Save a horse (ride a cowboy)

      Как же здорово, что у Чонгука действительно бычье здоровье, и обычной простудой его не сломить. Хотя со стороны своего эгоизма Чимин был расстроен, ведь вошёл во вкус присматривать за беспомощным мужчиной, который так чудесно смущался от этого. И уже через несколько дней, благодаря такой кропотливой, а порой и уж больной назойливой, но искренней заботе, он мог твёрдо стоять на ногах и вновь браться за работу. — Только не перетруждайся, герой-ковбой, а то снова сляжешь, — скептически бурчит младший, уперев руки в бока и пригрозив ему пальцем. — Ты мне ещё должен забор освежить. — Не переживай, будет как новый. Ещё надо бы покрасить курятник и гараж. — Так уж и быть, тогда и я помогу тебе, — усмехается Чимин, на самом деле всё же радуясь тому, что мужчина снова в строю. — А эти рисунки на боковых сторонах — это ведь мы вместе рисовали? — Да, — приподнимает уголки губ тот. — Краска с них тоже уже облезла, очень жаль. — Давай обновим их тоже: мне очень нравятся эти очаровательные изображения — это ведь наша память. Даже если она потускнела и потрескалась, то я бы хотел обновить её, а не забывать, не позволять полностью потерять свои очертания. Чонгук смотрит на него тем самым взглядом, который вызывает мурашки по телу и волнительную трель в груди. Это был взгляд пристальный, но мягкий, будто изучающий и задумчивый, словно бы тот смотрит на что-то такое особенное, вызывающее ностальгию. Кажется, Чимин так смотрит на фотографию из детства с тётей, и он не представляет, о чём же тогда думает в этот момент Чонгук. — Ты прав, — вдруг отвечает тот, медленно отводя от него глаза, обращая их на стену курятника. — Воспоминания бесценны. Знаешь, я очень рад, что несмотря на то, что ты потерял часть своих о детстве и обо мне, ты всё равно вернулся сюда, у нас налаживаются отношения, и мы есть друг у друга. Так вот что у этого закрытого мужчины внутри — наверняка Маргарет была для него единственным человеком, кто оставался рядом, была его семьёй, а теперь у него остался только Чимин. У парня сжимается сердце в маленький комок, губы невольно поджимаются, пока его охватывает одновременно чувство тоски и счастья. — Ой ли, — вырывается добрый смешок, и Пак весело толкает того в бок, — как заговорил то сейчас, а как я приехал, то злостно прогонял меня и требовал отдать ранчо. — Я, значит, пытаюсь быть более эмоциональным и открытым, а ты… — Чон изгибает бровь, складывая руки на груди. — А я очень это ценю! — широко и ярко улыбается младший, положив ладони поверх его рук, легонько сжав их. — Давай вместе создадим много новых бесценных воспоминаний, хён!.. Ох, — вдруг вздрагивает от вида замершего в изумлении мужчины, который старше его на восемь лет, и отношения с которым не столь близки, чтобы обращаться к нему так, как вырвалось само собой, — ты не против, если я буду тебя так называть? Мне, конечно, больше нравится «ковбой» или «старина Стэн», но… — Я не против, — наконец проговаривает тот, отвиснув, а в глазах появляется еле заметное мерцание. — Это куда лучше, чем «старина Стэн» и «одноглазый Джо». И хватит уже бездельничать — вперёд за работу. — Стэн и Джо — классика вестернов Дикого Запада! — Мы не в вестерне. — Ты зануда, хён. — Я реалист. Чимин очаровательно хихикает, пребывая в радости и в восторге от ощущения, что они становятся ближе друг к другу, привыкают и открываются. О будущем думать совершенно не хочется: будет, как будет. Даже если те зародившиеся чувства к Чонгуку встанут поперек горла и будут душить, Чимин ни за что не променяет настоящее и то счастья, которые испытывает рядом с ним. Даже если это разобьёт сердце настолько, что оно больше не соберётся — он готов быть рядом с ним и быть для него