвести его в спальню по указаниям хозяина дома. Там он уже укладывает Чонгука в расстеленную постель и велит лежать смирно, пока сам отправляется на кухню, чтобы намочить холодной водой полотенце и подготовить жаропонижающее. Он не оставит этого мужчину одного в момент, когда ему нужна помощь, когда же Чонгук помогает каждый раз всем безотказно, не щадя себя, своих сил и здоровья. Пришло время и кому-то помочь ему, позаботиться о нём, быть рядом для него. Вернувшись в спальню, у него сжимается сердце от вида борющегося с простудой мужчины, тяжело дышащего, под закрытыми веками тревожно дрожат глаза, брови нахмурено сведены. И Чимин склоняется над ним, чтобы аккуратно приподнять его голову и дать таблетку, приговаривая, чтобы он проглотил её, подставляя к сухим губам стакан воды. Затем умещает его обратно на подушку и опускает на его горячий лоб охлаждающее полотенце, частью которого накрывает и его глаза. — Попробуй поспать, Чонгук, — с невольной мягкостью шепчет парень, поправив ещё его одеяло, затем разворачивается, собираясь было отойти на кухню, как слышит позади сдавленный приглушённый стон. — Не… уходи… — хрипит тот сквозь тяжёлые вздохи, повернув лицо в его сторону. — Никуда я не уйду, — приподнимает уголки губ Чимин и подставляет ближе к кровати стул, усаживаясь на него. — Крутому ковбою тоже нужна забота и кто-то рядом. И верно: Чонгук выглядит в этот момент уязвимо, беспомощно и открыто, придавленный лишающей сил болезни. И… одиноко. У Пака сердце щемит от этого осознания, от мыслей, что этот мужчина себя не щадит и не ценит, отдаёт всего себя для помощи другим, а у самого нет никого рядом. Он на самом деле наверняка глубоко одинокий человек, в доме которого полупусто и холодно, где в холодильнике банка пива, хлеб и одна косушка риса, где никто его не ждёт… А ведь Чимин был таким же. Много лет так же возвращался в пустой дом, где его съедало горькое чувство одиночества, где его душу и всё нутро разъедало ощущение ненужности и никчёмности. Он всегда был окружен людьми, что восхищались им и желали быть рядом, но он всё равно был одинок. И всё изменилось, когда он приехал сюда, в богом забытую деревушку в штате Монтана. У него теперь появилась ответственность за других, за обитателей ранчо, за сад и огород, каждый день его встречала столь радостно Принцесса, скуля и виляя хвостом, даже если Чимин выходил в сарай и пропадал из виду на полчаса, не говоря уже о возвращении домой откуда-то. У него теперь есть Чонгук. «И у Чонгука теперь есть я» — додумывает Пак, приподнимая уголки губ, потянувшись, чтобы поправить одеяло тяжело дышащему мужчине, а затем принимается осматривать его спальню. Ничего примечательного с первого взгляда, убрано, чисто, сбоку стоит платяной шкаф, а с другой стороны, у стенки возле окна, большой книжный шкаф, привлёкший всё внимание парня. Рядом также есть небольшой стол, на котором стоит одно умирающее растение в горшке, кружка с недопитым кофе и книга с закладкой. Сперва у Чимина в груди разливается тепло от того, что в кружке он узнаёт свой подарок для него, тот самый с изображением лошади, после замирает в изумлении, прочитав название книги. Николас Спаркс «Дневник памяти». Любимый фильм Чимина, а вот книгу никак не было времени прочесть. Он, на самом деле, очень любит читать, но из-за бесконечной работы, бесконечной усталости и бесконечных пожирающих мыслей не получалось этого делать так часто, как хотелось. Сколько же много он упустил, тратя себя и драгоценное, ускользающее, как песок сквозь пальцы, время, пока пребывал во мраке самобичевания, будучи не на своём месте. Парень мягко проходится пальцами по книге, искренне изумляясь выбору Чонгука, и осматривает всю полку. На ней, как и на корешках книг, не было пыли — этот факт заставляет улыбнуться. «Вот хитрец, даже не сказал мне, что любит читать» — хихикает про себя тот, с интересом рассматривая домашнюю библиотеку мужчины. Некоторые книги там удивляют особенно сильно, ведь Пак никогда бы не подумал, что они могут быть на полке у такого, как Чонгук. И это значит, что теперь есть новая