Единственный выход

      Как только Акума увидел Кира собственными глазами, жизнь стала намного спокойнее. Теперь он не просыпался с отвратительным чувством тревоги, когда не знаешь, что с человеком и сможешь ли ты его увидеть. Теперь он ежедневно приходил к Киру и помогал ему в обычных вещах, которые ему давались с трудом.       Но после первого визита, Акуме пришлось ехать к психиатру. Он не хотел видеть его лицо, которое будет изучающе смотреть на него и читать любое движение. Ведь если он скрестит руки на груди, то врач подумает, что он закрывается от него и хочет что-то скрыть. Любой наклон головой будет читаться как увиливание, или же знак о помощи. А если будешь сидеть истуканом, то тебя вовсе в психушку заберут, ведь ты явно что-то замышляешь.       В машине уже было душно, отец недовольно смотрит на дорогу, терпеливо ждёт, когда светофоры станут зелёными и можно будет быстрее приехать. Отец не был доволен, он явно не рад тому, что его сыну впрямь нужно ехать к врачу так часто. Акума всё время говорил ему, что вовсе не нуждается во враче, но тот всё равно вёз. Серёжа не понимал, к чему этот цирк, если отец не хочет его возить и тратить лишние деньги семейного бюджета так же, как и Акума не хочет, чтобы копались в его мозгах. Но приходилось терпеть и высматривать снежинки, которые падали на лобовое стекло.       По приезду в больницу их встретила та же девушка, что и в прошлый раз. Она их запомнила и сразу указала в сторону коридора, говоря, чтобы Серёжа шёл в кабинет, а отец ожидал в вестибюле. Так они и разошлись, и на Акуму уже не давил тяжёлый взгляд, который буквально просверливал в нём дыры. Неловко стуча в дверь, он слышит краткое и строгое: «Войдите». Переступая порог, его вновь слепит яркость кабинета и тот чёрный ковёр, прямо под столом и креслом около стола. — Это ты, Серёжа, — врач хитро улыбнулся, смотря на злое лицо Акумы. — Да, а у вас ещё кто-то на запись? — острил Серёжа, в наглую садясь на кресло даже без разрешения, психиатр это проигнорировал. — Да, есть, только на 13:00, сейчас же 9:00. Как твоё состояние? Как принятие препаратов? — Может сразу к делу? Зачем вы мне прописали дозу для наркоманов? — А ты разве не рад? — Но вы ведь, наоборот должны меня лечить от этого, а не закапывать в эту яму, — Акума говорил хитро, его язык сочинял красивые предложения с фразеологизмами. — Обратная психология, слышал? — врач улыбнулся.       Тут он замер, с удивлением смотря на Михаила. Он изучал его, как и в прошлый раз. Но Акума сейчас не старался блокировать свои движения, дабы тот не понял, о чём он думает. Его шокировал такой ответ, а в голове всё навязчивее прокрадывались мысли, что этот врач должен находиться в тюрьме, со своими методами лечения. — Ахуеть, — всё, что вырвалось с Акумы спустя пару секунд. Это рассмешило психиатра, и он в голос просмеялся, закрывая рот ладонью, а после открывая ручку и записывая что-то на листок. — Новые диагнозы мне пишите? — поинтересовался Акума, вглядываясь в его записи. — Именно, ты догадливый. Знал ли ты, что у тебя депрессия начальной стадии? — Это вы сейчас мне записываете таблетки, чтобы я потом сторчался и сдох? Ебать убийцы пошли в наше время, — на этих словах Серёжа отвернулся, стараясь переварить происходящее. — Нет, я серьёзно. Это я понял ещё на прошлом сеансе. — И как же? — Это видно. — В чём? — не мог угомониться Акума, смотря на врача с издёвкой, ведь его смешило такое поведения специалиста. Он сам был словно одиннадцатиклассник, который возомнил себя врачом и выписывает кому попало наугад таблетки, которые будут менять его сознание или вовсе убирать эмоции.       Между ними повисло молчание, они обменивались взглядами, высматривали в друг-друге глубины души. Акума думал, какие же проблемы у этого человека, что он так поступает с другими людьми. Слова об «Обратной психологии» вывели из себя, это ведь такой бред. Он не пьёт таблетки уже второй день, зависимость напоминает о себе, кричит над ухом, умоляет выпить таблетки, которые выдавливаются с пластинок и бросаются в пустую баночку краски ещё с первых классов. Каждый раз хочется взять оттуда и выпить, но останавливает себя. Это уже не то, когда ты сам хочешь употреблять и тянешься к препаратам. Это тебя заставляет посторонний, странный человек. — Я ещё в прошлый раз это увидел в тебе. Ты не ценишь жизнь. Почему употребляешь? Почему у тебя порезы на запястьях? Неужели ради забавы и расслабления? Нет дорогой мой друг, ты забываешься. От влюблённости к девушке? Бросила тебя? А теперь ты так закрываешь свои дыры в сердце? Или проблемы с оценками? Или же семья? С таким-то отцом, я и сам стал колоться, — последние слова психиатр сказал на выдохе, пока Акуме оставалось смотреть на него с распахнутыми глазами.       