семьей, которой им двоим не хватало. Время движется к вечеру, небосклон окрашивает пастельными красками, освещая свежую белую краску на заборе своим розово-оранжевым сиянием. Летний вечер тёплый, но ветер ощутимо наполняется холодом, заставляя поёжиться. И на плечи Чимина молча опускается чужая клетчатая рубашка, которая весь день лежала без дела, ведь под палящим солнцем Чонгук работал в одной майке. — Спасибо, — смущённо выдыхает младший, кутаясь больше в одежду, так удивительно приятно пахнущую телом этого мужчины, отчего на щеках вспыхивает румянец, и он принимается активнее водить кистью вверх-вниз. Руки уже отказывают от бесконечных повторений одних и тех же движений, а ноги еле сохраняют положение на корточках, не говоря уже о позвоночнике — наверняка завтра Чимин не разогнётся. Но зато в нещадящем темпе, лишь с перерывом на обед и прикорму животных на ранчо, они смогли полностью обновить буквально светящийся новизной забор, радуя глаз и душу. Перепачканные краской, уставшие и вымотанные, они с гордостью смотрят на проделанную работу, а после дают пять друг другу. — Пойду заберу Тротро, подожди меня в доме, — проговаривает Чимин, когда они относят вёдра из-под краски и кисточки в гараж. — Я собирался уже ехать к себе. — А… я надеялся, что ты останешься на ужин, — неловко мнётся парень, не зная, что на него находит, но ему не хотелось расставаться с ним, пускай даже они проводили вместе большинство своего времени. — У меня осталось много еды, я один не доем, а ты ничего не готовил, вот я и подумал, что было бы хорошо вместе поужинать. Не посчитает ли Чонгук, что это слишком? Может, он уже устал от него и его нескончаемой болтовни? Ведь мужчина сам по себе тихий человек и молчаливый, в то время как Чимину пальцы в рот не клади — он отгрызет и затем невозмутимо будет готов говорить по делу и нет часами, постоянно что-то рассказывая, цепляясь от одной истории к другой, не оставляя старшему и шанса на спасение. Хотя, будь тот недоволен или против, наверняка высказался бы, однако он героически выслушивает всё то, о чём говорит Чимин, иногда даже задавая вопросы по ходу рассказа. Но у всего должен быть предел, как и терпения этого человека, предпочитавшего одиночество и покой. — Хорошо, только я тогда схожу в душ, — вопреки всем сомнениям, спокойно произносит Чонгук и направляется в сторону дома. И почему глупое сердце Пака так быстро забилось, бросая его в дрожь? Он буквально обнимает себя вместе с мужской рубашкой, явно большой для него, в попытке утешения непослушного организма, который должен был быть с ним заодно. Вот только орган в груди решает самостоятельно сойти с ума, а мозг играет в злую игру, начиная представлять, что было бы, будь Чонгук другой ориентации. Даже предложение остаться на ужин могло бы тогда прозвучать как намёк на продолжение ночи, как и последовавшая фраза мужчины. — Приди в себя, Пак Чимин! — не выдержав, наконец восклицает он и хлопает себя по щекам, отчего идущий рядом Тротро пугается и тревожно дёргается. — Извини, малыш, у меня немножечко кризис. Вот скажи, тебя когда-нибудь тянуло к ослу? На полном серьезе спрашивает он у топающего за ним животного. — Даже не к ослихе — к ослу, — тот издает будто отрицательное ленивое мычание, и Чимин вздыхает. — Значит, нам не о чем с тобой говорить. Ты меня не поймешь. Будучи в своих мыслях, парень слишком быстро заводит Тротро в стойло, закрывает сарай и возвращается домой, практически влетая внутрь. И почти что врезается в оголенный торс мужчины, только вышедшего из душа с обмотанным полотенцем на бедрах. «О. Мой. Бог.» — Чимин зависает, во все глаза нагло уставившись на невероятно красивое тело, эти рельефные, крепкие мышцы от ежедневного тяжелого физического труда, на