Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Елисей)              — Поперхнись аурой и сдохни, Монтехо!       Дверь дома передо мной даже не открывается. Тем не менее проклятие в свой адрес я слышу отлично. Оно доносится изнутри с такой неистово лютой, гулкой ненавистью, что окна дребезжат, а вышарканный деревянный порог веранды под ногами вибрирует, будто угрожая рассыпаться. Вот-вот он разверзнется и накормит меня щепками, чтоб я поперхнулся как можно скорее.       «Может, и впрямь так будет. В конце концов, шаманы ломать доски силой мысли способны, а я пришёл к шаманам, хотя буквально вчера мои братья заковывали таких в Тик’але в ошейники», — чего ещё я достоин?       Чувство вины, приправленное разочарованием, которое тут же тушит обида, захлёстывает меня вновь. В груди начинает жечь. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, я бью кулаком по двери ещё сильнее.       На сей раз ответом мне служит лишь тишина.       — Я всё ещё не поперхнулся, — сообщаю я двери. — Эй! Не сдох, слышала? Открой!       Тихо.       Нервничая, я озираюсь по сторонам. Наверное, раз в сотый. Никого поблизости больше нет, лишь сизые тучи, отказывающиеся выжимать ливень, и ветер, своим свистом поднимающий с поросшей сорняками дороги мелкую пыль в сумерках. И всё же меня не покидает мысль, что за мной наблюдают. Не знаю почему, но отчётливо представляю, как кто-то смотрит на меня из темноты двумя бледными глазками, запоминая мои вспотевшие кудри. «А если этот кто-то доложит моим родным, что я был здесь…» Не знаю, кому будет хуже. Всем.       Я ударяю в дверь кулаком ещё раз.       — Открой, я не уйду отсюда!       Безмолвие.       — Пожалуйста?..       Фиг. Чертыхнувшись, я пинаю створку ботинком.       Быть может, моя нетерпеливая, злая тревога сегодня вообще в большей степени вызвана магией вокруг дома, не нервами.       Поместье стоит на отшибе: огромное двухэтажное здание с вензелями на ржавых оконных решётках и тяжёлой входной дверью без замка или ручки. Всё в паутине трещин на стенах, подчернившее от времени, оно точно предупреждающий знак отделяет жилые кварталы Кабракана от Леса Белых Камней — Старого кладбища.       Издали, правда, дом, наоборот, выглядел жалко. Декоративный заборчик вокруг, высотой по колено, покрылся плесенью и уже даже частично сгнил, отчего в потёмках походит на торчащие из земли корни. Крышу загадили птицы, устроившие там себе гнёзда. Из-под лестницы у веранды выглядывают синевато-зелёные, будто выкрашенные зелёнкой, грибы.       Однако кое-что на подходе к поместью меня заставило и залюбоваться. «Шаманские обереги». Бронзовые восьмиконечные звёздочки на цепочках, которые свисают с козырька веранды и легонько покачиваются на ветру. Дуло б сильнее, звёзды, несомненно, звенели б на всю округу, наигрывая свою мелодию. Они разного размера, несимметричные, погнутые. Явно вырезаны дрожащими старческими руками, но всё равно блестят как драгоценности… Поначалу я даже поразился, почему их до сих пор никто не украл?       А потом по коже у меня побежали мурашки. Расползлись по телу липко и горячо, как сотни мелких укусов.       И едва я ступил на веранду, как в душе загорелось это мерзкое, нервирующее чувство. Однозначно, в эти пакостные обереги нашёптаны защитные чары: не ранящие, лишь пугающие. Таких будет достаточно, чтобы простокровки держались от дома подальше, а аурокровки понимали, что здесь тоже живут шаманы, какие гостям не рады.       Всё разглядывая звёзды слипающимися от недосыпа глазами, сжимая в кулаки руки, я нарочито шумно выдыхаю. Вскидываю кулак, чтобы ударить по двери опять.       — Стукнешь ещё раз, она с петель слетит.       