Весь его монолог, который был частью их диалога, медленно, но верно переваривался в голове. Каждое слово попадало в мозг, и серая жидкость пыталась обработать это. Его пытались только что задеть? Или что? Все его слова звучали, как обесценивание, когда он, наоборот, должен давать веру и поддерживать. Психиатры же помогают, а не наоборот закапывают?       Акума смотрит ему в глаза, не отводит взгляд. Он просто в шоке, ступор сковал все тело, и он без понятия, что должен отвечать. Переводя взгляд под ноги, он видел чёрный ковёр среди навязчивого белого цвета. Он манил взгляд, глаза настолько сильно уже не болели. Ещё хотелось закрыть глаза, чтобы на максимум дать глазам отдохнуть.       Любопытно, что весь кабинет белый, а единственный пушистый ковёр был чёрным. Словно этот чёрный цвет был единственным комфортным местом среди всего вокруг, и только смотря туда ты можешь ощутить безопасность. Ощутить безопасность, когда смотришь в ноги врача, опускаешь взгляд и не поднимаешь его на психиатра, словно чувствуешь страх, который врачу нравится. Интересно. — У вас ведь есть медицинское образование? — спрашивает Акума, смотря тому прямо в глаза. — Естественно. Тебе продемонстрировать мой диплом? — Откажусь, — отрезает Акума, — в чём смысл вашего лечения? — Чтобы человек понял суть своего существования. — Поэтому вы прописываете людям препараты и их дозировку для наркоманов? — При изменённом состоянии в нашей голове рождаются достаточно любопытные мысли. Они открывают нашу подкорку сознания, мы видим то, что не видят другие люди, — врач говорит это с лёгкой улыбкой, которая непрочно держалась на его лице и в любой удобный момент могла слететь. — И поэтому вы создаёте общество наркоманов? Добровольно давая им бумажку на таблетки, которые убьют их нахуй! — на повышенном тоне отзывается Акума. — Это для них поддержка, чтобы они не опустили руки. — И тратили все деньги на это? Потом их организм уничтожался в пизду, и у них начинали выпадать волосы и зубы. В чём смысл этого лечения? Оно бессмысленно, сука, да вы ебанный маньяк! — Ты правда так думаешь? — врач опирается подбородком о свои ладони, а его локти стоят на столе. Он смотрит на Акуму исподлобья, взглядом пытается переиграть его в этой игре мнений. — Да, — уверенно говорит Серёжа, — вы убиваете людей! — Я просто даю им отдушину, то, в чём они видят кайф. — Да пошли вы нахуй, я засажу вас в тюрьму! — Серёжа продолжал кричать, он подорвался с кожаного кресла и направился прямиком в сторону входной двери, уже репетируя, что скажет отцу.       В голове был ураган, злость управляла им. Он не мог поверить, что в обществе существуют такие люди. В богатом обществе. Это знакомый его отца, который стоит с ним плечо в плечо, и такое делает с людьми? Вселяет в них надежду на спасения, дополнительно пичкая таблетками, которые быстро вызывают зависимость. Своими психологическими знаниями, которые неизвестно были ли у него или нет, он копается в их мозгах и сеет семена как можно глубже. Корни начинают быстро разрастаться и уже не так просто отказаться от этих таблеток.       Он только касается ручкой двери, ощущает запах свежести в его кабинете, который должен успокаивать, но по итогу лишь топит. Казалось, что это вода, а люди ещё не научились дышать под водой. Ты задыхаешься, тонешь и залегаешь на самое дно. Всё в голове звучит, как абсурд. Голова Акумы просто на просто не может поверить в реальность всего, что вокруг. Он попал на крючок врача, он уже пару дней пил таблетки пару дней и его убивало напрочь. Он буквально становился овощем на первые часы. Потом он просто вёл себя как наркоман, который не стесняясь, даже не старается скрыть, что с ним что-то не так. — Если ты выйдешь с этого кабинета, — начал врач, как на ручку двери надавили, — и ты расскажешь своему отцу, а после и полиции, что я делаю, тебе не поверят. Я буду убеждать твоего отца вести тебя ко мне, и, если ты будешь сопротивляться, одна — вот эта кнопка на моём столе, пригласит сюда двое здоровенных мужчин, которые тебя запакуют и отправят в психбольницу, в которой ты будешь лежать годами. Хочешь ли ты этого?

