Будь мы мятежниками...

      «— Стань моим солнцем?       — А ты клянёшься не отвернуться от меня в зной?»              ________              [Памятка вместо пролога]              Всё началось со встречи с Монтехо.       Нет, не так.       Всё началось с ошибки. Моей ошибки.       Нет, не так, не так, не так… не так. Выбрось бумагу, а карандаш просто воткни отпрыску убийц в горло, Лоло!       …       Надо выпить.              ✺       А может       Ночью. И самое прекрасное, и самое ужасное случается ночью. Это тоже случилось во тьме — у костра, когда мне было шестнадцать.       Всё началось с дрожи по телу и холода в груди…       ✺✺✺       Сколько себя помню, мне хотелось стать шаманом. Настоящим шаманом — мудрецом, кои хранят знания поколений, понимают речь деревьев и птиц, слышат зов рек и цветов, видят болезни и чуют будущее, — не рядовым колдуном, каких ныне поголовно называют шаманами в Кабракане. Однако в моё время в такое не посвящали. Считалось, это природный талант. Предназначение свыше. И выяснить, что именно тебе предназначено, можно было лишь одним способом.       Испытанием.       На горизонте, за нашей затерянной в глуши деревушкой, стояли горы. Внушающие благоговение и трепет, невероятные гиганты с острыми, как копья, утёсами, что прячут спящий вулкан. Их вершины тянулись так далеко ввысь, что в зной было не разглядеть из-за марева солнца, а в дождливые дни они прятались за многослойной мглой туч. Поговаривали, эти горы священны. Ибо они таят дорогу к ан’пӓча — нашим Предкам. Великим Духам. Богам.       А ведь всем известно, что боги погубили немало тщащихся стать шаманами. Чтобы подобраться к заветной цели, мне для начала требовалось преодолеть заросшие папоротниками и мхом тропические леса, в которых едва ли можно продохнуть из-за влажности. Без хорошего же обсидианового ножа, способного разрубить тростники и лианы, в таких дебрях и не пройти. Как и без осторожности. И уважения к местной фауне. Ягуары, оцелоты, кайманы и анаконды, — неукротимые, хищные твари, которые на самом-то деле вовсе не любят лакомиться людьми, но если испугаться и напасть первым… разорвут на части, не сомневайся.       Испытанием, однако, являлись вовсе не хищники и их лес, а то, что в нём открывалось — провидение. Легенда (древнее нашего племени) гласила, что там, в Пещере Чёрных Бабочек на одной из горных вершин, по истечению третьего дня медитаций я смогу воочию повстречать Духов: услышать их голоса и узреть волю.       Разумеется, только чистые помыслами и невинные плотью способны на подобное. Но и среди таких не каждому под силу медитировать трое суток кряду, ёжась от мороза по ночам, мучаясь от духоты днём, питаясь горькими цветами орхидей и грязной водой из луж, а затем принять правду, что поведают беспристрастные боги. Отпустят ли они тебя обратно в людской мир, сочтя достойным? Или заберут твою душу себе, оставив тело гнить в чаще леса?       Мало кто решался испытать себя в наши дни. Многие помнили, что редкие возвращаются из Пещеры, кишащей скелетами и одичавшими, навеки застрявшими меж жизнью и смертью призраками несчастных.       Моя первая ошибка заключалась в банальном. Невинность. А точнее, её лишение. За день до запланированного путешествия мой вечер прошёл в объятиях чужого тепла. Так… так сложилось. Признаться же в своей порочной натуре родителям, а тем более всей деревне, которая меня уже благословила в дорогу? Нет, стыдно, смелости не хватило.       Да и лучше уж умереть, нежели отречься от мечты.       — Так просто смени мечту, — сказала бы тут сестра Яси.       — Да-да, ты можешь, — кивнула б сестрица Такота.       Но… нет.       Нет нужды вспоминать все подробности тех канувших в небытие дней, для неопытной души они в тягость. Хватит упомянуть, что ещё на подходе к чащобам меня угораздило порвать кожу на руке о вонючий лесной кактус, свисающий с дерева, и запачкать почти все свои талисманы кровью. Пришлось бросить их и на одном лишь везении переплывать пенящуюся горную реку, спускаться в глубокий овраг, подниматься по склизким от паутин скалам и ползти на корточках через усеянные шипами кусты под корнями столетних деревьев. Меж тем потерять нож… И потеряться. Только спустя сутки блужданий по лесу удалось отыскать пещеру — ту ли вообще? В ней не было никаких бабочек или скелетов, лишь сырые, серые камни.       