тема, коей можно дразнить его. А затем возвращается к столу и бережно берёт «Дневник памяти», усаживается на стульчик возле кровати и в тусклом свете старого торшера утопает в чтении. К половине десятого вечера Чонгук, наконец, просыпается, вынуждая парня оторваться от книги, заметив, как тот шевелится и стягивает с лица прохладную ткань. — Как ты себя чувствуешь? — тут же спрашивает Чимин, зная, что жар спал уже часа два назад, потому что несколько раз менял ему полотенце и контролировал его температуру. — Намного лучше, спасибо, — хрипло отвечает мужчина, отводя от него взгляд. — За всё спасибо, ты не должен был этого делать и сидеть тут со мной. — Пустяки, ты ведь тоже всегда был рядом со мной, — пожимает плечами другой, а затем хитро прищуривает лисьи глаза. — Тем более, ты сам умолял меня не уходить и остаться с тобой. — Чего?! — громче обычного возмущается Чон, на миг посмотрев на него снова. — Не было такого. — Ну как же? — злорадно хихикает он, предаваясь фантазиям, театрально охая: — Ты постоянно звал меня, с такой мольбой просил не оставлять: «Чимин~а… не уходи, ах, прошу, не покидай меня, Чимин…». — Ты… — весьма внушительно скрипит зубами Чонгук и вдруг отворачивает от него лицо, залитое розовым румянцем. Чимин не знает, был ли то действительно румянец смущения, или же покраснение от болезни и возможно поднимающейся температуры, но это выглядит очаровательно. — Ну ладненько, сейчас принесу поесть и лекарства, — Пак аккуратно откладывает книгу, на которую пока что никто не обращает внимания. Подпевая себе под нос незамысловатую мелодию, он разогревает чан куриного бульона и овощное рагу, нарезает мясной рулет, ставит чайник на газовую конфорку. Совсем скоро возвращается в спальню с подносом в руках, ставя его на прикроватную тумбочку. — Ты самостоятельно можешь есть? — Я думал, ты это для себя, — отвечает Чон без читаемых эмоций. — Я не голоден. — Тебе нужно поесть, чтобы восстановить силы и принять лекарства. — Ничего страшного, я просто отлежусь, ещё посплю и поправлюсь. — Ты чего как упрямый ребёнок? — фырчит Пак, недовольно насупившись и сев рядом на край кровати. — Чонгук, если ты сейчас не поешь, то я силой запихаю тебе этот суп в глотку. — Как страшно, — ворчливо шепчет тот и еле-еле привстаёт на локтях, но тело предательски ломит слабостью. — Я не могу. — Открывай рот, — тогда требовательно заявляет младший, уже зачерпнув ложку супа и пододвинув её к скептически изогнувшему бровь Чону. — Живо. — Ты думаешь, я позволю…? Но Чимин ловко запихивает ложку прямо ему в приоткрытый рот, не оставляя и шанса на сопротивление. Приходится прожевать и проглотить. — Вот видишь, совсем как большой мальчик, умничка, — хихикает Пак, на что Чонгук, смешно нахмурив брови, что-то бурчит себе под нос, а потом всё же принимает сидячее положение, начиная отбирать у него глубокую миску. — Я сам поем, спасибо. Парень не стал больше подшучивать над ним и сдаётся, отдавая ему суп, а сам бежит на кухню, слыша закипающий чайник. Предварительно он прихватил кружку с лошадью со стола спальни, куда заливает для Чонгука травяной чай, добавляя туда ложку мёда, а для себя — чёрный и две ложки. Отдельно берёт подмышку найденную упаковку печенья и возвращается. Там мужчина уже заканчивает с супом, и принимается за второе, видно, из-за болезни, не охотно. Чимин опять усаживается на край кровати, ведь на стул ставит чашки и печенье, и невольно пододвигается ближе к ногам Чона, накрыть одеялом и пледом. Тот, кажется, не против этого, украдкой поглядывает на парня как-то странно, так, как иногда смотрит на него, так, как Чимин не может объяснить. Но это всегда был приятный взгляд, тёплый, от которого чувствуется безмятежность. Пока Чон ест, другой решает дочитать хотя бы до конца страницы, заодно продемонстрировать тому книгу. И реакция не заставляет себя долго ждать, а также очень уж радует Чимина, который специально смотрит на самом деле через книгу на вытянувшееся лицо Чонгука, глаза которого сперва округляются, после мечутся по комнате, а затем утыкаются в тарелку. — Я тут взял у тебя почитать, думаю, ты