***

      Пилюля диаметром не больше 4 миллиметров прокручивается на подушечках пальцев. Он вновь в мыслях, вновь не понимает, что ему делать. Услышанное от врача напугало, Акума не понимал, как должен поступить. Он в кругу влиятельных людей, которые имеют вес в обществе в отличии от него. Если эти слова не были простой угрозой со стороны врача, а они впрямь могут перейти в действия? Оказаться в психбольнице на долгие года желания не было. Много слухов уже выскользнуло их стен тех мест и оказаться в них ему не хотелось.       Таблетки вновь отправляются в пустую баночку краски, в которую он прятал их от родителей, делая вид, что пьёт. Выдавливает нужное количество, делает пару глотков воды, нет, он не представлял то, как он их пьёт, в горле, который раз пересыхало после таких действий и оттого, как на таблетке и на долгожданный приход текли слюни. Нужно ехать к Киру, после врача отец отвёз его домой, отказываясь вести в больницу.       Отец вообще вёл себя крайне странно в последнее время, Акума не понял, почему тот не мог остановится около больницы, когда они её проезжали. Но ссориться с отцом одно и то же, что ссориться со стеной. Спрятав всё негодование в себе, он ждал, когда они приедут домой. А по приезду домой, Серёжа всё же, кажется, понял причину. Его заставили пойти в комнату и выпить таблетки, хотя Акума говорил, что выпьет потом. Но на него настаивали, говоря об обязанности держать режим.       Естественно, уже с дома вести его в больницу никто из родителей не составил желания, поэтому находя какую-то мелочь в рюкзаке, он решил, что поедет на маршрутке. Около 20 минут езды и потом 15 минут пешей прогулки проблемы не составят. На карте остались какие-то деньги, поэтому хватая телефон, Акума написал Курседу.

akumaqqe

слыш, а чё тебе хавать можно?

***

      Унылость маршрутки навеяла грусть, которая и так была внутри Серёжи. Жить с трезвой головой уже 3 день было целым достижением. Внутри всё сжимается, голова не выдерживает и хочет сорваться на каждом прохожем. Но внутри говорит голос, что он молодец. В последние месяцы у него не было того, что у него был перерыв в употреблении больше 2 дней.       В маршрутку заходит какая-то девушка и садиться рядом с ним. Это действие уже вызвало море агрессии, ведь целый пустой салон и она села прямо около него! Но сдерживая эти эмоции, он отворачивается к окну и смотрит на зимний, угрюмый пейзаж, который сменялся разными машинами от отечественного производителя до иномарок.       На телефон приходит ответ: zxcursed да я хз, всё, где нет калия прогугли продукты и не солёное и не алкоголь (

akumaqqe

а сок?

zxcursed хуй знает

akumaqqe

крч, разберусь

      Выключая телефон, Акума смотрит на девушку, сидящую рядом, которая усердно что-то строчила в телефоне. Не обращая на это внимание, он вновь засмотрелся на то, что происходит за окном. В ушах играл какой-то фонк с его плейлиста, который помогал отвлекаться от внешнего мира.

