В отблесках алого пламени

Горячая вода обжигает кожу. Конечно, можно не мучиться и повернуть кран чуть правее, но она упрямо не двигается, пусть даже мысли от жара скоро начинают путаться. Льющиеся струи стекают по телу, словно жидкий огонь, и, несмотря на неприятное покалывание, она чувствует, как внутри неё медленно оттаивают все чувства. Словно заледеневшие после подтверждения её участия в битве. Вода с громким шумом падает на дно ванны. Непривычно. Вода. Горячая. В ванне. (Непозволительная роскошь после месяца в тайге, где из удобств были лишь наскоро сколоченная кабинка и ведро для растопки снега.) Зеркало запотевает. Она проводит по нему рукой, стирая выпавший конденсат, внимательно вглядывается в собственное отражение. Так и есть — её тонкая кожа, прежде нездорово бледная, теперь нездорово красная. Конечно, только свариться заживо ей и не хватало, — иронично звучит у неё в голове почему-то его голосом. Подумав о нём, она снова переводит взгляд на зеркало. Проводит пальцами по ключицам, затем, недоверчиво хмыкнув и закусив губу, рассматривает голубоватую сеточку вен на плечах. Её тело — мечта наркомана, вены видны и на руках, и на бёдрах, и на висках. Когда-то она любила ласкать себя в душе, мимолётно вспоминает она, но сейчас — нет, сейчас она этого делать не будет. На эту ночь у неё другие планы. Перелезая через бортик ванной, она неуклюже стукается об него коленом, хмурится, и одна из лампочек над её головой взрывается. Так даже лучше — не будет так заметно мешков под глазами и облезающей сухой кожи на носу. Вода стекает с тяжёлых, напитавшихся влагой волос. Ей нравятся щекотно сбегающие по телу капли — когда не чувствуешь ничего внутри, приятно ощутить хоть что-то снаружи. Всё же волосы приходится высушить. Она достаёт из воздуха халатик — вопреки обыкновению, не алый, а чёрный, шёлковый, длинный, похожий скорее на платье. Она придирчиво оглядывает себя в зеркале и, на удивление, нравится себе. Хотя чёрный, говорят, худым противопоказан, ей идёт. По крайней мере, конкретно в этом халате (или всё же платье?) её нездоровая худоба выглядит хрупкой и даже изысканной. Особенно ей нравится талия. Даже не ахти какая грудь на контрасте с ней кажется заметнее, чем обычно. Она облизывает пересохшие губы. Сегодня или никогда.

***

Сна нет ни в одном глазу, когда она проскальзывает в комнату — к счастью, Никита устроился у телевизора в другой — и подходит к нему. Он сидит в кресле, разминая шею, расслабленный и собранный одновременно. Он такой он. — Я уж думал, ты там утонула, — насмешливо говорит он, кидая взгляд на часы. — Могла бы и о нас подумать. Она передёргивает плечом. Ей хочется, чтобы он посмотрел на неё, заметил, оценил; понял, что это всё для него — но его взгляд, равнодушно скользнувший по её силуэту, не выражает ровным счётом ни-че-го. Бесстрастный мерзавец. То, о чём она думала и что планировала весь вечер, воплощается в жизнь быстрее, чем она успевает отдать себе в этом отчёт. Не отрывая от него взгляда, она одним движением развязывает пояс. Лёгкое подрагивание плеч — и шёлковое платье, шелестя, опадает к её ногам. Один шаг — и оно остаётся позади. Он поднимает брови, продолжая смотреть ей в глаза. — Замёрзнешь. Хоть бы для приличия посмотрел на так бесстыдно бесстрашно выставленное для него тело. Но нет — подчёркнуто не опускает взгляда. Ни в чём его не упрекнуть. Образец благопристойности. Мерзавец, — мысленно повторяет она, ласково улыбаясь и глядя на него почти что с ненавистью. Он поднимается. Откидывает назад голову, убирая лезущие в глаза волосы. — Я так понимаю, ты твёрдо решила ночевать в этой комнате? От одного звука его голоса — хрипловатого, всегда таящего в себе какую-то насмешку — ей хочется его убить. Даже маркер её пальцы обхватывают как нож. Чёрные буквы — я отвыкла спать одной — ложатся на предплечье косой линией. Нахмурившись, он читает их, ухитряясь не касаться взглядом остального тела. — Как хочешь. Значит, в кои-то веки у Никиты будет своя детская. Скажу ему, что он может спать на коврике и расписывать краской обои, — подытоживает он. И уже в дверях оборачивается и наконец-то смотрит на неё, долго, пристально, словно вбирая взглядом каждую черту обнажённого тела. Словно хочет заставить её смутиться — и, надо сказать, почти преуспевает. Мер-за-вец, — в третий раз думает она, решительно ложась на кровать с твёрдым намерением дождаться.

