Пустота внутри

Возраст Изуку: 15 лет. Специализированный изолятор для несовершеннолетних. Неизвестное место.

Первое, что он почувствовал — запах. Хлорка, дезинфекция, что-то приторно-сладкое, перебивающее все остальные запахи. Потом — боль. Голова гудела так, будто по ней били молотком. Запястья ныли от наручников, прикованных к кровати. Изуку открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белый свет, льющийся из ламп дневного света — слишком яркий, режущий глаза. Он зажмурился, потом прищурился, оглядываясь. Маленькая комната. Кровать с ремнями по бокам (не затянутыми, но готовыми). Стол, вросший в пол. Дверь без ручки, только глазок на уровне человеческого лица. Ни окон, ни острых углов. «Психушка, — понял он. — Или тюрьма. Какая разница». Он попробовал пошевелиться — наручники зазвенели, но не поддались. Попытался создать лезвие — ничего. Подавитель причуд. Маленький, размером с монету, прилепленный к внутренней стороне браслета. — Отлично, — прошептал он. — Просто отлично. Голос сорвался — хриплый, слабый. В горле пересохло. Изуку откинул голову на подушку и закрыл глаза. Доза давно кончилась — он чувствовал это по тому, как мир снова стал острым и громким. Как сердце колотилось где-то в груди, требуя, требуя, требуя. «Папа, — подумал он. — Ты придёшь?» Ответа не было.

***

Медсестра вошла через полчаса. Женщина лет сорока, с усталым лицом и спокойными руками. Она не боялась — такие как она не боялись пациентов. Они их жалели. Изуку ненавидел жалость. — Доброе утро, — сказала она. — Тебя зовут Изуку, верно? Он молчал. — Я медсестра Мидорикава. Я буду следить за твоим состоянием. Сейчас мы сделаем укол — это лекарство, которое поможет тебе справиться с ломкой. — Не подходи, — прохрипел Изуку. — Я не причиню тебе вреда. — Я сказал — не подходи! Он дёрнулся, и наручники лязгнули, впиваясь в запястья. Медсестра замерла на полпути. — Я понимаю, ты злишься, — сказала она. — Но это поможет. — Мне не нужна помощь. — Тебе нужна. — Она всё же подошла, взяла его за руку выше наручника. — Ты болен, Изуку. Наркотики разрушают твоё тело. — Без них я умру быстрее, — ответил он, отворачиваясь. Медсестра вздохнула и сделала укол — быстро, профессионально. Изуку дёрнулся, но игла уже вышла. — Через час тебе станет легче, — сказала она. — А потом мы попробуем поесть. — Я не буду есть. — Посмотрим. Она ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Изуку остался один в белой комнате, и время потекло — медленно, вязко, как патока.

***

Лекарство от ломки не было героином. Оно не давало тепла и эйфории. Оно просто делало боль тупее — превращало раздирающие нервы спазмы в ноющую, тянущую тяжесть. Изуку лежал на кровати, свернувшись клубком, и сжимал зубы, чтобы не кричать. Пот заливал глаза, простыня промокла насквозь. Ему казалось, что внутри кто-то выдирает кости — одну за другой, медленно, с хрустом. «Терпи, — говорил он себе. — Ты терпел и не такое». Но не такое он терпел с дозой. Без неё он был никем — просто куском мяса, дрожащим на кровати. Медсестра заходила ещё дважды. Второй раз — чтобы дать воды. Третий — чтобы вколоть новое лекарство, от которого Изуку вырвало прямо на пол. — Ничего, — сказала она, вытирая его лицо влажной тряпкой. — Так бывает. Первые дни самые тяжёлые. — Отвали, — прошептал он. Она не отвалила. Она убрала за ним, поменяла простыню, поправила подушку. И ушла. Изуку смотрел на потолок и считал трещины. Их было семнадцать.

***

На второй день пришёл Айзава. Учитель выглядел так же, как на полигоне — усталый, с длинными тёмными волосами и красными глазами. Только без повязки на шее. Он сел на стул у двери, сложив руки на коленях. — Изуку, — сказал он. — Ты меня слышишь? Изуку отвернулся к стене. — Я не буду читать тебе нотации. Я просто хочу понять — зачем ты это делаешь? — А ты зачем пришёл? — голос Изуку прозвучал глухо, в подушку. — Потому что ты — ребёнок. И я не хочу, чтобы ты умер. — Не умру. Папа придёт. — Твой отец — Томура Шигараки? — Айзава нахмурился. — Ты знаешь, кто он? — Знаю, — Изуку повернулся. Его зелёные глаза покраснели, под ними залегли тени. — Он — единственный, кто меня не бросил. — А та девушка, что оставила тебя у порога? Твоя мать? Изуку замолчал. Потом сел на кровати, и наручники натянулись. — Ты ничего не знаешь о ней, — сказал он. — Знаю, что она хотела для тебя лучшей жизни. — Лучшей? — Изуку засмеялся — сухо, надрывно. — Эта жизнь — лучшее, что у меня было. Я среди своих. Я не боюсь. Я не вру. — А героин? — Героин — это моё лекарство. От вас. От мира. От всего. Айзава смотрел на него долго, не мигая. — Ты болен, — сказал он наконец. — И я не про наркотики. Он встал и вышел. Изуку снова остался один.