***

— Слушай, я тут накупил разного, — заходя в палату, Акума сначала встретился взглядом не с ним, а с уже знакомой ему Дашей и каким-то мужчиной. — О, Серёжа, ты вовремя, — отозвался Курсед, и на удивление для своего состояния быстро поднялся с постели и подошёл к нему. — Я пойду, — сказал мужчина. — Хорошо, пап, — махнул ему Кир, но основное внимание он сконцентрировал на Акуме.       Поглядывая на Дашу, которая выглядела крайне растерянно, Серёжа замешкался. «Что она тут делает?» — было в его мыслях, а тревога начинала стремительно резко заражать его сознание, словно вирус. Она выглядела странно, взгляд был сконцентрирована одном месте, и она даже не шевелилась. Возможно даже не дышала. Акума смотрит на Кира вопросительно, а тот всё понимает, томно вздыхая.       Отец вышел с палаты, тихо закрывая дверь. Кир сделал шаг назад, и он был для него болезненным, видно резкие движения вообще не пошли ему на пользу. Акума кладя пакет на пол, взял того за плечи и потянул ближе к кровати, настойчиво давая понять, что ему нужно отдыхать. Кир не брыкался, и садясь на постель выдохнул.       Даша тоже не стояла всё время на одном месте, она подошла ближе к ним, оглядывая обоих. Серёжа, заметил её раздражение, когда она смотрела на него. Ничего не поняв, Акума вопросительно поднял бровь и под таким взглядом она остыла, взгляд успокоился и стал виноватым. — Кир, — всё же начала Даша. — Даш, ты тут уже 20 минут, а так и не сказала того, чего хотела. Уходи. — Довольно грубо начал Курсед, этому даже удивился Акума. Но внутри он не ощущал к ней жалости, вспоминая все её моменты с Курседом. — Мы можем выйти? — она не успокаивалась, хотя взгляд стал куда более потерянным чем мгновение назад. — Куда выйти? Ты видишь его состояние? Ему ходить больно! — не выдержал Акума. — Выйди тогда ты, — продолжила она, и раздражение вернулось в её взгляд. — Говори тут, Акума всё равно узнает о том, что ты скажешь, — Кир не старался добавлять эмоциональности в свои слова, когда она подошла к ним обоим, он кидал на неё строгий взгляд, который показывал, что он не рад её видеть. — Зачем ты рассказал Никите? — такой вопрос не ожидал услышать никто, Кир и Серёжа смотрели на неё выпуклыми глазами. — Что? — усмехнулся Кир, задавая вопрос, хотя сразу понял, о чём идёт речь. — Что ты меня поцеловала в щёку? Что изменила своему парню? Да кто ты после такого? Шлюха? — на этом слове его улыбка стала пошире, но она быстро спала с его лица, давая понять, что всё это не смешно и такой поступок не достоин уважения. — Я не желаю быть тем, с кем изменяют. И ты мне не нравишься.       Каждое слово было для неё словно выстрел с пистолета. Раны распространялись по телу, последняя фраза Курседа попала в самое сердце. Только крови нет, а моральная боль расползлась по всему телу, что, казалось, она стала физической. Делая шаг назад, на её глаза стали набегать пелена слёз, пространство вокруг для неё становилась всё менее и менее реальным.       Её глаза опустились на пол, мозг старался придумать, что ему ответить. Что можно сказать такое же колкое? Но на языке ничего не крутится, в голове пустота. Она разворачивается молча, стараясь скрыть свои слёзы и идёт к двери насколько может быстро. Хочет уйти отсюда, больше не видеть крашенный сплит, резкие черты лица, которые отображались ей во снах, и, к которым так сильно хотелось прикоснуться.       Открывая дверь, она выходит из палаты и закрывает её с хлопком. Кир переглядывается с Акумой, думая, что вероятно был слишком грубым.       Внутри всё переворачивалось, органы начинали давить друг на друга и это создавало паршивое чувство внутри. Хотелось выкашлять эту тяжесть, которая не даёт покоя. Медперсонал проходящий мимо кидает на неё колкий взгляд, который она замечает и сердце трескается всё сильнее. Слёзы не останавливаются, хочется спрятаться в какой-то пустой палате, закрыться и не выходить минимум пару часов.       