Дверь резко распахивается долей секунды раньше. С протяжным, как болезнь, скрипом, от которого звёздочки покачиваются над моей головой смелее, и чувство небезопасности впивается мне в хребет с новой силой.       В дверном проёме передо мной появляется Джая. В одной руке у неё широкий кухонный нож для разделки мяса, в другой — чернильный сгусток призванной ауры.       — А если дверь слетит с петель, — продолжает она, недобро сверкая в полумраке глазами, — я всеми богами клянусь, Елисей, рубану тебя ножом! Я против насилия, да и убить тебя, признаю, вряд ли мне храбрости хватит, но без уха останешься, если полезешь. Я не признаю в тебе императора!       — Импе…       — Проваливай! — Она начинает захлопывать дверь.       — Нет! Погоди. — Я подаюсь было вперёд, чтоб удержать створку, однако меняю своё решение, когда Джая выставляет нож мне навстречу. Приходится остаться на месте и лишь сунуть меж дверью и косяком ногу, чтобы осталась щёлка. Тревожнее от угроз мне уже не становится, однако голову со своими ушами я, как могу, втягиваю в плечи на всякий случай.       Джая прожигает меня полным презрения взглядом из тьмы дома.       — Я думала мы друзья, Елисей, — говорит она, понизив голос. То ли угрожая, то ли выжидая момент для нападения. — Когда учились аурному ремеслу у наших кураторов в Тик’але, когда вместе обедали с тобой и Ялин, когда Валто убили в нашем Студенческом доме, но ты вовсе не выглядел себя как ненасытный убийца, хоть и все обвиняли тебя… Мне казалось, что ты, как никто другой, честный. Что как и я, ты понимаешь, каково быть шаманом среди простокровок, и искренне хочешь уладить этот древний конфликт. Но ты просто дурачил нас всех!       — Но я честно…       Аура в свободной руке у Джаи становится ярче, тоненькой струйкой, как обсидиановая пыльца на ветру, перекидываясь на нож и обволакивая лезвие.       Я сглатываю.       — Надеялся, раз я тут, вдали от храмов, то ничего не знаю? — продолжает Джая, вертя в руке нож. — Селамари прислала мне аурное письмо и всё рассказала. Ты Монтехо, Елисей. Потомок некогда свергнутого нашей императрицей короля-шаманоненавистника, а твой куратор, Лоретто Тэйен, Первокровная. — Она кисло хмыкает, и её взор на мгновение тупится. — Богиня, какой нет равных… Вот, как ты стал на самом деле шаманом, вовсе им не родился, как я. И ты знал правду о божественном начале Лоретто, да? Знал, поэтому и явился в Тик’аль. И заместо того, чтобы поблагодарить своего куратора за выпрошенный магический дар, ты потом ещё и использовал Лореттово доверчивое благочестие! Не погнушался сыграть в чувства! Совратил и вынудил сдаться в плен. Осквернил! Само божество, инкарнацию ауры мироздания! О, я должна была догадаться, Селамари же предупреждала…       — Да кто такая Селамари?       Взамен ответа Джая лишь кривит губы, чуть не скалясь:       — Зачем ты явился, отродье дворцовое? Один? Где Первокровная? Отвечай! Твои люди её убили вчера во время переворота, да? Затрахали на храмовой площади до смерти? Теперь моя очередь?!       — Не для этого я… Чего? С ума сошла? — Я замираю на полувдохе, к горлу резко подкатывает тошнота. Мозг невольно рисует картину, которую описала Джая, и мне тут же хочется изнутри помыться, чтобы это развидеть. — Нет. Не было такого! Никто никого не трахал, и я б не позволил.       Однако Джая продолжает смотреть на меня враждебно и холодно, мне явно не веря. И её категорично-обречённому виду только способствуют мешки под глазами, побледневшие губы и взъерошенные волосы, в которых запуталась её любимая золотая нитка-цепочка. Сам же взгляд Джая то и дело бегает от меня к дороге у меня за спиной и обратно, точно не понимая, где моё подкрепление.       И только отметив всё это, я осознаю, что нож виляет и блестит у Джаи в руке не от ярости. Нож дрожит. «Она не злится на меня, она меня боится».       