***

На третий день пришёл другой герой. Тощий, почти скелетообразный мужчина в огромном костюме, который болтался на нём, как на вешалке. Изуку узнал его — по голосу, по манере держаться. — Всемогущий, — сказал он. — Или то, что от него осталось. — Ты проницателен, — ответил герой, садясь на стул. — Да, я уже не тот, что был раньше. Но это не важно. — Для меня важно, — Изуку усмехнулся. — Без силы ты никто. — Возможно. Но я всё ещё могу говорить с тобой. — О чём? О том, как герои жмут руки убийцам? О том, как дети гибнут под завалами, пока вы снимаетесь для новостей? Всемогущий замолчал. Его лицо, и без того измождённое, стало серым. — Ты видел что-то, что не должен был видеть, — сказал он тихо. — Я видел правду. А вы, герои, делаете всё, чтобы эту правду спрятать. — Не все герои такие, Изуку. — Достаточно, — ответил мальчик. Он отвернулся к стене. — Уходи. Мне нечего тебе сказать. Всемогущий посидел ещё минуту, потом поднялся. — Я вернусь, — сказал он. — И я надеюсь, что ты передумаешь. — Не надейся. Дверь закрылась. Изуку закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон.

***

На пятый день пришла женщина — не врач, не медсестра. Психолог. Молодая, с мягким голосом и блокнотом в руках. — Привет, Изуку, — сказала она. — Меня зовут Ханако. Можно я посижу с тобой? — Делай что хочешь, — ответил он, не открывая глаз. Она села на стул и замолчала. Минуту. Две. Пять. — Ты не похож на других пациентов, — сказала она наконец. — Ты не просишь еды. Не просишь позвонить. Ты просто лежишь и ждёшь. — Чего? — Этого я и хочу узнать. Изуку открыл глаза. Посмотрел на неё — на её мягкое лицо, добрые глаза, блокнот, в котором она что-то записывала. — Ты боишься меня? — спросил он. — Нет. — А зря. Он дёрнул рукой — и из пальцев вырвалось лезвие. Маленькое, слабое, едва заметное. Подавитель причуд не был идеальным — с ним можно было выжать крупицу силы, если очень постараться. Лезвие полоснуло по воздуху в сантиметре от лица женщины. Она вскрикнула, отшатнулась, блокнот упал на пол. — Вот теперь боишься, — сказал Изуку и улыбнулся. Психолог выбежала из комнаты. Через пять минут пришли двое санитаров и перевели Изуку в другую палату — поменьше, без стола, с ремнями на кровати. Он не сопротивлялся. Даже помог — протянул руки, чтобы их пристегнули. «Они боятся, — подумал он. — Даже здесь, запертые со мной, они боятся. Это хорошо».

***

Следующие дни слились в один бесконечный серый ком. Ему кололи лекарства. Кормили насильно — через трубочку, когда он отказывался открывать рот. Врачи говорили о прогрессе, о том, что организм очищается, что ломка идёт на спад. Изуку не чувствовал прогресса. Он чувствовал только пустоту — такую же белую, как стены его камеры. Он перестал считать дни. Перестал ждать. «Папа не придёт, — думал он. — Или придёт слишком поздно». Но глубоко внутри, на дне этой белой пустоты, всё ещё теплилась искра — маленькая, тусклая, но живучая. «Только бы не сломаться. Только бы дождаться».

***

В баре, за сотни километров от белой комнаты, Томура сидел за стойкой и смотрел на пустое место, где обычно сидел Изуку. — Курагири, — сказал он. — Мы нашли его? — Нашли, — ответил туманный человек, материализуясь из тени. — Специализированная клиника для несовершеннолетних. В двух часах отсюда. — Охрана? — Двадцать человек. Плюс система подавления причуд по периметру. Томура почесал шею. — Много. — Но не слишком, — ответил Курагири. В углу молчал Даби. В другом — Тога крутила нож. — Когда выдвигаемся? — спросил Даби. — Через три дня, — ответил Томура. — Я хочу, чтобы они расслабились. А потом... Он сжал руку в кулак — четырьмя пальцами. — ...мы заберём его домой.