Однако выбирать не приходилось. Измождённое тело требовало передышки. Следующие сутки миновали в беспробудном сне, никаких медитаций. Затем? Мне уж не вспомнить точно. Рассечённая кактусом рука очень болела. До жара, до лихорадки. И пришлось просто лежать и терпеть; ни медитировать, ни возвращаться обратно сил не осталось.       За пределами пещеры всё это время лил дождь. Капельки воды стучали по листве, стекали по каменным сводам моего укрытия и собирались в лужицу у ног, приятно холодя ступни. Тело немело, ветер стенал где-то рядом. Ночью что-то зловеще шелестело и мелькало в джунглях: не то глаза птиц, не то светлячки. А может, те самые бабочки? Или они мне снились? Страшно.       В какой-то момент мой разум потерял счёт мгновеньям. Мне стало казаться, я здесь веками, а значит, здесь и умру. «Юнец, что хотел стать шаманом, а пал от кактуса». Забавно? Глупо? Страшно! Неправильно это, умирать в одиночестве и вдали от дома.       А потом пришёл Он.       Энергии по-настоящему реагировать у меня не было, так что вышло лишь заторможенно наблюдать сквозь ресницы, как из тропической тьмы, мерцающей, словно лунный луч, тенью выходит… Один из богов. Или мой отец? Или это был тот, кто накануне убедил возлечь с ним, зная, что мне нельзя делать этого?.. Тайна. Глаза болели, лихорадочное зрение плыло, и склонившийся надо мной силуэт оказалось не разглядеть.       Но от Него пахло чем-то диковинным, пробуждающим, свежим и ярким, — думаю, апельсинами, что привозили такие же диковинные заморские гости, которые наведывались в нашу деревню порой. Мне очень нравились апельсины. Их вкус не похож ни на что из наших фруктов. Вкус солнца, сахара и чудес.       Тем временем в одной руке у Него был мой нож, а в другой облака. Он развёл в пещере костёр, окутал мою раненную руку облаком и сидел рядом долго-долго. Говорил что-то на своём языке, называл меня amigo…       — Espera, amigo mío… Будущее уже в прошлом. Espera… Ты здесь, а вот дух твой… Esperanza…       Чем больше мне удавалось вслушаться, тем меньше смысла имели Его слова, но нечто неуловимое проникало мне в сердце с каждым новым звуком. Как вшитая без иголки нитка. Как песня.       «Esperanza».       Наверное, Он был человек и не человек вовсе. Двигался бесстрашно как отражение радуги в водной глади, говорил гулко как раскаты грома в моих ушах. Он не жалел меня, но и не корил за слабость. Не запугивал, не утешал, не высмеивал, не соблазнял — даже не прикасался. Он просто был рядом. Верил. Заглушал все мои тревоги, как глушит их красота чистого неба или вдох полной грудью. Как свобода в груди и нежность. Как объятия матери и одобрение отца, как благосклонность наставника и улыбка суженой тебе второй половинки. Может, Его душа прежде была ветром? Или морем? Или закатом с рассветом? Ему, верно, было тысячу, десятки тысяч лет, как и миру, поэтому Он накрыл меня покоем, как одеялом, что далось Ему легче, чем мне сделать выдох.       Он не требовал доверия. Он был доверием. Всепонимающим, родным и прогоняющим из моих вен смертоносный холод.       У разведённого костра становилось уютно, а с Ним уже не так страшно. Мне удалось задремать на какое-то время, набраться силы, согреться, а потом мы отправились на прогулку. Для этого Он принял облик путеводного света. Тот свет вновь провёл меня по пенящейся реке, по скалам, оврагам, лесам густым и шуршащим, как змеи… но без единой новой раны на моём теле. И привёл в залитую апельсиновым солнцем долину.       Здесь росло одно-единственное, но до очарования прелестное тамарилловое деревце — такие у нас украшали разноцветными лентами в Сойал, первое новолуние предпосевного сезона, когда все благодарили Предков за будущий урожай и загадывали собственные желания.       