По стечению обстоятельств Джая покинула Великий Храм за день до нападения простокровок, — ради заболевшего дедушки, что живёт в этом самом, рассыпающемся поместье, — и потому оказалась одной из немногих аурокровок, кто не отравился серебряным ядом повстанцев, не лишился своих магических сил. Из-за этого я и решил сейчас обратиться за помощью к ней.       Однако я не предусмотрел кое-чего. Каким-то неведомым образом Джая всё равно знает, что произошло вчера: об убитых шаманах, почти захваченной моими братьями власти, пленении Ло. Знает о рухнувшем в анклаве покое. По идее, это должно сэкономить мне время, ведь я планировал всё рассказывать, а, как оказалось, не надо, но… «Я не предполагал, что Джая по умолчанию запишет меня в ряды головорезов. Я же пришёл без оружия, без корыстного умысла, как её однокурсник, как прежде — мне казалось, этого будет достаточно».       Очевидно, нет.       Хотя, наверное, поделом мне. Однажды я грезил заработать собственную репутацию, чтобы меня ценили за что-то отличное от имени «Монтехо» и звания «брата Кайла-лидера революционеров», и — вот. Теперь я «мошенник, какому нет равных». «Лазутчик и лжец, который каверзной подлостью рассекретил и отнял у шаманов их богиню, саму Первокровную, о неуловимости которой веками складывали легенды».       И, разумеется, теперь Джая ждёт от меня лишь одного: лжи. Верит, что я пришёл, чтобы заковать её в серебряный хомут и бросить в объятия своим кровожадным соратникам для наказания за её шаманскую природу.       Всё глядя на Джаю, которая с загнанным выжиданием глядит на меня, я опускаю плечи. Безысходность на лице Джаи так контрастирует с той бравой принципиальностью, с какой она всегда прежде общалась со мной, что я опять чувствую укол совести. Аж лопатки сводит. Наверное, ожидание смерти и правда ломает каждого — неважно, ждёшь ли всего одну ночь, как Джая, или сотни лет, как Ло. Неважно, ждёшь ли с надеждой или с ужасом. Ожидание — само по себе мучение.       — Ладно, давай ещё раз, — выдыхаю я, не зная, как ещё продолжить беседу так, чтобы ушей под её ножом всё-таки не лишиться. — Да, я Монтехо, Джая. Но я не собираюсь быть ни чьим императором! То, кем я был в Тик’але с тобой, с Ялин, с Ло… я был более настоящим, чем когда-либо прежде. Клянусь. И я не помогал братьям и не собираюсь, они даже не знают, что я шаман. Если ты сейчас пойдёшь и им расскажешь, думаю, они нацепят на меня ошейник вместе с тобой, как поймают нас.       Понимая, что без каких-нибудь материальных доказательств мне никто уже не поверит, я силюсь сообразить, что предложить ещё. Ленту Ло показать? Вряд ли это поможет, Джая скажет, я её спёр. Отрубленной головы Кайла у меня нет. Письма от Ялин, например, способной, как свидетель всего происшедшего на площади, подтвердить, что я аурокровок не истязал своими руками, тоже… О.       — Мои братья хотели, чтобы я самолично всех отравил и подсыпал в шаманскую еду в кафетерии явар’вӓку, яд, каким они лишили народ колдовских сил, — говорю. — Но я спрятал выданный мне серебряный жемчуг с ядом. Закопал под деревом у тик’альской стены. Можешь пойти проверить, я покажу где. Думаешь, повстанцы бы позволили мне разбрасываться их величайшим оружием, знай они об этом?       Джая мешкает, медные звёзды опять звякают над нами на ветру. Взгляд у неё тяжёлый, когда она смотрит вот так вот в упор, словно мысленно молотком бьёт по черепушке собеседника. Это лишает меня последней стойкости. Складывается ощущение, что меня разламывают на части, как яичную скорлупу, чтобы добраться до сердцевины и выяснить, стух ли мой желточек или из него всё ещё может появиться цыплёнок.       