the tale of reckless love

      Если бы Дазай был паршивым писателем, он бы сказал, что это похоже на взрыв сверхновых. Или большой взрыв? Столкновение нейтронных звёзд? Ну, что-то такое, банальное, избитое, но непременно подчёркивающее всю гамму его эмоций. Как хорошо, что писателем Осаму не был. Ему не нравились распространённые метафоры, понятные большинству людей. К тому же, они вряд ли были способны описать эти ощущения.       Чувство хождения по краю, когда не знаешь, что тебя ждёт, если всё же осмелишься переступить черту. Воображаемую границу, прямо как горизонт событий чёрной дыры. Да, такая характеристика подходила его ситуации куда лучше.       Когда твоя чёртова любовь способна образовывать эти самые чёрные дыры изломанными взмахами кистей, другого и не остаётся.       Чуе очень идёт. Столь сильно, как ему идёт широко и обаятельно улыбаться; безумно хохотать, разламывая рябящее пространство пополам, пока из глаз сочится кровь; задумчиво потирать подбородок и хмуриться, вслушиваясь в поручения Мори; ломать шеи изящным взмахом ладони и хищно скалиться под щелчки ломающихся костей; густо краснеть, обнаруживая в кармане пиджака очередной брелок с чихуахуа; устало приподнимать брови, вслушиваясь в опостылевшую болтовню Дазая… Этот список можно продолжать бесконечно.       И Осаму мог бы. Легко составлять дурацкие списки, пока нет нужды действовать, пока ты можешь позволить врать самому себе. На двадцать втором году жизни ложь стала невыносимой, и пришлось посмотреть уродливой правде в глаза: он ужасно, отчаянно, позорно, бесповоротно и отвратительно влюблён.       И снова. Вместо действий он катает в мозгу дурацкую метафору о горизонте событий, пока Накахара, уже порядком охмелевший, пьяно бормочет что-то о «блядских, мать его, потерянных сигаретах». Дазай тоже потерян. Пожалуй, даже впервые. Господи.       Он отпивает виски и косит взгляд: бар полупуст. Осаму вытаскивает из-под рукава тренча петельку от бинтов и теребит, нервно вытягивая нитки из марли одну за другой. Чуя рядом молча крутит ножку опустевшего бокала и тоже будто бы чего-то ждёт.       Ладони покрываются противной липкой влагой. Лучше бы он нашёл ещё тысячу способов упрятать Фёдора в Мерсо, чем сидел сейчас здесь и пытался выдавить из себя хоть что-то, отдалённое похожее на слова. Какой стыд. Поймать чёртового террориста-гения — задача куда проще, чем направить разговор с Чуей в нужное русло. Хотя и разговора-то как такового нет.       — Ты как-то непривычно тих, — не выдержав, говорит Накахара. Он шарит рукой по барной стойке, но разочарованно вздыхает, не обнаружив свою потерянную где-то пачку сигарет. — Даже не по себе.       — Псинам всегда не по себе за пределами конуры, — невпопад пытается пошутить Дазай.       Чуя даже не смеётся. А затем напоминает, что это Осаму позвал его сюда, и тот беспомощно хватается за свой стакан с виски, силясь нащупать выход из ситуации. Понятно, привычно, ожидаемо — снова сбежать, оставив Накахару ни с чем, а на сотню гневных сообщений, последующих затем, ответить, что ему внезапно стало скучно, вот он и ушёл по более интересным делам. Но Дазай ведь здесь не за этим, верно?       Накахара, устав ждать неизвестно чего, ставит бокал на стол и делает попытку встать, когда Осаму крепко хватает его за запястье и заставляет остановиться.       Горизонт событий чёрной дыры — это точка невозврата, перешагнув которую, ни один объект больше не сможет выбраться.       Дазай чувствует себя этим блядским объектом. Маленькой песчинкой, что неминуемо плывёт к своей погибели. Он сглатывает и ослабляет хватку на запястье Накахары, не отпуская однако насовсем. Скользит кончиками пальцев по голой коже под рукавом пиджака, словно пытаясь без слов сказать, зачем они оба здесь и какого чёрта Осаму битый час сверлил свой виски взглядом, пока Чуя напивался вином и наверняка задавался миллиардом вопросов в своей глупой голове. Наверное, это выглядит ужасно жалко, но он ныряет подушечкой пальца под перчатку, чувствуя ровно такую же влажную ладонь, и всё равно молчит.       Горизонт событий — это невидимая граница, за которой гравитация настолько сильна, что всё с непреодолимой силой засасывает внутрь чёрной дыры.       Осаму чувствует, как гравитация тянет его к Чуе. Это невозможно, он не может использовать силу, пока Дазай касается его, но это происходит. Он знает, что гравитация на Земле работает вовсе не так, но это происходит.       Дазай закрывает глаза, прикасается своим лбом к Чуе, ощущая непреодолимое притяжение. Боится поднять веки — лишь бы не увидеть, как отступят в сторону. Он мог бы перенести что угодно: хохот, подшучивание, кулак в челюсть, но не молчаливое нет.       Осаму продолжает беспомощно выводить узоры под перчатками на ладонях Накахары, как бы говоря: я не знаю, что мне делать дальше янезнаюянезнаюянезнаю. Сигнал бедствия, не иначе.       Чуя по привычке приходит на помощь: Дазай слышит недовольный цок языком, а затем давится воздухом от ощущения влажного языка на своих губах и терпкого винного дыхания.       Когда какой-то объект неминуемо падает в чёрную дыру, в зоне горизонта событий время замедляется, замораживается, останавливается. Об этом говорит теория относительности. Об этом говорит замыкание, что на мгновение происходит в мозгу Осаму и делает невозможное: заставляет его извилины на время замереть во мгновении.       Чуя перехватывает ладони Дазая и кладёт на свою талию, прижимаясь ближе. Дазаю кажется, что он только что умер. Или провалился-таки в чёрную дыру и перестал существовать для остального мира. Сенсация для учёных: первый почти что человек, попавший за горизонт событий, только вот рассказать об этом никому не сможет, потому как ему кажется, что он и вовсе разучился это делать. Наверное, и дышать тоже разучился. Вообще всё разучился. Он может только жмуриться и несмело встречаться своим языком с горячим и уверенным, чувствуя, как его вжимают бёдрами в край барной стойки.       Никто не знает наверняка, что находится там, за горизонтом. Считается, будто сингулярность, где законы физики просто перестают работать. Дазаю плевать на законы физики, и зря, ведь колени подкашиваются — ещё чуть-чуть и рухнет прямо под ноги Чуе. Тот смеётся, отрываясь от чужих губ, и хрипло шепчет:       — Целуешься отвратно. Но это поправимо.       Горизонт событий — это «дверь» в чёрную дыру, из которой нет выхода. Осаму уверен: выход ему больше не понадобится.       — Чуя меня научит?       Дазай получает противный тычок в ребро и вздыхает. А затем чувствует, как его больно дёргают за волосы, заставляя пригнуться ниже. И время вновь останавливается, пока он падаетпадаетпадает во тьму.