Видя уборные она заходит в женскую, после выискивает свободную кабинку и садиться на крышку унитаза, поджимая ноги к себе. Хочется по щелчку пальцев оказаться дома, она чувствует себя некомфортно в стенах больницы.       «Даша, на что ты рассчитывала?» — задаёт она сама себе вопрос, размышляя о возможности взаимных чувств с Киром. Вероятность нулевая, они даже не знают друг друга нормально. Она начинала засматриваться на него после татуировки, когда его пальцы прикасались к её коже под грудью, как она краснела, стараясь скрыть румянец, который закрепился на её щеках и не желал сходить.       Но тогда ей показалось, что это было обычное смущение, которое бывает в таких ситуациях. Но побывав у него дома, когда она хотела увидеть Акуму, она всё больше замечала, как раскрывается Кир с Акумой, какой он сам по себе. После той драки, видя как он старается отомстить за друга, сердце начинало пропускать первые удары, но любовь к своему парню всё равно была сильнее и ей казалось, что те чувства к Киру были тем, чего ей не хватало в Никите. Какой Кир заботливый, отзывчивый по отношению к Акуме, своему лучшему другу, а что будет с девушкой? От этих мыслей в животе появлялись бабочки.       Первый день в больнице, когда она узнала всю плачевность ситуации, в сердце что-то защемило. Рядом стоящий Никита вовсе перестал её интересовать, весь фокус мыслей был на Курседе, она искренне хотела, чтобы он быстрее очнулся. Но часы шли томительно долго, день был целой пыткой, она пыталась узнать у Никиты, что с Киром, под предлогом, что он работает в полиции и как только тот очнется начнётся тщательное расследование. И Курсед проснулся, только сначала к нему не пускали никого, даже полицию, исключением был только отец. Он был слишком слаб и как только сам чувствовал себя получше, тогда и стали приглашать остальных.       Даше хотелось быть первой, которая окажется рядом с ним и сможет дать поддержку. Ей хотелось ухаживать за ним, сделать всё, чтобы тому было лучше.Подать воды, приготовить покушать, купить продукты, чтобы ему было проще отходить от операции. Но она не ожидала, что тому вырежут почку и такая сильная подстава будет с мандаринами.       Его острые слова в адрес её гостинцев уже ранили, ей было обидно. Она хотела порадовать его, но в ответ получила лишь острые фразы, говорящие о том, что она глупая, что не знала таких элементарных вещей. Хотя откуда ей было знать? Ей ничего не говорили, комментируя состояния Курседа, кратким: «Всё плохо».       Внутри начинает разрастаться злость и непонимание, почему она ему не нравится? Что в ней не так? Неплохая грудь, бедра, узкая талия, которая натерпелась кучи диет. Лицо неплохое, зелёные глаза, чёрные волосы, курносый нос, большие глаза. Что ещё нужно? Она готова в постели делать для него всё, что его душа пожелает. Он из вильнётся так, как тот прикажет. Она выгнет спину, чтобы тому было удобнее пристроится сзади. Она будет согласна на грубость, от которой у неё самой ноги начинают подкашиваться. Чтобы его тонкие пальцы обхватывали её хрупкую шею, придушивали, ей бы не хватало кислорода, а оргазм начинал завязывать узел внизу живота. Она возьмёт член во всю длину, она умеет. Она хочет.       Слёзы не заканчивались, однако жажда начинала показывать своё существование. Но выйти с туалета, она не могла, пока её истерика не прекратиться. Она слышит шаги, кто-то хлопает дверьми, громко закрывает кабинки на замок, а ей всё больше и больше хочется домой. Ей даже не к кому идти. Парень, который долгое время был для неё поддержкой отказался от неё. Она не осуждает его, знает ведь, что сделала плохо.