не против, — безобидно начинает парень, не в силах сдержать скользящие вверх уголки губ, и трясёт книгой. — Мг, — якобы беспристрастно мычит тот. — Весьма интересный твой выбор книги, не ожидал, что ты такое читаешь. Как и Джейн Остин, Эмили, Энн и Шарлотту Бронте. — Почему это? — изгибает бровь Чон, наконец бросив на него выразительный взгляд своих удивительно глубоких глаз, которые кажутся Паку безумно притягательными. — Твой скупой эмоциональный диапазон разграничивается этим вот выгибанием брови, угрюмостью и саркастическим фырчаньем! Хотя за сегодня я лицезрел несколько новых эмоций, — хихикнув, добавляет тот. — Это я к тому, что ты не похож на человека, которому нравятся сентиментальные романы. Конечно, Драйзер, Ремарк, Лондон и Рэнд на месте, но, чёрт возьми, Ана Хуан…? — Я не знал, что это за книга! — внезапно уж больно бурно для себя и своего эмоционального диапазона реагирует мужчина, на лице которого на самом деле выступает смущённый румянец. — Вокруг неё был такой ажиотаж, когда она вышла, вот мне было интересно… И Чимин вдруг начинает смеяться. Так искренне, громко и заливисто, так, как не смеялся уже давно, до выступления слёз и боли в животе, не догадываясь даже, как в этот момент на него смотрит застывший Чонгук. — Ну ты даёшь, ковбой! — успокаиваясь, парень невольно заваливается на его ноги, хлопая по ним. — Извини, я просто представил твоё лицо во время того, как ты это читал. Ох, Чонгук~а, ты такой очаровательный. — Сам же сказал, что мы живём в двадцать первом веке, — фыркнув, мужчина выпрямляется в спине, опять выгнув бровь. — Раз мужчины увлекаются модой, косметикой и цветочками, то почему им не могут нравиться сентиментальные любовные романы? — Могут, — ласково улыбается Пак, пристально посмотрев на него, чуть склонив голову набок. — Поэтому и говорю, что ты очаровательный. Мне кажется, ты куда более чувственный и эмоциональный, чем то, каким ты кажешься, каким позволяешь себя увидеть. Хотя говорить об этом не человеку, что годами носил целую оболочку… Боже, да мне кажется, мои фанаты и «друзья» с ума сойдут и покрутят у виска, если увидят, что я захожу в курятник за яйцами, кормлю свиней, убираю за ними, или разговариваю с собакой, хотя именно так я чувствую себя как никогда собой. — Знаешь, такой ты, настоящий, искренний, живой, нравишься мне куда больше, чем приехавшая несколько месяцев назад столичная избалованная принцесса, — на удивление, слишком мягко и тихо проговаривает Чонгук, пересекаясь с ним взглядом на какой-то миг, а после убирает тарелку на поднос на тумбочке, ещё раз благодаря: — Спасибо, всё очень вкусно. — Да… эм, не за что, — растерянно мямлит Чимин, чувствуя, как пылают щёки и шея от слов мужчины в начале и такого тона. И принимается неловко протягивать ему лекарство с водой, затем убеждает в том, чтобы он выпил целительный чай с мёдом дедушки Тэхёна, потому что «народные средства, особенно чай, лучше всего от всех болезней!». Затянувшееся молчание, ощущавшееся, как обычно, комфортно, неожиданно первым прерывает Чонгук, спрашивая, как ему книга. И на этом строится дальнейший разговор, который затягивается до глубокой ночи. Температура у мужчины вновь поднимается к этому времени, и Пак опускает ему холодное полотенце на лоб, аккуратно поправляя одеяло, укладывая того спать. Глаза у самого слипаются, невольно вырывается долгое зевание, а тело тяжелеет с каждой секундой. Он ещё раз проверяет состояние борющегося с простудой Чона и решает вздремнуть лишь на пять минут, свернувшись калачиком у ног мужчины. И мгновенно проваливается в глубокий сон. — Чимин… — М? — вяло и нехотя приходится ответить сладко спящему парню. — Чимин~а. Пак Чимин. — Да что? Пять минуточек, — недовольно бурчит тот. — Ты мне все ноги отлежал, я их уже не чувствую, — с лёгкой усмешкой в голосе размеренно проговаривает мужчина. И Чимин резко распахивает глаза. Остатки сна точно рукой снимает, когда он понимает, что вчера отключился от усталости и полностью лежит на кровати, поверх одеяла и пледа, прямо на ногах Чонгука… обнимая их. Его накрывает волной