***

— Вся синяя, — говорит он, и она открывает глаза. — Говорил же, замёрзнешь. Что-то с глухим шлепком падает на пол. Приподнявшись на локтях, она недоверчиво смотрит, как он расстилает на полу одеяло. Теперь на нём только его серые домашние штаны, а вот сверху ничего нет, и она беззастенчиво (в отличие от него, у неё нет желания играть в благородство) рассматривает его вёрткое жилистое тело. В одежде он выглядит совсем скелетом, сейчас — тоже, в общем-то, скелетом, но уже вполне мускулистым. В его худых руках стальная сила. Она знает. Один меч Кводнона чего стоит — она его и поднимает-то с трудом, где уж там рубиться. — Я выключаю свет, — зачем-то предупреждает он. — Спокойной ночи. Она кивает, хотя знает, что уж какой-какой, а спокойной эта ночь точно не будет, и свет гаснет. Как будто они не тартарианцы и не умеют видеть в темноте, усмехается она. И вообще, в городе с уличным освещением, отблесками реклам и десятками горящих и ночью окон темнота очень условна. Она упрямо переползает на пол и укладывается рядом с ним. Она никогда не отступает. Если ей что-то надо — она этого добьётся. И даже он её не переупрямит. Он поворачивает голову. В темноте его глаза чуть поблёскивают. — Опять? Вместо ответа она целует его, нависнув над его лицом. Это неудобно, к тому же у них обоих почти нет опыта, и всё же, когда их губы соприкасаются, в этом есть что-то отдалённо приятное. Почему-то она уверена, что со временем это зыбкое ощущение переросло бы в настоящее наслаждение, причём именно с ним. Если бы только у них было это время. Он разрывает поцелуй первым. — Задушишь, — говорит он, отвернув голову. Его голос и в самом деле звучит недовольно, словно это не его губы сейчас с такой трепетностью отвечали на её поцелуй. Либо врёт он, либо — его губы, и она надеется, что всё-таки он. Она послушно убирает свои волосы с его лица, зажимая их в кулаке. Второй рукой касается его груди, безмолвно прося приподняться. Она всё ещё плохо умеет просить, чаще приказывает, и он знает это как никто другой. И, наверное, именно поэтому он и отвечает на её просьбу, хотя терпеть не может подчиняться приказам. И они целуются второй раз, сидя. Его губы и тело обжигающе горячие — так, по крайней мере, кажется ей, и впрямь успевшей замёрзнуть. Его руки ненавязчиво и даже как-то дежурно придерживают её за поясницу, и ей хочется большего. Хочется, чтобы он прижал её к себе, провёл руками по её спине, животу, груди, чтобы очутился ближе, чтобы выпил её всю губами и ладонями, чтобы исчезли все границы между ними. Он же застывает и, кажется, перестаёт дышать, когда она прижимается к нему всем телом, уткнувшись губами ему в шею. Он только-только из душа, и от него пахнет каким-то морским гелем, немного костром (надо же, не выветрился за эти несколько дней), и ещё чем-то исключительно его. Она знает это, так как всякий раз, когда он прижимал её к себе, успокаивая после кошмаров, она слышала этот запах. Ей кажется, она бы узнала его из тысячи. — Я не думаю, что это хорошая идея, — упрямо продолжает он гнуть свою линию, и она начинает злиться: ну сколько можно? В его объятиях молодая, красивая, абсолютно обнажённая девушка, а ему как будто плевать. Можно подумать, у него каждую ночь в постели бывают бывшие королевы. За окном, отвечая её настроению, раздаётся громыхание и сверкает молния — за три-то дня до Нового года. Он берёт её за запястья. Отцепляет от себя, резко, почти грубо. — Ты ведь не любишь. Зачем? — без обиняков спрашивает он. Она недовольно морщится: зачем спрашивать, если заранее знаешь ответ и знаешь, что он тебе не понравится. Он сжимает её руки крепче. — Тогда я сам скажу. Следующей ночью нас почти наверняка убьют. И ты знаешь, что за сутки ты от Буслаева, — выплёвывает он брезгливо, — ничего не добьёшься. И поэтому хочешь переспать со