the tale of reckless love

      Дазай красивый.       Чуя принимает это как факт в своей пубертатной подростковой голове, хоть и бесится всё равно. Он способен оценить внешность человека без всякой там дурацкой романтической подоплёки, ясно? Хотя от человека в этом чучеле только одно слово: он будто бы кукольный весь, вот настолько нереальный хоть и в своей подростковой угловатости и некой неуклюжести, что аж тошнит и выводит. У него даже прыщей, блядь, нет!       Чуя только цокает раздражённо, хоть и понимающе, когда в спину повзрослевшему Осаму летят то тут, то там девичьи вздохи: в стенах штаба с долей испуганного трепета, за его стенами — уже более смелые и определённые, хоть и часто разочарованные за неимением продолжения. А Дазай на это всё лишь улыбается, снисходительно так, до одури раздражающе, что хочется врезать. Поэтому Накахара уничтожает боксёрскую грушу в труху. Молча, хоть и злобно пыхтя. Не задавая лишних вопросов в первую очередь себе.       Нужно быть слепым, чтобы не замечать эту блядскую притягательную харизму, что Дазай излучает будто бы без особых усилий, даже когда лениво и скучающе рассматривает ногти на своих длинных и таких же красивых, как его чёртова рожа, пальцах. И — о, блядь, прекрасно — невозможно не заметить, как эти же пальцы проворно расстёгивают верхнюю пуговицу рубашки, пока Мори-доно на совещании говорит что-то. Наверное, что-то важное.       Чуя впервые вздыхает полной грудью, когда Дазай покидает мафию. И ощущает, как поток воздуха вновь перекрывают, когда замечает его довольную рожу в том блядском подвале. Ему даже этот новый тупой прикид к лицу — бесит.       Позже Чуя узнаёт ещё одну занимательную вещь: Дазай всегда выглядит безупречно, не прилагая никаких усилий. И это становится едва ли не настоящим концом света, потому что теперь они живут вместе.       Когда Чуя просыпается со следом от подушки на красной щеке и спутанными после сна волосами, глаза Осаму напротив естественно сияют озорством, а беспорядок на голове лишь придаёт его образу мягкости и уюта. Даже в драной домашней футболке он выглядит так, будто расхаживает по блядскому подиуму, а не по гостиной Чуи.       Перебирая свои долбанные баночки в ванной, Накахара вспоминает, как этот идиот совершенно искренне однажды спросил, зачем нужно столько тюбиков для умывания. А потом Чуя застал его натирающим лицо каким-то ссохшимся куском обломанного мыла (и где он только его нашёл?) и не смог сдержать своего искреннего ужаса. Ходячая катастрофа.       Однажды Чуя задался тупой целью сфотографировать Осаму исподтишка в неприглядном виде. Ну должно же быть у него какое-то успокоение, верно? Так в его галерее появилась целая коллекция фотографий Дазая: спящего на диване с капающей по подбородку слюной; с зубной щёткой за щекой; таскающего коробки с обновками Чуи в гардеробную с очень страдающим выражением лица; валяющегося на полу в коридоре после корпоратива Агентства; пьющего кофе в драной футболке и с гнездом на голове.       И на каждой он всё равно выглядит безупречно. Это просто невозможно и невыносимо.       — Ненавижу, — шипит Накахара, рассматривая очередной сделанный снимок, который выглядит как ебучий рекламный буклет.       Дазай на нём красивый. А Чуя снова врёт сам себе.       — Ты что-то сказал, крошка? — отзывается Осаму, отхлёбывая кофе из чашки.       — Сволочь, — отрезает Чуя, кидая в Дазая конфету.       Тот ловит её на лету и закидывает в рот, прежде чем подойти и ласково прошептать на родное ухо, у которого от этой близости неизменно краснеет кончик:       — И я от тебя без ума.