Сойал всегда был моим любимым праздником, так как в календаре важных дат шёл следом за моим днём рождения. Сам мой день родители никогда не отмечали: он выпал на Ночь Поминаний, что и без того виделось дурным знаком; в Ночь полагалось скорбеть и молиться, а рождение новой жизни, не смерти, и уж тем более её воспевание, стало бы святотатством, могло принести неудачи. Поэтому Сойал заменил мне мой праздник. Стал первым подлинным торжеством на моей детской памяти и с детства ассоциировался с чем-то особенным и волшебным. Увидеть сей символ сейчас, с Ним, ощущалось двойным счастьем.       Более того, дерево перед нами уже нарядили! Несмотря на то, что до Сойала было ещё далеко, ветки красовались сотней крошечных ленточек! Дерево выглядело пушистым, цветущим и беззаботным, как моё сердце. Куда ни глянь, бантики рябили, колыхались на знойном ветру, танцевали, трепетали, пестрили, словно мягкие, хлопковые цветочки всех оттенков, заставляли меня по-детски расплываться в улыбке… а потом мои ноги в чём-то увязли.       Солнце померкло, воздух вдруг раскалился. Земля подо мной обратилась в болото из вязкого, мокро-красного пепла.       Ленты вспыхнули ослепляющим пламенем и, точно масло в печи, начали плавиться. Дерево загорелось.       От ужаса моё сердце ухнуло в пятки — а потом и дальше, в болото. «Моего цвета на дереве нет», — с запозданием мелькнуло в голове почему-то.       С треском, похожим на предсмертный плач, дерево задрожало. Скрючилось, почернело… На глазах превратилось в обуглившийся костяк. Зола взмыла вихрем и заслонила небо. Жар дыма обдал лицо, расцеловал щёки, прокатился волной дрожи по коже и заколол в подушечках пальцев. Перехватывая дыхание, он подступил комом слёз к глотке. Столько людей, столько надежд, нашёптанных ими в узелки завязанных на дереве лент… сгинули. Их мечты никогда не сбудутся.       — Это твоя вторая ошибка, amigo, — сказал Он.       Пепельная земля развезлась и проглотила меня как вода камень. Он исчез.       Всё исчезло.       Мой Сойал обернулся в ещё одну Ночь Поминаний.              Когда мне вновь удалось разлепить веки, в Пещере кроме меня никого не было. Дождь закончился. Тело задеревенело и не слушалось, но лихорадка отступила. Нещадно хотелось пить… Рядом на камнях лежал утерянный нож, в углу Пещеры остался пепел от потухшего костра. Рану же на руке мне укрывало не облако, а лоскут белой ткани, оторванной от моего собственного пончо.       И никого поблизости больше кроме шелеста леса.       Странно. «Великие Духи меня избрали?» — эта мысль отозвалась смутной тревогой. Ежели боги не вырвали дыхание из моей плоти, то, очевидно, мне ещё суждено сыграть роль в этом мире. Но ежели исцеление и видение были именно результатом моей избранности в ряды шаманов, то почему священное древо вспыхнуло? Что хотели сказать мне этим Предки? Пригрозить? Предостеречь? Проверить, сдамся ли я и отрекусь от себя и неба, словно трусливая шиншилла, в панике бегущая от лесного пожара?       Следовало об этом подумать. Однако пока, напившись землистой воды из луж досыта, мне ничего не оставалось как отправляться в обратный путь. Терпение богов испытывать нельзя, требовать подсказок чревато.       Дорога домой оказалась на удивление лёгкой. Будто прежде невидимая тропинка вела меня из леса сама, что и подкрепило мою новую веру. «Предки берегут меня для чего-то». А вот по прибытии в деревню выяснилась иная странность: меня не было целую неделю, не три дня.       — Мы думали, ты не вернёшься, — обронил шёпотом брат, когда всей деревней меня обступили. — Мыслями мы тебя похоронили. Простились. Прости нас, Лоло.       Видимо, поэтому расхваливали меня тогда горячо как героя, но косились, стоило опустить ресницы… как на злой дух, нацепивший бренную плоть ребёнка. Быть может, так и было? Ибо мне, похоже, соврали. Благословляя намедни в путь, никто взаправду не верил, что мне под силу выжить, — даже собственные родители, которые переглядывались с несвойственной им нерешительностью и весь вечер опосля о чём-то шептались.       Странно.       Страшно?       Глаза от их шёпота жгло…       Но зато моё испытание начало наконец обретать смысл.       Люди тут ни при чём. Они попросту ничего не знают. Причина же моих странных чувств в том, что мне по-прежнему больно — но не как прежде от раны, иначе.       