мной. Не один, так другой, да? Какая тебе разница! Лишь бы твои хотелки сбылись, а остальные пусть катятся к Лигулу, так?.. Он бросает слова, точно ядовитые стрелки, и каждое из них попадает в цель, проникая ей под кожу и распускаясь алыми пульсирующими цветами боли. Он не кричит, а шепчет, но лучше бы кричал. Каждое его слово — правда, злая, колючая, горькая, точно его взгляд. А от его железных пальцев, наверное, останутся синяки. Видимо, он и сам вспоминает об этом и разжимает хватку. "Прости", — коротко бросает он. Раньше он извиняться не умел. Она хорошо его понимает — сама была такая же. Вместо ответа она нерешительно кладёт ему руку на плечо. Осторожно проводит вверх по шее, подушечками пальцев поглаживает шрам на щеке. Она привыкла к нему — к его шрамам, его характеру, его усмешке уголком рта, его хриплому голосу, его сарказму, его занудству, его объятиям. И она не представляет своей жизни без него. Он говорит абсолютно правильные и справедливые вещи, но при этом он не прав. Не прав, потому что самую главную правду он, видимо, так и не понял, хотя и озвучил. А правда в том, что через сутки их обоих, скорее всего, не будет. И либо они сделают это сегодня, либо — уже никогда. И она хочет сделать это именно с ним. И он тоже — усмехается она — в глубине души этого хочет. Хочет уже давно. Она знает. Он хмыкает, и щекотка в голове прекращается. — А если мы оба выживем? — осведомляется он, и она пожимает плечами. В конце концов, шансов выжить у них почти нет, а перед смертью можно уже, в общем-то, всё. Даже то, что нельзя. И он тоже это понимает. Во всяком случае, его руки снова ложатся ей на талию, медленно поднимаясь вверх. — Ну, если ты уверена, — бурчит он, сдаваясь. Она уверена. Она целует его в уголки губ, в кончик сломанного носа, по краям страшного ожога, в подбородок, в шею. Она запускает пальцы в его волосы, и, хотя он и пытается проворчать что-то вроде "я тебе не Буслаев", она видит, что ему приятно. Почему-то ей важно, чтобы ему было приятно. Чтобы он хотя бы в свою последнюю ночь отпустил эту вечную насторожённость, расслабился и узнал немного человеческой ласки. А ещё чтобы он — всегда такой бесстрастный, ослепительно холодный, неуязвимый — в кои-то веки потерял голову. Отвлекая его новым поцелуем — то ли они уже достаточно приноровились друг к другу, то ли ещё что, но этот выходит уже по-настоящему пылким, — она оглаживает его плечи. Любознательно пробегается пальцами по мускулистой груди. Затем, на миг задумавшись, повторяет всё это языком, одновременно водя пальцами по напряжённому животу. Кажется, ей удаётся его раздразнить. Он перехватывает инициативу, легонько потянув за волосы и заставляя поднять голову. Придерживая за плечи, аккуратно опускает на одеяло, — и на миг ей хочется, чтобы он просто больше никогда не выпускал её из объятий. Его ладони ложатся на её грудь, осторожно поглаживают, сжимают, и вместе с этим сжимается и что-то внутри неё. Он наклоняется, облизывает набухшие соски, оттягивает их губами, и от этих ласк у неё кружится голова. Равно как и оттого, как внимательно он смотрит на неё, чутко считывая реакцию. Она закрывает глаза, когда он прихватывает губами мочку уха, обдавая шею горячим дыханием. Ей кажется странным, что ещё несколько минут назад она могла мёрзнуть, сейчас её переполняет жар, жар желания, страсти, нежности, люб... Нет, нет, конечно же, никакой "люб". Это просто... — его язык обводит её ключицу — инстинкты. Просто... — другую — тело. Она запрокидывает голову и издаёт глухой стон, когда он оставляет череду поцелуев на её шее. Всё идёт не так, совсем не так, как она представляла. Ей нужна была эта ночь, чтобы доказать самой себе, что и ей доступны земные радости, что она не хуже Даф, Улиты или любой лопухоидки, что и её могут желать. Именно желать: в любовь — жертвенную, всеобъемлющую, всесильную — она не очень-то и верила, считая её слишком светлой, слишком утопической, слишком абстрактной. Со страстью всё казалось проще. Она, пожалуй, даже хотела бы, чтобы у неё это всё произошло как-нибудь как у людей — банально, пошло, торжественно, даже, возможно, больно, как ритуал, как что-то, что нужно испытать и преодолеть, как некий рубеж. Но то, что происходит между ними, не похоже ни на обряд, ни на ритуал, ни на жертву. Вместо торжественного ложа и холодного шёлка простынь — брошенное на пол одеяло. Вместо иссушающего огня — согревающее тепло, не обжигающее кожу, но заставляющее таять давно обледеневшее сердце. Вместо быстрой бездушной страсти — странная, восхитительная в своей спонтанности и совсем неожиданная от него ласка. Он больше не прячется за отчуждённостью, уступая их взаимному голоду. Его губы встречаются с её, скользят по еë лицу, шее, груди, и она выгибается навстречу ему, безмолвно требуя не останавливаться. Низ живота наливается тягучей сладостью, заставляя желать большего. Если бы она знала, мелькает в голове шальная мысль, нужно было сделать это раньше. Он спускается ниже, языком вырисовывая быстрые узоры на её теле, и с её губ срываются стоны. Это должно быть просто невозможно, думает она, слишком жарко, слишком трепетно и невесомо, слишком нежно. А потом он впервые касается её там, и её мысли обрываются вмиг. Все её ощущения фокусируются там, где её ласкают его пальцы — язык — губы — и она отдаётся этому жаркому, вспыхивающему удовольствию. Низ живота сводит от желания, и ей хочется, чтобы он не томил и взял её уже поскорее, но он, разумеется, не спешит. Издевается, — думает она. Это... нечестно. У него слишком хорошие инстинкты. Он слишком наблюдателен. Слишком восприимчив к её реакциям, слишком хорошо изучил её за эти полгода, слишком легко находит ключи к её телу. Она пытается самой схватить и направить в себя его пальцы, что он не позволяет ей сделать, перехватывая за запястья. Он даже ухитряется прерывающимся шёпотом съязвить над её нетерпеливостью — она не понимает слов, но слышит такую знакомую насмешку в его интонации, и думает, что обязательно убьёт его... потом. Как только перестанет скулить от каждого его прикосновения. Он быстро избавляется от остатков одежды, и она поднимает голову, жадно следя за каждым движением и желая не упустить ничего. Его эрекцию она отмечает с каким-то даже торжеством. Как хорошо он собой ни владеет, есть то, что даже он не может контролировать. Он снова оказывается у неё между ног, и как-он-это-делает, и это просто не может ощущаться так хорошо. — ...о...а...уйста! — униженно молит она, когда он подаётся вперёд и прикусывает её шею. — ..ик-оо! — само собой срывается с её губ его имя, а о другом она даже не вспоминает. — Ну ...о...а-а-а...уйста! И он уступает. Входит в неё: едва ли на половину, но резко, тогда, когда она меньше всего этого ждёт, и это. действительно. больно. Но провести эту ночь одной было бы больнее. Он замирает, не двигаясь вперёд и давая ей привыкнуть к новому ощущению. Затем делает осторожный толчок, и тугая боль снова скручивает её внутренности. Она с шипением втягивает воздух через сжатые зубы, вцепляясь ногтями в его спину. Кажется, у неё даже слёзы проступают. Он осторожно начинает целовать её — ещё более неторопливо, чувственно, отвлекая от боли. Затем на мгновение отрывается от её губ — но лишь для того, чтобы стереть ладонью её слёзы и, наклонившись к уху, шепнуть что-то успокаивающее. И снова целует, целует, целует... Целует всё, куда только может дотянуться — губы, щёки, закрытые глаза, шею, ключицы... Словно хочет в одну ночь исцеловать её за все полгода их обоюдного воздержания. Не то что бы она была против. Она пробует прижаться к нему ещё ближе, обхватив его тело ногами. Пытается поймать его