***

      Что она только что сделала? Губы робко прикоснулись к его щеке. Она на ощупь была такая мягкая, только выбритое лицо, нежное после пены для бритья и крема, которым он явно намазался. Неужели даже в такие моменты, когда со здоровьем всё плохо, у него хватает сил на эти действия? Но суть не в этом, что она только что сделала? Зачем она его поцеловала? Она даже не осознала, когда сама потянулась к нему. Этого хотелось до невозможности сильно, к нему тянуло словно магнитом.       Но видя его злой взгляд, внутри что-то вновь разбилось. Осуждение, непонимание и отрицание содеянного вместе с отвращением запомнились её сознанию и настойчиво закрепились. Не хотя находится под таким взглядом, она прощается, хватает пакет и хочет выйти с палаты, желая вернутся тогда, когда он будет настроен её видеть. Но, как назло, выходя она видит Никиту, а вместе с ним Серёжу. И так бушующее сердце не могло успокоится, а при виде своего парня после содеянного, оно во много раз ускорило свой пульс.       Проходя мимо них, Даша быстрее пыталась скрыться с больницы, она путалась в коридорах, заходила в лифты, спускалась по ступеням и наконец находясь около центрального входа, она оглянулась, не видя за собой Никиту. В голове появился вопрос, расскажет ли Курсед? Не хотелось, она понимала, что совершила непростительную ошибку, однако язык не мог повернуться рассказать такое. Стыд сковал всё тело, она остановилась около дверей, рука нависла над ручкой. Вокруг люди, её пихают, когда она не реагирует на слова: «Быстрее». Она смотрит на людей безжизненным взглядом, в котором видно чувство вины. И тем не менее её это не оправдает.       Наконец набирая смелости и воздуха в лёгкие, она делает шаг вперёд и нажимает на ручку двери, позволяя холодному воздуху перемешать пряди волос на лице и всему телу остыть. Она, кажется, могла вскипеть от таких мыслей, начался жар, дикий страх, что она потеряет того, кого любит. Вернее любила. Или любит? Она не понимала себя, внутри ураган, а чувства к Никите ещё существуют, отголосками показывая своё существование за мыслями о Кире. Резко, она слышит голос, такой знакомый за пару лет, который был успокоением для неё в самые трудные моменты жизни.       С дрожью поворачиваясь, она видит Никиту. Его взгляд разбит, слёзы на глазах показываются, только он всё равно пытается их спрятать, не показать свою слабость, которую он больше не может показывать тому, кто его предал. Он смотрит на неё внимательно, неожиданно вышел след за ней, как только дверь закрылась и она сделала пару шагов от входа. Он не стал её окликать в больнице, решая, что разговорнужно провести на улице. Даше трудно держать зрительный контакт, глаза прячутся, ей стыдно смотреть ему в глаза. Слёзы тоже предательски начинают показываться на её лице и не сдерживаясь, первая слеза скатывается по щеке. Она смазывает её ладонью, которая после тянется в карман и берёт пачку сигарет вместе с зажигалкой.       Неожиданно, Никита подходит к ней и протягивает руку, намекая, чтобы и она дала ему сигарету. Она смотрит на него скорее испуганно, но тянет, присаживаясь на ступеньки, поодаль от входа. За ней садиться и Никита, и видя, что она поджигает свою сигарету, он зажимает сигарету губами и тянется лицом к зажигалке. Она понимает его такой намёк, ведь часто такое делал. Поджигая его сигарету, она делает тягу во все лёгкие, медленно выдыхая.       