За нашим домом всё так же цвёл огород, тыквы и тамарилло. Соседские дети спешили на реку, а другие, смеясь, бежали обратно. Альпаки жевали травку. Недовязанные коврики из их шерсти сушились на заборе. Из кухни пахло кукурузной мукой, а на веранде мой любимый гамак колыхался от лёгкого ветра. Но, Предки! Всё это отныне выглядело таким неправильным! Таким бесполезным! Тусклым! Горизонт над лесами сжался и выцвел, воздух горчил, гомон незатейливой деревенской болтовни давил на виски, и от одной мысли о том, чтобы возобновлять мирские будни, меня пронзало чем-то тоскливым и острым.       Всё просто. Боги позволили мне прикоснуться к небу. Но это прикосновение сделало меня на земле изгоем.       В тот же вечер, с тем выводом, грусть проросло в моей груди. Кострами и обсидиановыми ножами. Она зашуршало лесной травой в моей голове и будет шуршать даже после, когда тело моё спит дома каждой следующей ночью.       Может, это последствия лихорадки.       Может, истинный дар поверившего в меня бога.       Благословение или проклятие, или случайность… уже и неважно, Лоло. По прядку всё не расставить. И никакого языка недостаточно, чтобы объяснить это: моё сердце принадлежало Ему отныне. Осталось с Ним в холодной, дождливой, утерянной на краю изведанного нами мира, окутанной волшебным покоем Пещере.       И в надежде обрести тот покоя снова мой дух впредь был готов на всё. Я в вашей власти, повелевайте Духи! Прикажете, буду кричать и стенать, рвать на себе волосы и одежду. Могу облиться ледяной водой из кади. Упасть в мягкое сено как в шерстяную перину. Ругаться, смеяться, плакать и вновь ругаться… Биться. Отрекусь от жизни. Найду край земли. Прыгну в жерло вулкана!       А потом брошусь к родителям с извинениями на шею.       Только вот непонимание в глазах матери, теребящей на руках свои медные кольца, когда наши взгляды встречались, заставляло лишь пожимать плечами.       Оттого, когда меня начали расспрашивать, какое откровение поведали небожители… пришлось снова соврать.       — Ничего особенного, дали добро становиться шаманом. — «Моя третья ошибка». Моя третья ложь, какую боги ни за что не прощают.       Однако, право, разве лучше было бы склонить голову и вслух сказать, что наши священные деревья сгорят? Слова, облачённые единожды в голос, становятся правдой навеки. Так что же? Смириться? Вымолвить, что солнце заслонит пепел и мы обратимся в угли, как наши мечты и надежды? И всё из-за моей дерзости сунуться в чертоги богов в теле, осквернённом грехом? Из-за моей душевной слабости и подверженного лихорадкам, немощного здоровья?       Чтобы у меня был шанс влюбиться в бога и получить тоску по нему в награду? Нет, люди меня не простят. Разозлятся, изгонят меня из деревни, и я уже ничего не исправлю.       Меня оставили в живых, чтобы что-то исправить.       «Но как и что…»       Предки боле не изъявляли волю. Новых подсказок не даровали.              С той поры миновало два года. Тревоги забылись, люди перестали коситься. Шелест леса в моих мыслях угас, и рука зажила, оставив в напоминание о случившемся один маленький шрам, от которого с помощью магии тоже бесследно избавиться не так уж и сложно.       Ничего из ряда вон выходящего боле не происходило, и, как заведено, буйство чувств во мне притупилось. Всё как будто пришло в норму, даже наладилось.       А моя душа повзрослела, окрепла. Решила. Если задуматься, всё складывалось вообще-то как надо, не так ли? Родители отныне не заставляли меня стричь альпак или выращивать с братом и сёстрами тыквы, мне позволили днями напролёт держать в руках книги. Всему этому воля Предков. Мои чаяния сбывались, а значит, как-никак, но испытание пройдено. Мне на судьбе начертано стать шаманом. Мудрецом! Хранителем знаний! Дозволено познать все чудеса земли, услышать все её прелестные сказки! Разве нужно что-то ещё для счастья? Отрада и только отрада с каждым днём распускалась в моей юной, предвкушающей открытия душе от одной лишь мысли…       Пока наказание не настигло. Прошлое всегда мстит, когда о нём забываешь.       «Это твоя ошибка, amigo…»       В тот день меня тоже ждало открытие. Мне впервые в жизни выпало увидеть армию. Впервые узнать, что существует такое чудо, как ружьё, и на что оно способно.       Мореплаватели Монтехо явились из-за морской гряды словно прóклятые боги с прóклятых гор. Очередным ясным днём, после тихого, не самого вкусного, но привычно уютного семейного завтрака и стирки любимого пончо. После прогулки на луг за травами и чтения книги. Заморские гости вернулись из своих загадочных далей, но — без апельсинов. Вместо фруктов они решили привезти с собой флотилию кораблей. Вот, когда по-настоящему страшно.       Эту память сегодня хранит бумага, ибо ей не больно. Однако если я всё-таки забываюсь, недостаточно поверхностно сплю, меня снова и снова крадёт тишина, какая воцаряется слишком резко, когда враз стихают все птицы. Обгоревшие листья. Звон кинжала, выпавшего из ножен. Смех. Выстрел. Горькая сажа в горле. Мамины кольца, оплавившиеся на костях её пальцев. Отцовский хрип — первое и последнее признание боли, какое от него кто-либо слышал. Кровь брата. Сестрица зовёт: «Лоло!» Синее перо. Разбитые локти. Мои волосы, намотанные на чужой кулак. Снова смех. «Ло…» Вымокшие ресницы. Тычок дула в спину. Слова, слова… кивок. Выстрел. Копчик, ударившийся о землю. Ожог, ожог, горит шея!.. Иголка. Татуировка. Ошейник. Серебряные клетки. Тьма. Ночь. Тишина без шелеста леса. Жжённая древесина. Стоны. Плач племянницы, зовущей родителей — мою старшую сестру и её упрямого мужа — где-то рядом. Тишина вместо их ответа. Моя тишина и оцепенение вместо мыслей…       Почему в этих снах никто не приходит укутать нас облаками?!       Моя душа потерялась…       Ло…       Лоло…       «Espera».       Быстрее, чем наши пастухи и знахари могли опомниться, Монтехо зарезали альпак, вырубили тамарилловые рощи, порвали мои вручную расписанные для книг страницы. Деревенскую землю выжгли. То, что осталось от родителей, сестёр и брата, ночью бросили в тот же костёр, а мне вместо сказок подарили рабскую метку.       Мудрость, как оказалось, стоит дорого.              «Espera».       ✺✺✺       Я выпью ещё бутылку.       Всё началось с дрожи по телу и холода в груди, но на этом не закончилось по доселе неведомой мне причине.       Пусть тело моё всё ещё дышит, дух мой, верно, тоже погиб тогда под свистом пуль. Будущее уже в прошлом. Иначе почему сейчас, Предки, спустя годы, в другой части материка в своих личных покоях в Тик’але, от мысли о том, что впредь всё так же надо умываться каждое утро, мне тоскливее, чем было бы лежать среди праха с родными? Почему меня лихорадит по ночам, хоть простуды меня давно не берут?       Ночь. И я жду Его снова. Четыреста тридцать шесть лет миновали в бесцельных скитаниях по миру наедине с молчаливой надеждой. Об этом мире я, как и полагается шаману, теперь знаю всё.       Кроме одной-единственной тайны.       Где Он? Какая из ошибок лишила меня покоя? Та, где я верю в мечты? Или та, где я стыжусь своих ошибок? И самое главное, стоят ли чудеса всего мира того, если цена за них — одиночество? Если смерть не из тех, кто сжалится, даже если жизнь давно потеряла смысл?       Мне надоело думать. Но, клянусь, я соберусь с мыслями. В последний раз. Снова. Если никто не придёт — я знаю способ уйти.       На сей раз нужно лишь не совершать ошибок:       Во-первых, не верь в любовь и свободу, amigo.       Во-вторых, не доверяй друзьям, гостям и облакам.       В-третьих, не обжирайся после вынужденных голодовок — скрутит отвыкший от пищи живот и стошнит, точно как тогда, после побега из клетки (а чтобы действовать безжалостно, надо помнить о боли душевной, не физической; если забудешь, перечитай всё изложенное выше).       В-четвертых, хватит убеждать себя в том, что аромат апельсинов успокаивает! Апельсины в твоей истории ничего не значат.       Ну, а в-пятых… чтобы вернуться домой, придётся отдать последнее, что имеешь. Придётся распрощаться с рассудком и телом и пройти финальное, самое страшное испытание, которому имя — Монтехо.       Елисей Монтехо.       (Памятка, написанная за день до первой личной встречи с Елисеем. Разорвана и сожжена после ночи, проведённой в его доме.)