темп — и, когда ей это удаётся, становится легче. А от прикосновений его губ по телу снова расходится жар. Она упускает сама, когда её резкие выдохи сменяются стонами. Ей нравится ощущать его в себе, нравится, как соприкасаются их пылающие тела, нравится это чувство заполненности. Он не только внутри, он везде, облизывает чувственные губы, прикусывает шею, ласкает пальцами грудь — и она плавится в его руках, как свеча, становясь податливой и послушной, словно мягкий воск. Да, он действительно давно хотел её. Его плавные толчки остаются в прошлом, и он ускоряется, вбиваясь в неё всё быстрей и быстрей. Размеренный ритм сменяется резким и сбитым, и из её горла вырываются не то хрипы, не то стоны. Весь мир быстро утрачивает чёткость, растворяясь в его прикосновениях, его движениях внутри неё, его прерывистом дыхании на её шее, она захлёбывается в мыслях и чувствах, всё вокруг сливается, и, неужели, нет, не может быть, это же её первый раз, нет, нет, да. Да, да, и ещё раз да. Мир вокруг взрывается на тысячу частиц, а её с головой накрывает волной ощущений. Это больше, чем просто удовольствие, это счастье, это ослепительная радость, это рассыпающееся искрами наслаждение. И дикая, захлёбывающаяся нежность к нему, достигшему пика несколько мгновений спустя и кончившему на её бедро. Он ложится рядом, не говоря ни слова. Какое-то время они оба приходят в себя, вслушиваясь в дыхание друг друга. Затем он поворачивает голову, разглядывая её, и она не без досады видит, что он почти спокоен. Только глаза выдают. Шальные, бешеные. Он собственническим жестом заправляет ей прядь за ухо. — Видела бы ты сейчас себя со стороны, — говорит он. В его голосе с чуть более заметной, чем обычно, хрипотцой, она чутко улавливает что-то похожее на нежность. Она улыбается, дразняще облизывает губы. — Ав-люсь? Вопрос, конечно, исключительной наглости. Даже со скидкой на его хорошее настроение. Она даже не сомневается, что в ответ он что-нибудь съязвит. Или пошлёт её. Или просто красноречиво промолчит со своей самой ехидной усмешкой. Но он удивляет. — Нравишься. Почему-то ей становится неловко. То ли от такого прямого ответа, то ли оттого, что его взгляд так свободно путешествует по её телу, то ли оттого, что он смотрит на неё не с привычной насмешкой, а с каким-то новым, странным выражением. Будто любуется. И её сердце пропускает пару ударов. Он наклоняется к ней, коротко обжигает губы поцелуем. Затем отстраняется, разом посерьёзнев. — Если остальные узнают — прибьют ещё раньше Дюжины, — предупреждает он, и между его бровей залегает складка. — Ты же знаешь, что валькириям нельзя любить? Она застывает, застигнутая врасплох. Зачем он это говорит? (ведь не может же он думать, что...) С чего он решил, что?.. (а вдруг он сам в неё...) Разве она его?.. Нет. Нет. Конечно, нет, — успокаивает она себя. И вздрагивает, подняв глаза на него. (Да будет проклят придумавший телепатию.) Его подвижное лицо на мгновение каменеет. Затем отмирает вновь, но уже... другим. Жёстким. Недоверчивым. Чужим. Без единой капли тепла или нежности, которой, понимает она с запозданием, было в нём так много ещё минуту назад. И взгляд — холодный, словно лёд её копья. И что-то внутри неё восстаёт против этой холодности. Как же так, всё же было так хорошо — им обоим было так хорошо; и он был так бережен и внимателен к ней, считывая каждый стон и каждый вздох, и она отдавалась ему без остатка, не думая больше ни о ком другом; и её тело так однозначно отзывалось на его прикосновения и поцелуи; и касаться и целовать его было так приятно, так верно и так правильно; и они так много вместе пережили; и они словно бы созданы друг для друга... Разве она его... А разве нет? — Люб-лю, — шепчет она с непонятно откуда взявшейся силой. — Я те...я люб-лю. И, не давая ему опомниться, целует его.

