the tale of reckless love

      Чуя красивый. Дазай часто не может отвести взгляд от того, как он ловко запрыгивает на велосипед и хлопает ладонью по багажнику, ожидая, пока Осаму сядет позади.       Это любимый момент каждого дня после душных уроков в школе: лениво пройтись до велосипеда, увидеть, как Накахара по-знакомому закатывает глаза от показной медлительности, рухнуть сзади так, чтобы подскочило переднее колесо, а потом… Потом крепко ухватиться пальцами за сидушку, чувствуя, как велик срывается с места. А пока Чуя крутит педали и несётся между рисовых и цветочных полей, сначала невесомо, а затем чуть более уверенно положить ладони на его талию.       Он тёплый. Дазай бы даже сказал — горячий, пышущий жаром. Под лёгкой школьной рубашкой чувствуется ткань белой майки, что уже стала влажной от пота. Осаму даже не возражает, что рыжие локоны, стянутые в тугой хвост у шеи, развеваемые ветром, лезут в глаза и рот, потому что это ещё один повод прикоснуться к нему. Аккуратно собрать волосы и перекинуть через плечо, а затем повторить, потому что ветер постоянно возвращает их назад.       Накахара никогда не возражает.       Чуя красивый, когда хмуро стучит по вечно заедающему вендинговому автомату, что «зажевал» куда-то банку газировки Дазая. А Дазай, сидя на скамейке под раскидистым деревом, болтает ногами и щурится от солнца, чтобы разглядеть каждую эмоцию на чужом лице.       После раздражённого пинка газировка всё-таки вываливается, и Чуя плюхается рядом.       — Чёртова железяка, — бросает он.       Протягивает Осаму влажную от конденсата банку, щёлкает своей и выпивает до дна махом. Дазай залипает на то, как дёргается его кадык, когда он запрокидывает голову к небу и пьёт эту сладкую муть. Осаму не любит газировку, но никогда не отказывается, ведь это лишний повод снова прикоснуться. Пусть на мгновение, лишь кончиками пальцев к вечно шершавым и измазанным чёрным мазутом от постоянного натягивания цепи на стареньком велосипеде.       — Ты о своей развалюхе, Чиби? — спрашивает Дазай.       Накахара фыркает, щурится, шумно вздыхает от вездесущей жары, наклоняется и срывает травинку, мнёт её в руках, ещё больше пачкая пальцы, но почему-то всегда послушно ждёт, пока Дазай допьёт.       Свою банку Осаму растягивает, пьёт маленькими глотками, лишь бы урвать ещё немного времени перед тем, как Чуя скроется под крышей дома. Он всегда прислоняет к покосившему забору велик, направляется шоркающими шагами к порогу, оборачивается у двери и, ухмыляясь, говорит:       — Не сдохни там по дороге.       От этих слов в груди ноет приятной болью. Лёгкая улыбка неизменно растягивает губы.       — Мечтай, мелочь. — Дазай машет бинтованной кистью, разворачивается и бросает через плечо: — Мы ещё не добрались до тоннеля.       Но в последний раз Чуя вместо того, чтобы хмыкнуть и хлопнуть дверью, говорит:       — Я попаду туда первым.       Дазай не обращает внимания на привычное бахвальство, хотя оно обычно оборачивается содранными коленями и ссадинами, полученными на спор. А стоило бы, наверное. Вместо этого он кивает и понуро бредёт к своему полупустому дому, чтобы позже пялиться в потолок и постоянно проверять новые сообщения на телефоне, засыпая под полуночную ругань и звон бутылок на первом этаже.       Завтра будет новый день, новая поездка на велосипеде, очередная банка газировки и порция желанных прикосновений. Вероятно, он болен, смертельно болен хворью под названием Чуя Накахара, но страшнее не это. Страшнее внезапно умереть от этой болезни и больше никогда не прокатиться с ним на велике.       Но новый день оборачивается кошмаром. В полутуманном состоянии Дазай живёт пару дней, пока весь городок под палящим солнцем и покровом прохладной ночи разыскивает пропавшего подростка. С каждого обшарканного столба, школьной доски объявлений и покосившейся лавчонки с амулетами для суеверных дураков на него смотрит ориентировка. Чёрно-белое фото вовсе не передаёт яркости медных волос и голубизны родных глаз.       Осаму смотрит на объявление и не понимает, как можно уложить Чую в несколько сухих строчек, вроде: «сто шестьдесят сантиметров роста, рыжие волосы, голубые глаза, в последний раз вышел из дома в тёмно-синих штанах от школьной формы и белой рубашке с короткими рукавами, за спиной был чёрный рюкзак»?       Он сжимает зубы и срывает объявление, комкая бумагу в ладони. Он ненавидит проклятых домохозяек, что преувеличенно надрывно плачут, похлопывая по плечу вмиг постаревшего старшего брата Чуи. Он ненавидит одноклассников, которые ещё неделю назад благополучно сторонились их двоих, а теперь собирают грёбаный поисковый отряд и помогают раскинуть лагерь с едой и напитками у опушки леса.       Кошмар заканчивается, когда Дазай в одиночку отправляется в проклятый заброшенный тоннель. Он не боится чьих-то семенящих шагов в тишине и мраке, не вздрагивает от капающей с потолка дождевой воды, не думает о тенях, что разгоняет светом барахлящего фонарика. Он боится, что не найдёт здесь Чую.       Страх отступает, когда Осаму падает на колени прямо в лужу чего-то мерзкого и липкого, хватает Накахару за ослабевшую ладонь и наклоняется ухом к его губам, чтобы расслышать хриплый шёпот.       — Осаму…       Он никогда не называл его по имени. Это кажется важным, но Дазай заталкивает глупые мысли вглубь, как и предчувствие чего-то необъяснимого, как и ледяные мурашки, скользнувшие по потной спине. Потому что это не важно, потому что Чуя тут, потому что он наконец-то нашёл его.       Дазай начинает ненавидеть и этот чёртов тоннель, про который он зачем-то поведал, пока они после уроков валялись в траве у опушки леса. Накахара тогда увлечённо жевал травинку и хмуро прислушивался к рассказанной Осаму легенде об обитателе тоннеля. Невообразимое нечто, что заставляет даже птиц облетать тот холм, а людей — обходить стороной и поглаживать спрятанный в кармане оберег.       — Херня, — выплюнув пожёванную травинку фыркнул Чуя. — Это всё сказки для туристов, чтобы продать побольше этих дебильных амулетов. Вот схожу туда, и ты…       — Это я туда схожу. — Дазай нахмурился и опёрся на локоть, глядя на Накахару. В том уже начал закипать знакомый азарт. — Первым, — добавил Осаму и довольно улыбнулся, когда складка между светлых бровей стала глубже. — У тебя ножки коротковаты на холм взбираться, кубарем покатишься, потом спасать тебя ещё…       — Пошёл ты. — Чуя поднялся на ноги и поплёлся к припаркованному у полуразваленного заборчика велику. — У тебя зато в самый раз, чтобы переться домой пешком, понял? — бросил он через плечо.       Осаму капризно застонал, подобрал свой рюкзак и бросился следом за маячащей впереди белой рубашкой, развевающейся от ветра.       Чуя всё такой же красивый, даже сейчас, когда знакомо жуёт травинку и покручивает в руке уже пустую банку из-под газировки. Дазай внимательно смотрит, попивая сладкую муть, но вкуса вовсе не чувствует. Смутное ощущение, что что-то не так, не прекращается с того момента, как он нашёл его в тоннеле и едва смог расцепить намертво сжатые на плече Накахары пальцы, чтобы передать того в руки брату и полицейским.       — Грёбаная жарища, — тихо говорит Чуя, вскидывая лицо к синему небу. — По домам?       Стрёкот кузнечиков стучит у Дазая в ушах, и он не понимает, не понимает, не понимает.       Угукает, когда получает вопросительный взгляд голубых глаз на наверняка непривычную тишину. Осаму избегает смотреть в эти глаза, и сам не может объяснить, почему. Мурашки продолжают ползать под рубашкой, ладонь с зажатой в ней банкой газировки дрожит. Он не замечает, что перестал пить эту муть слишком давно.       Чуя, сидя на велосипеде, внимательно следит за тем, как Дазай выкидывает недопитую газировку в мусорку и медленно плетётся к нему. Садится на багажник, отчего привычно подпрыгивает переднее колесо. Вцепляется крепко в сидушку, велик трогается, и в лицо пышет порыв горячего воздуха и запах Накахары. Моторное масло, которым он всегда смазывает цепь велосипеда, и запах мыла, смешанный с потом. Всё как всегда.       На полпути, продолжая крутить педали, Чуя оборачивается и привычно хмуро смотрит на Дазая.       — Держись крепче, а то башку расшибёшь.       Осаму смотрит на свои ладони и понимает: кое-что не как всегда. Его дрожащие пальцы сжимают край кожаной сидушки велосипеда, хотя обычно покоились на чужой талии.       — А ты будто не рад будешь, — выдавливает он из себя, с трудом проталкивая в глотке следом привычное, — Чиби.       Чуя пожимает плечами и отворачивается к петляющей, поросшей травой дороге. Дазай за его спиной старается лишний раз не двигаться.       Они так и не поговорили о том, что произошло в тоннеле. Полиция заявила, будто Чуя наслушался деревенских легенд и, отправившись в поход, поскользнулся, упал, подвернул ногу и заблудился. После его возвращения томящиеся скукой домохозяйки перестали плакать, а одноклассники вернулись к привычному игнорированию. Даже объявления выцвели от дождей, будто и не было ничего.       Накахара всё так же спрыгивает с велосипеда, прислоняет его к покосившемуся забору дворика у дома, всё такими же шоркающими шагами плетётся к порогу и оборачивается, положив ладонь на ручку двери.       — Осторожнее там по дороге, — говорит он.       И Дазай замирает, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Абсолютно всё не так. Он ожидает, что его окатит волной первобытного страха, однако его… нет. Потому что Чуя здесь, вот он, стоит перед ним и ждёт ответа. Осаму вернул его себе. Страх больше никогда не увидеть его, не прокатиться на багажнике, не выпить газировки и не выхватить его взгляд в классе оказывается сильнее любого здравого смысла.       Когда весь твой мир сужается до одного человека, становится плевать на инстинкты.       — Ты ведь не Чуя? — с трудом разлепив пересохшие губы, спрашивает он.       Долгая пауза, вздох, короткий кивок, нахмуренные в непонимании светлые брови. Накахара выглядит точно ребёнок, что не понимает, где именно он прокололся. Образ Чуи рябит, перемежаясь глубокими чёрными тенями, а воздух пахнет чем-то горьким и металлическо-сладковатым.       Дазай чувствует подступающую к горлу тошноту. Голова кружится, но страха всё ещё почему-то нет.       — Как бы там ни было, — сипло отвечает Осаму на молчаливый ответ, сжимая лямку рюкзака на плече, — не смей больше пропадать.       Он разворачивается и с трудом передвигает ногами, плетясь в свой чёртов полупустой дом. Спиной чувствует препарирующий внутренности взгляд, что словно клокочущими клешнями пытается дотянуться до дрожащего, но всё ещё качающего кровь сердца. И он позволит, ведь это единственное, от чего Дазай не в силах отказаться.