Даша не понимала, как они могут так спокойно сидеть рядом? Неужели Кир не рассказал? «Рассказал» — проносится в голове, ведь Никита всем своим видом показывает, что знает о случившемся. Ей невыносимо трудно сидеть рядом с этим человеком, к которому она не знает, ощущает ли любви. Вроде бы да, хочется его обнять, успокоить, назвать себя той ещё дурой, которая эгоистично не ценила его доверия. Однако, влюблённость к Курседу, такая резкая, возможно мимолётная, затмила глаза. Да и тем более, как может Никита простить её после этого? — Знаешь, я часто думал, смогу ли простить измену, — начинает Никита, выдыхая дым куда-то в сторону. — И? — с интересом спрашивая Даша, потому что за два года у них этот вопрос не поднимался. — Раньше думал, что смог бы. Сейчас — нет. Ты, возможно, даже не представляешь, какое это паршивое чувство, — Никита смотрит на неё, пытаясь найти какое-то сочувствие, но оно отображается в ней всей. — Я поступила ужасно. Никит, я люблю тебя до сих пор, — сказала она, повернувшись к нему в ответ, видя удивление в самих зрачках, — только вот любовь спрятана где-то за влюблённостью к Курседу. — Ты ж его даже не знаешь, — процеживает сквозь зубы Никита, сбрасывая пепел под ноги. — Да, — смотря в даль, говорит Даша, — я его совершенно не знаю. Он мне бил татуировку на груди, я была у него дома, когда проведывала Серёжу. Ты знаешь, я рассказывала. Тогда мне было по большей части побоку на него, мне нравились его черты характера, забота к другу, даже некая опека, которую я не сильно видела от тебя. Мне этого не хватало. — Тату на груди он бил? — удивился Никита, хотя потом вспомнил, что Даша рассказывала. — Точно. — Кажется, тогда всё и началось. Мне было очень неловко, я краснела. Обычно у меня такого нет. — Мне ему лицо набить, что он видел грудь моей девушки? Уже бывшей. — Напоследок добавил Никита, саркастически усмехаясь этому. — Он причём, это его работа. — Я знал, что до этого доведёт, — кивая своим словам, говорил он. — Откуда же? — в удивлении поинтересовалась Даша, хотя ей самой стало забавно от предсказуемости. — В наших отношениях в последнее время что-то странное. Вроде-бы всё хорошо, но одновременно всё по пизде. Я это заметил, когда мы приехали в больницу к Киру, чтобы расспросить за полицию. Слишком уж любопытной ты была. А твоя ложь, что тебе просто интересно по поводу дела полиции, настолько читаемая. Но подумал, что это мои страхи. Но… Нет, не страхи. — Тебе нужна другая, Никит. Я не смогу дать тебе всего того, в чём ты нуждался. — А ты думала, как будет Курседу с тобой? — В плане? — не сразу поняла Даша. — Даш, ты чёртова нимфоманка, которую интересует секс больше, чем платонические отношения. Кир же, насколько я знаю, больше душевный парень, а не тот, кто за телом гонится.Ему, возможно, секс нахуй не нужен. — Что за бред? — остро среагировала Даша. — Секс нужен, особенно парням. — Даш, смотри правде в глаза. В начале наших отношений, мне не нужен был секс так часто, как тебе. Я хотел тебя в моральном смысле. Всей этой сопливой хуйни, поцелуев и объятий. Ты же хотела трахаться, чуть ли без остановки. Со временем я лишь привык. А Курсед упёртый, как баран. Он не будет гнуть свою линию и одновременно не будет соглашаться. — Но ты ведь хотел секса? Как его может не хотеться? — Знаешь, о существовании асексуалов? — Бред. — Возможно, когда-то поймешь, — говорит Никита, вставая со ступенек. — Теперь мы не пара? — переводит тему Даша, Никита, усмехаясь поворачивается к ней. — Да, можешь без стыда и совести подлизываться к Курседу, только, навряд ли выйдет.