***

Она просыпается оттого, что ей становится холодно, несмотря на укрывающее её одеяло, и она вслепую шарит рядом рукой, пытаясь понять, где он, ведь они засыпали вместе. Его нет — и она резко распахивает глаза. Он есть — вот он, лежит чуть поодаль на полу, видимо, случайно скатившись с нижнего одеяла. Так даже лучше. Лишь бы не проснулся. За окном светлеет. Она переводит взгляд на часы. Половина восьмого. Надо спешить. Выпутавшись из одеял, она бесшумно опускается на колени рядом с ним. Смотрит — не на лицо, чтобы не разбудить, — а на волосы, светлые, растрёпанные. Вспоминает, как разбирала ночью эти спутавшиеся пряди, убирала их с его влажного лба, зарывалась в них носом... Она гонит непрошеные воспоминания, но они подступают вновь. Мучительно сладкие. До боли счастливые. "Знаешь, я тоже тебя люблю." Он сказал ей это не сразу, а... потом. После того, как... а, нет, ещё потом. После этого они наконец-то рухнули спать — и проспали несколько часов мёртвым сном без всяких кошмаров. А потом он, проснувшись, принёс им обоим минералки, и за это его определённо точно надо было поблагодарить, и его голос был таким притягательно хриплым со сна, и его губы выглядели так заманчиво... в общем, спать они легли ещё не скоро. Но когда они уже засыпали, она легла ухом на его груди и долго слушала, как бьётся его сердце. Она знает, что нельзя, и всё равно позволяет себе на миг задуматься и представить их будущее вместе. Как она бы просыпалась в его объятиях, ощущая его дыхание у себя на виске. Как будила бы его звонким поцелуем в щёку, и как он тщетно хмурил бы брови, пытаясь сделать вид, что ему не нравится. Как его руки прижимали бы её к себе даже во сне. Она до боли кусает губы. Этой ночью она была по-настоящему счастлива — первый и последний раз в жизни. Валькириям нельзя любить. Эта ночь не должна повториться. Она протягивает руку и чертит на его лбу руну забвения. Он забудет, что было этой ночью. А она похоронит их тайну в себе.

***

Когда она, сотрясаясь от беззвучного плача, выскальзывает из комнаты, он открывает глаза. Шею у сонной артерии чуть покалывает — там, где он ещё час назад начертил перед зеркалом (повезло, что она не проснулась, когда он осторожно снимал её с себя) сложную руну неуязвимости. Он не забудет, что было этой ночью. Но — даже если они оба переживут битву — он будет об этом молчать. Пока она не будет готова признаться самой себе, что любит его — не за сутки до боя, когда уже нечего терять, а по-настоящему, искренне, от сердца, — он ничем не покажет, что помнит её слова. Пока она сама не устанет бороться с собой, с простым человеческим желанием любви, заботы и ласки — он ни взглядом, ни словом, ни жестом не нарушит границу между ними. Пока она сама не решит, что готова снова довериться ему — он не будет её торопить. Он просто будет рядом. Всегда.