его карамельную, загорелую кожу, ещё влажную. А вот во рту пересыхает. Живот не должен был, но скручивается в спазме, опадая запретным желанием ещё ниже. И тогда Пак мысленно дает себе пощечину — он ведь не девственник в пубертате, чтобы так быстро возбуждаться от вида полуголого мужчины. Хотя от вида такого мужчины можно. Даже нужно. Чонгук же, немного застопорившись из-за реакции младшего, как ни в чем не бывало идет дальше по направлению к гостевой комнате, где он ранее жил. Конечно, у него там есть чистые вещи. Поэтому он вышел в таком виде. Пак хаотично прокручивает эти мысли в голове, пытаясь унять подскочивший пульс и успокоить сгусток желания внизу живота. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, после чего вновь легонько шлепает себя по щекам и ступает на кухню, где принимается разогревать вчерашнюю утку с картошкой, параллельно накрывая на стол. Взгляд сам собой натыкается на бутылочку хорошого красного вина, которое он купил еще в их поездку в Хелену, и решает разлить по бокалам. — Я обычно не пью, — вдруг раздается голос приблизившегося мужчины. — Помочь? — Обычно не пей, а сегодня выпей, — фырчит Чимин, подавая ему алкоголь. — За твое выздоровление и свежий забор. Расслабься немного, ковбой. И садись, я уже почти всё. — Только немного, — слегка нахмурившись, Чонгук всё же принимает бокал, чокается с ним и делает глоток. Ужин проходит размеренно и уютно, они не спеша доедают блюда, разговаривая о том, как далее планировать работу на ранчо, ведь скоро начнется урожайный сезон, да и овец пора состригать и заняться шерстью, а еще скоро свиньи достигнут нужного возраста и размеров. Чимин никогда бы прежде не подумал, насколько же большая ответственность при таком хозяйстве, и сколько сил, времени и чувств в это нужно вкладывать. А ещё нужно будет развозить продовольствие по соседним деревням на ярмарки, ведь если одна часть остаётся на потребление себе, другая предназначена для продажи на месте в этой деревушке по меньшим ценам, то остаток идёт именно на хорошую прибыль извне. Особенно шерсть и свинина. — Боже мой, неужели, содержать и столько работать на ранчо окупается этими продажами? — охает Пак, незаметно открывая ещё одну бутылку вина и подливая им в опустевшие бокалы. — Маргарет никогда не гналась за деньгами. Окупалось или нет, прибыльно или затратно — она жила работой на земле. Для неё это было всем, и неважно, получалось ли что-то откладывать для себя, или всё уходило на нужды ранчо. Она жила с того, что сама растила на этой земле, и продавала остальное для того, чтобы оплачивать расходы. Чимин вспоминает в отголосках пыльной памяти свою трудолюбивую тётю, её перепачканные руки и одежду, и эту широкую, лучезарную улыбку, которая всегда была на её лице. И оттого у самого уголки губ ползут вверх. — Из оставшихся воспоминаний могу сказать, что она была действительно очень счастлива и довольна своей жизнью. — Возможно и так, но ты помнишь её такой счастливой и довольной потому, что ты был здесь, — после незначительной паузы спокойно отвечает Чонгук. — Только ты не подумай, я не хочу давить на тебя или корить за то, что ты не смог приезжать из-за того случая. Просто хочу, чтобы ты знал, что она правда любила тебя, и как бы она не скучала и ей не было тяжело, она никогда не винила тебя. Поэтому и ты больше не вини себя. У Чимина на глазах наворачиваются слёзы, которые щиплют, заставляя отвести от него взгляд и поджать губы. Внутри разливается приятное тепло от его слов, согревающих сердце так, что хочется улыбаться. Старые раны затягиваются в шрамы, и пустота внутри уже не съедает его, чувство вины не душит своими холодными щупальцами. А всё потому, что Чонгук был рядом с ним и, сам того не осознавая, ненароком