стыда, окрашивая лицо в красный цвет, заставляя вскочить с кровати и неловко выпрямиться. Он чувствует на себе чужой взгляд, но не хватает смелости обратить на него свой. — Чёрт, неловко-то как, извини… — Ничего страшного, не извиняйся, — спокойно отвечает мужчина, хотя и кривится в лице, когда пытается пошевелить ногами, принимая сидячее положение. — Ну, наверное, не особо приятно, когда с тобой в одной кровати спит какой-то парень, да ещё и обнимает твои ноги. — Вовсе нет, было довольно… приятно. Особенно, если бы не отдавил мне ноги, — пожимает плечами Чонгук, говоря о подобном как будто слишком расслабленно. — И ты не «какой-то» парень — я знаю тебя с детства. — Точно, с детства, — цепляясь за вторую часть ответа, туманно и как-то мрачно мямлит Пак. Его вдруг охватывает неким тревожным чувством, затрагивающим самые чувствительные и тонкие струны души, заставляя замяться и что-то протараторить про завтрак, позорно выбегая из спальни. Для таких, как Чонгук, кто никогда не стыдился самого себя из-за ориентации, кто не скрывался от остальных, кто не переживал насчёт того, что же о нём подумают люди, так легко даётся говорить подобное о том, что нет ничего страшного в том, чтобы двум парням спать в одной кровати. Для Чона это пустяк, потому что не видит в этом никакого подтекста, в то время как глупое сердце Чимина забилось в разы сильнее, а румянец смущения, казалось, окутал с головы до пят. Конечно, мужчина сказал это не специально, даже не догадываясь о том, что для Пака это не нечто безобидное. За своими мыслями парень готовит блинчики и не замечает подошедшего Чонгука, который уже успел принять душ и неожиданно начинает наполнять водой чайник. — Мне жаль, что ты почти ничего не помнишь, — тихо проговаривает тот и вздыхает, — у тебя было счастливое и беззаботное детство до… до того случая. — Да, я хоть и мало что помню, но ты прав: оно действительно такое было, — немного приподнимает уголки губ парень, выкладывая блин со сковородки горочкой на тарелке. — У меня остались очень тёплые чувства к ранчо и к тёте Маргарет, хотя и было что-то пугающее меня, что отталкивало к поездке сюда. Совокупность этого ощущения и быстротечности жизни вытекло в то, что я даже не смог нормально попрощаться с ней. — Думаю, она видит, что ты делаешь для ранчо, которое так много значило для неё, и очень счастлива, — произносит Чон, переводя на него глаза и встречаясь взглядом. У него действительно очень красивые глаза. Глубокие, шоколадные. У Чимина сердце на миг дрогнет, но не улыбка, что становится лишь шире. — Наверняка так и есть. — Тебе не интересно, что произошло тогда? Я полагал, что ты спросишь. — Не то, чтобы не интересно, — задумывается младший, почесав обратной стороной лопаточки лоб. — Скорее волнительно услышать подтверждение своей догадки. Тогда, в конюшне, когда меня охватила паника, в голове вспыхнули обрывки воспоминаний. Я, кажется, понял, почему боялся животных, особенно больших, особенно лошадей… — Это моя вина, — вдруг резко выдыхает Чон, заметно напрягаясь всем телом. — Да брось, Чонгук ты чего…? — вскидывает брови тот, было усмехнувшись, но замирает от выражения лица мужчины, впервые видя его таким подавленным. — Призрак — это твоя лошадь. — К-конечно, — неловко улыбается Чимин, вздрогнув при упоминании белой лошади, которую мужчина старается объезжать, выводя из конюшни, незаметно от младшего, — разве не все животные на ранчо мои? — Призрак была именно твоей личной, Маргарет подарила её тебе ещё в детстве. Ты был слишком маленький, чтобы самостоятельно ездить на ней, так что мы катались вместе. Но однажды… — он хмурится и отводит взгляд, невольно сжимая кулаки. — Мы были в леваде у ранчо, ты смотрел, как я езжу на Призраке, и чуть ли не закатил истерику, потому что тоже хотел покататься, но один. И я решил, что ничего плохого не случится, если ты пять минут побудешь в седле один. К тому же, Призрак удивительно спокойная лошадь, я доверял ей тебя и был всегда рядом. Ты был так рад наконец оказаться в седле самостоятельно, просто пребывал в самом искреннем восторге. До момента… до