***

             В уборной становится до жути тесно, вставая с унитаза, она быстро выходит, чуть ли не сбивает девушку, которая стояла мыла руки. Хотелось быстрее ощутить свежий воздух, покинуть давящие стены, оказаться дома и погрузиться в долгожданный сон. Психика была измотана, она не выдерживала любого давления. Каждая эмоция могла создать целый взрыв, который долго копился внутри.       Наконец на улице, она переводит взгляд в сторону, видя то место, где она вчера сидела с Никитой и обсуждала их отношения и не только. Тот разговор нанёс кучу ран, который назойливо ноют, напоминая о себе. Даша знает, что совершила ошибку. Непростительную ошибку.

***

— Я, конечно, извиняюсь, но что тут опять делала Даша? — спросил Акума, как-то строго глядя на Курседа, хотя во взгляде прямо читалась ревность. — Да бро, увязалась за мной я хуй знает. Рассталась с Никитой, обвиняет меня в этом или что, я хрен его знает. — Ясно, — сухо ответил Акума, в нём читалась грусть, Курсед чувствовал себя очень неловко. — Ну ты ж не парься, я только тебя люблю, — с широкой улыбкой сказал Кир, ловя на себе удивлённый взгляд Акумы. — Как своего лучшего друга, ну в будущем, возможно, парня, — шутил он, хотя внутри сердце сжималось от того, как собственный рот не затыкался. — Господи, да завались, — сказал Серёжа. — Я тут тебе яблок купил, немного только, знаю, что у тебя их миллион. Персики, еле отрыл в декабре, ей Богу, но ради тебя на край света, — говорил Акума, доставая пакеты на прикроватную тумбу. — Я взял всего понемногу, вдруг испортится, а ты в себя не затолкаешь столько. — Спасибо, — как-то смущаясь сказал Кир, это вызвало улыбку на лице Акумы. — Ты какой-то бодрый. — Да обезбол только вкололи, — махнул рукой Кир. — А, понял, — Серёжа перевёл взгляд на настенный часы, видя, что уже 12 часов дня, а вышел с дома он где-то в 10:34. — У тебя завтра день рождение, — напомнил Кир, Акума закатив глаза повторил свои вчерашние слова. — Нет у меня др, забудь. Без тебя я не могу праздновать. — А с родителями? — Максимум тортик с родственниками и всё. — Я понял. *** Время ночь, Кир смотрит в окно. Больница закрыта, за окном горят фонари и звёзды с луной. Хотелось уйти с больницы, её белоснежные стены давили, раздражали. Он словно в психушке. Перед сном вкололи обезбол, который окунул его в сон на пару часов, а потом он проснулся и не смог заснуть опять. Ему всегда нравилась атмосфера ночи, которая спокойно умиротворяет и даёт раствориться в пучине собственных мыслей. Однако, когда боль в теле напоминает о себе каждый день и сознание не может сконцентрировать на чём-либо кроме боли, ночь уже не приносит такого былого удовольствия.Вспоминать ту ночь страшно, слишком много эмоций. Сейчас казалось, что он остыл от смерти близкого человека. По крайней мере не мог в полной мере сконцентрироваться на потери. Жизни за последнюю неделю стала слишком насыщенной, он не был готов к такому, в буквальном смысле. Передоз друга, избиения его, потом драка, смерть мамы и ножевое ранение. Ко всему этому влюблённость в друга даёт о себе знать каждый день, она не оставляет ни на секунду, постоянно создавая его образ перед глазами. Сегодня его день рождения и Кир уже всё продумал. Фразы Акумы о том, что он не хочет праздновать, были ироничны для Курседа, который уже продумал всё до мелочей. Дом снят, гости приглашены, утром за Курседом заедет Рома, а после они поедут до Акумы, поздравлять с днём рождения. Единственное, что уйти с больницы достаточно проблематично. Однако он уже под присмотром врачей неделю, если считать дни комы и реанимации. Один день без присмотра ничего не сделает? Его отец, как раз должен был переводить его в другую больницу, где смотреть за ним будут лучше. Да и так ему в больнице осталось находится около пары дней, максимум 5. Максимально халатное отношение к своему здоровью не волновало, то, что он обрывает курс антибиотиков, который важен для его состояния, так же не заставляло его заволноваться и остаться в больнице, передумав делать этот праздник. Он попросту не может находиться в четырёх стенах больницы, хочется, чтобы у его друга был настоящий день рождения, который должен быть, когда исполняется 18. Вставая с постели, Кир подходит к столу около окна, чтобы попить воды. Он не может дождаться, когда настанет день, когда его заберут и он окажется на воле. Выбраться с больницы будет не слишком трудно, утром должен приехать его отец.

***

— Кир, ты в своём уме? — грубо начинает отец, выслушав своего сына. — Пап, ну мне пиздец срочно надо. — Поздравить друга? Сын, тебя ранили в спину, у тебя нет органа, ты понимаешь серьёзность ситуации? — Да я ж не отказываюсь в больницу ложиться. Вот завтра ты меня в другую больницу, сегодня я буду у друга. — Кир, тебе ж антибиотики должны в вену вводить, за тобой должны врачи следить. Вдруг тебе плохо станет? — Дядь Максим, не переживайте, я потом сам его в больницу запихну. Честно, я сам против, — начал Рома, — но ваш сын, как баран упёртый. Я буду за ним следить, и завтра сам отвезу в больницу, скажите только адрес. — Ром, ну ты ж сам понимаешь серьёзность, но он всё равно ведёт тебя за нос? — отчаянно спросил отец. — Я бы его оставил в больнице, но он же сбежит.