исцелял его собой, своим присутствием, своими словами. — Спасибо, хён, — нежно шепчет, но все же глаза поднять не в силах, ведь тогда точно расплачется, к тому же алкоголь сделал его ещё более чувствительным. — Спасибо за всё. Я не знаю, что было бы со мной и с этим ранчо, если бы не ты. Моё отчаяние, от которого я пытался слепо сбежать, настигло бы меня и здесь, и тогда я бы просто сгнил. — Тебе не нужно меня благодарить, но я правда рад, что тебе легче. В голосе Чонгука слышится улыбка, и Чимин не выдерживает, тут же поднимая на него уже покрасневшие глаза. И сердце пропускает удар. Глупое сердце, которому не стать вратарем из-за того, что нападающий слишком обескураживает. Такая редкая, драгоценная улыбка этого мужчины будто бы глоток спасительного воздуха после длительного погружения под воду. Чимин влип. Очень сильно влип, и уже давно не имеет смысла этого скрывать, лишь с каждым разом все больше убеждается в этом. Вечер перетекает в начало ночи, а двое мужчин перебираются на удобный диван с очередными полными бокалами, уже сбившись со счета. Может, Чонгук и силен в выпивке, в отличие от «алкоголика» со стажем, но его здоровенное тело явно хорошо воспринимает спиртное, лишь расслабив его и развязав язык. Чимин даже расстроенно дуется из-за этого, ведь, признаться, надеялся, что на мужчину алкоголь окажет куда более интересный эффект. Они сидят на небольшом расстоянии друг от друга, Чимин с подогнутыми под себя ногами деловито рассказывает, вернее, в очередной раз жалуется на подводные камни своей профессии модели, пока другой, как всегда, внимательно его слушает. — В социальных сетях и на камере ты казался всегда счастливым и удовлетворенным собой и своей работой, так что я никогда бы не подумал, что ты так страдал, — задумчиво проговаривает Чон после того, как Чимин вновь напомнил о своей депрессии. — У меня не было выбора, я ведь был публичной личностью, — вздыхает сперва младший, а затем замирает, вдруг кое-что осознав. — Постой-ка, а ты откуда знаешь, каким я был в соцсетях и на камере? — Сколько раз тебе повторять, что это не Дикий Запад из старых вестернов и я не ископаемое? — Чонгук то ли хмыкает, то ли бурчит. — Здесь есть Интернет, и… Наступает его очередь замирать от осознания. Они смотрят в глаза друг другу, не моргая, и в один миг лицо Чонгука вспыхивает. Его взгляд стеклянный, растерянный, а рот то открывается, то закрывается в попытке оправдаться. И эта картина вызывает невероятное удовольствие у аж встрепенувшегося Чимина, подползшего ещё ближе к нему. — Надо же, хён, ты следил за мной в соцсетях! — Я не… вовсе не следил, — бедный мужчина теряется, не зная, куда себя деть, ведь алкоголь всё же дал свой эффект. — И это всё Маргарет — она с гордостью и восхвалением показывала твои фото и отрывки с интервью, а я… просто иногда смотрел твой Инстаграм. Иногда. Просто. Смотрел. Мне было любопытно. — Какой же ты очаровательный, — весело хихикает Чимин, польщенный подобным признанием, чувствуя тепло и радость в груди. — А в начале, как я приехал, строил из себя такого бесчувственного, угрюмого и хмурого засранца, который презирает меня, изнеженную столичную принцессу. — И ничего я не строил, — бурчит Чонгук, удивительно мило насупившись. — Я ведь говорил, что разозлился и расстроился, думал, что ты стыдился такой жизни на ранчо и всё, что с ним связано, что ты делаешь вид, будто не знаешь меня, и вёл себя так высокомерно, будто всё на свете знаешь, и… — Ладно-ладно, я понял, можешь не продолжать, — младший закатывает глаза, но улыбку сдержать не может. Каждый погружается в череду своих мыслей, запутанных, не совсем трезвых и ясных. Чимин медленно ведет слегка рассеянным взглядом снизу вверх по сидящему рядом