о прикосновениях
14 мая 2025 г., 15:57
Дазай, как-то давным-давно, когда они с Чуей были просто напарниками, ляпнул, не подумав, что он не тактильный человек.
Хотя сказано это было гораздо грубее…
Что-то вроде: «Я не люблю, когда меня кто-то трогает. И из всех существ мира я бы, скорее, предпочёл быть облапанным мерзкими слизняками, чем тобой, Чиби».
Дазай тогда списал поджатые губы Накахары в счёт возмущения из-за того, что его посчитали кем-то противнее слизняка.
А вот Чуя запомнил кое-что совсем другое, гораздо важнее. Глупый мозг на долгие годы запоминал всё, что было связано с Дазаем.
Когда они выросли и перестали отрицать очевидное, Дазай всё никак не мог взять в толк, почему Чуя будто бы отмеряет по внутреннему таймеру секунды, отведённые на прикосновения к нему.
Лёгкое касание к пояснице сквозь тонкое покрывало, когда Накахара встаёт ни свет ни заря варить кофе перед работой.
Когда он возвращается вечером, пальцы задерживаются в каштановой макушке на считанные мгновения, вместо того, чтобы как следует взъерошить и зарыться — как бы хотелось Осаму.
Быстрый поцелуй, когда машина Чуи останавливается перед входом в Агенство. Дазай даже не успевает как следует распробовать чужие губы, как Накахара отворачивается к окну и уже включает поворотник, чтобы свернуть в сторону штаба мафии.
Дазай чувствует себя прокажённым. Он не понимает. Его это раздражает. Он ощущает себя беспородным щенком, которого вроде и покормили, но так и не забрали домой.
Однажды ночью ему даже снится, как Чуя обнимает его и исследует кончиками пальцев каждую клеточку тела, в том числе под бинтами. Нормальным людям снятся эротические сны, а Дазай… он безнадёжен.
Всё прекращается, когда Осаму взрывается — что происходит не так уж часто.
— Я не понимаю, зачем это всё, — он машет рукой на них двоих, когда Накахара замирает на пороге гостиной с чашкой чая, — мы… ты… тебе противно? — От сказанного тошно. Он морщится, словно проглотил горсть земли, даже не запив. И горло отчего-то саднит. — Что это значит?
— Ты о чём вообще?
Чуя хмурится, ставит чашку на журнальный столик — медленно, плавно, будто имеет дело с минированной бомбой. Перережешь не тот проводок — рванёт. Хотя всегда казалось, будто это, скорее, о нём, чем о Дазае.
— Ты не прикасаешься ко мне, — чеканит Осаму и отворачивается к панорамному окну. — Почти, — добавляет едва слышно, — зачем тогда вообще нужно было…
Он слышит, как Чуя так же медленно приближается к нему со спины и тяжело вздыхает.
— Я не люблю, когда меня кто-то трогает, — произносит он. — Твои слова. Ты сказал это, когда я зачем-то попытался одёрнуть сбившийся рукав твоего тупого плаща лет восемь назад. Ещё и рожу такую состроил, что я на всю жизнь запомнил: лучше не лезть. — Чуя усмехается. — Даже сейчас я всё ещё помню тот твой тон. И голос звучит в голове каждый раз…
— Глупый, — перебивает Дазай и стучит кулаком по лбу. — Глупый-глупый-глупый!
— А?
Чуя делает шаг вперёд и замирает, когда Дазай оборачивается. Он хмурится, а глаза горят такой решительностью, какую Накахара не видел даже, когда Осаму бегал со сломанной ногой по Мерсо.
— Чуя глупый, — отвечает Дазай. — Мне тогда было пятнадцать лет, чёрт возьми. Да и я сам не лучше. — Он задумчиво чешет подбородок. — Стоило догадаться, ты ведь упёртый как осёл.
— Ты кого ослом назвал? — Накахара насмешливо вскидывает бровь и подходит почти вплотную.
— Того, кто не умеет в человеческую коммуникацию, — хрипло отвечает Осаму и заворожённо смотрит, как Чуя кладёт ладонь ему на щёку.
Он прикрывает глаза и потирается об руку, чувствуя, как дрожат кончики пальцев Накахары.
— Значит, мы оба тупые ослы, — шепчет Чуя.
Он привстаёт на носочки и кладёт вторую ладонь на плечо Осаму, откуда она почти что змеёй ползёт по задней поверхности шеи, к волосам. И — о, да — тот бестолковый сон Дазая воплощается в реальность. И, да, он готов умереть от количества мурашек, сотрясающих тело.
После подобной глупости в их только начинающейся совместной жизни появилось правило, высеченное едва ли не на лбу у обоих: разговаривать.
Это сложно. Очень сложно, в случае Чуи — сродни пытке. Но они стараются.