момента, пока при строительстве этого проклятого гаража что-то там не рухнуло, издав сильный грохот и напугав Призрака. Я не смог её удержать. — И я упал, — заканчивает за ним Чимин, делая глубокий вздох. Конечно, он всё понял. Догадывался. И услышать подтверждение случившегося от того, кто был рядом в тот момент, оказывается не таким уж пугающим и невыносимым, как думалось, будет. Чимин чувствует только мурашки по коже и как легко скручивает живот, не больше, но теперь ощущение другого беспокойства и волнения овладевает парнем, который видит сожаление на лице мужчины. Рука невольно тянется к нему, опускаясь на его плечо и сжимая. — Чонгук, ты не виноват. Это действительно был несчастный случай, ты не мог предвидеть этого. И ты сам был только ребёнком. — Ты сейчас звучал точь-в-точь как Маргарет, — приподнимает уголки губ тот, с благодарностью и теплотой глядя на парня. — В тот день она сказала мне такие же слова. — Ну вот видишь: так что не будь балдой и не взвешивай на себя лишний груз несуществующей вины, — деловито фырчит Пак и в шуточной манере ударяет его по плечу. — Я в порядке, честно. Тем более страх перед лошадьми постепенно уходит благодаря тебе после того раза, когда ты насильно затащил меня в седло! «Лучше бы затащил в постель…» — про себя додумывает и тут же отгоняет эти мысли. — Спасибо, Чимин, — внезапно благодарит мужчина, в глазах которого мелькает какое-то незнакомое чувство теплоты, пока лицо становится нечитаемым. — За что? — За то, что не считаешь меня виноватым и не держишь на меня зла, — он неожиданно склоняется ближе к нему, сокращая до опасного расстояние между ними, и опускает руку на его голову, мягко придерживая, заставляя того задержать дыхание. — Ты правда очень хороший парень, Чимин. Хоть и с весьма сомнительным характером. С твоим приездом не только оживилась жизнь на ранчо, но и моя. — Х-хорошо, — смущённо пищит весь покрасневший парень, сердцебиение которого участилось до такой степени, что, казалось, содержимое грудной клетки вырвется наружу, и он закрывает лицо мужчины ладонью, отодвигая от себя. — Ты чего лезешь? Заразить меня хочешь?! — Точно, извини, — совсем не искренне извиняясь, тот отстраняется, выпрямляясь. — У тебя очень очаровательное лицо, когда ты смущаешься. — Да я не...! Да ты не…! — давится возмущением и упомянутым смущением Чимин, не зная, что ответить. — А ещё у тебя блин сгорает, — как ни в чём не бывало спокойно проговаривает Чонгук. — Вот чёрт! — восклицает парень, принимаясь быстро снимать подгоревшее на отдельную тарелку. — А ещё ты испачкался, — таким же своим фирменным беспристрастным тоном добавляет старший, вдруг протянув к нему руку. Его эстетично длинные пальцы аккуратно придерживают подбородок застывшего Чимина, а большой вытирает капельку замешанного теста для блинов над верхней губой. И после нет, чтобы по-человечески промыть руку в раковине или вытереть о салфетку, так этот до невозможности горячий ковбой облизывает этот свой палец. Это просто невыносимо! — Вкусно, хочу попробовать бли… — На! Ешь! — вспыхивает густым алым бедный парень, подвергшийся какой-то череде атак со стороны мужчины, и хватает блин, буквально швыряя его в лицо Чонгука. — И давай вали в кровать, тебе нужно отлёживаться! Забор мне покрасишь за это, ясно?! Мужчина же непонимающе сводит брови к переносице, топчется на месте и, откусывая этот самый блин, послушно ступает в сторону спальни. А Чимин раз за разом напоминает себе, что Чон ничего такого не имел в виду, что для него это лишь по-дружески, по-братски. Ведь точно: Чонгук воспринимает его как младшего брата. Он же играл с ним в детстве, присматривал за ним, вот и осталось это тёплое чувство, эта братская любовь. Чимин вспоминает его притягательные глаза, от которых невозможно оторваться, что смотрели прямо в его душу, когда он отправлял большой палец, почти что касавшийся его губ, прямо себе в рот, медленно слизывая языком. И ему становится жарко. Внутренности перекручиваются в спазме, хочется страдальчески стонать от осознания, что у Пака к этому мужчине вовсе не братские чувства.