Чонгуку, уж больно нагло и жадно впиваясь в его прекрасный профиль. Ровный большой нос, мощная линия челюсти, выступающий кадык, густые брови и розовые губы, даже обветренные выглядевшие привлекательно. Какой же он прекрасный — Чимин почти что мечтательно вздыхает, укладываясь больше на спинку дивана, продолжая бесцеремонно смотреть на него с давящим чувством в груди, сменяющимся нежным трепетом. — Хён… — ласково вырывается с губ, замечая, что кожа старшего покрывается мурашками. — М? — Почему у тебя нет девушки? На какое-то время, показавшееся невыносимо долгим и мучительным, между ними нависает молчание, заставляющее Чимина занервничать и прикусить губу, даже начиная жалеть о том, что позволил своему языку выпалить такое. — А почему она вообще должна быть? — тихо, как-то неловко задаёт встречный вопрос мужчина. — Я уже достаточно тебя узнал, чтобы сказать, что ты был бы замечательным партнёром в отношениях — любая девушка была бы счастлива быть с тобой: заботливый, добрый, весьма чуткий, даже шутить иногда умеешь, очень хорошо выслушиваешь и терпишь меня, читаешь сентиментальные романы и трудолюбивый, а ещё ты красивый и горячий мужчина. Алкоголь, атмосфера и чувства внутри способствуют словесному потоку, который обрушивается на замершего Чонгука, уставившегося на него с нечитаемым выражением лица. Вроде, Чимин ничего такого не сказал, но ощущение было таким, будто бы он признался ему в чём-то сокровенном, отчего щёки горят и сердцебиение учащается. — Горячий? — сдавленно и растерянно уточняет мужчина. — Это значит, что ты сексуа… — Ты за кого меня принимаешь? Я знаю, что это значит, — хрипит тот и вдруг залпом выпивает содержимое бокала. — Но ведь это ты, кто действительно очень красив и горяч. — Хах, для модели быть красивым — это работа, — небрежно отмахивается Чимин, решив было, что мужчина не предал особого значения в свои слова. Как вдруг чужие пальцы резко, но мягко обхватывают подбородок застывшего парня, приближая его к себе так близко, что можно было ощутить опьяняющий жар дыхания на своих губах. И Чимин не дышит, не моргает, казалось, даже сердце перестаёт биться, сжавшись с придыханием в комке нелепого ожидания. Чонгук слишком близко. Настолько, что ситуация становится опасной и рискованной. Его глаза застелены стеклянной пеленой, за которой плескались чувства, которые младший не смог бы разобрать, даже будь он полностью трезвым. — Нет, Чимин. Как раз-таки это твоя работа потому, что ты невероятно красив, — с удивительной нежностью, ласкающей слух и душу, лелеющуюся в слепой надежде, тихо произносит мужчина. — Мне не нужна никакая девушка. Ты... всегда был дорог мне. И с детства я считал тебя своим младшим братом, пока не… а сейчас… я… Он почти что задыхается, не в силах подобрать слов, выглядя растеряно и даже напугано, при этом продолжая смотреть прямо ему в глаза, держать его подбородок в своих пальцах, приближаться к нему. Он медленно наклоняется, вынуждая Чимина затаить дыхание, а сердце снова забиться в бешеном ритме. Но в один миг голова Чонгука движется мимо лица парня и опускается на его плечо. Тот же моргает несколько раз в нагрянувшей тишине, аккуратно опуская ладонь на чужую спину и легонько хлопнув. — Ч-Чонгук? — шёпотом зовёт, но ответа не последовало, лишь тихое сопение. Мужчина отключился за секунду, тем самым вызывая нервный смешок у Пака, который принимается ласково гладить его по спине. Думать над его словами больше не было ни сил, ни желания. Он просто позволяет себе насладиться близостью с ним столько, сколько это дозволено, чтобы с завтрашнего утра с грызть себя за клеймо «младшего брата», когда ему так хотелось впиться в его губы. Чимин ещё не знал, что этот ужин и этот разговор был точкой невозврата.