Только спустя минуту раздумий, в течении которых Джая не сводит с меня глаз, заставляя внутри всё мучительно переворачиваться без продыху, она наконец признаётся:       — Не могу я никуда идти, Елисей. Дедушка не выносит Тик’аль, у него сразу приступы паники начинаются, а бросать его одного сейчас нельзя.       — Хочешь, сам телепортирую и принесу тебе явар’вӓку.       — Зачем она мне? Травиться? Не надо. Предложим, я тебе верю. Но как тогда твои братья могут быть не в курсе, что Первокровная сделала из тебя колдуна? А из них… нет, получается? Говори прямо, не юли.       Я охотно говорю:       — Нет. Колдовать в моей семье умею только я. Да и разве Кайл с Кофи погнушались бы использовать магию в чистом виде против аурокровок, если б могли и если бы сами её не боялись?       — Значит, они по-прежнему не захватили Великий Храм?       — Нет, я не показал им, как туда пробраться. Так что они только изгадили все сады вокруг Храма, пока тщетно искали тайный ход внутрь.       — А Ялин и Первокровная у них в плену? Живы?       — Живы. Это твоя… Селамари. Почему она не рассказал тебе и о казни тогда? — В знак дружелюбия я убираю носок ботинка, сунутый между дверным проёмом и дверью. — Я пришёл один. С миром. — «Ну или с тем, что от мира осталось».       Джая всё ещё не до конца доверяет мне, не прячет нож, но явно доверяет своей загадочной Селамари, и дверь теперь закрывать не спешит. И, подумав, вглядевшись мне ещё раз в глаза, ища в них мои помыслы, она вдруг ни с того ни с сего начинает смеяться. Натянуто, глухо, не мелодично, и смех её больше похож на икоту, но золотое колечко у неё в носу ловит свет, чуть добавляя живости её чертам лица.       В то же время во мраке дома за её спиной разносится скрежет, будто кто-то очень медленно, но упрямо врезался на ходу в кресло или диван. Полагаю, тот самый дедушка, которому и принадлежит поместье. Разглядеть мне его не удаётся, я лишь вижу промелькнувшие в потёмках за спиной Джаи очертания, похожие на горбатого старика, размахивающего не то палочкой для благовоний, не то вилкой. Что ж, Кайл с Кофи, репетировавшие на нём действие явар’вӓки недавно, насмерть его не отравили — уже победа.       Так же враз перестав смеяться, Джая оглядывается через плечо, когда до нас доносится осиплый, нараспев повторяющий что-то шёпот её деда. Джая хмурится, бурчит ему что-то в ответ, но, убедившись, что всё в порядке, стирает с лица все эмоции, какие могли бы выдать мне уязвимую информацию. Снова переводит взгляд на меня.       — Ясно. Ты стал узником своей же войны, поздравляю, — говорит мне. — Самый неудачный из всех преступников. Ха, вот почему ты так отвратительно выглядишь? Будто это тебя связать хотели и по лицу били. И упадничеством разит от тебя, раз ты явился один… Я хороший эмпат, если помнишь.       «Отвратительно выгляжу? Я? Я вторые сутки кровать не видел. И вообще на себя посмотри», — хочется съязвить мне. Однако клубок напряжения в животе развязывается, когда я понимаю, что мне верят. Теперь меня осеняет, что Джая, похоже, специально устроила этот спектакль с криками и ножом, чтобы вынудить меня нервничать пуще и — чтоб разболтать. Эмпатия её конёк, и никто не выдаёт свои подлинные эмоции лучше, чем растревоженный, оправдывающийся человек.       — Ну и чего ты от меня хочешь? — спрашивает Джая уже более расслабленным, деловым тоном. И впрямь эмпат. Её эмоции словно копируют мои (или дедушкины?) по велению её воли. И, видимо, решив, что если б я хотел её схватить, то уже сделал бы это, она наконец опускает руку с ножом.       Посмотрев ещё раз в окутанным темнотой дом, в котором не горит ни одной лампы, Джая выскальзывает на веранду ко мне, и прикрывает за собой дверь.       — Учти, если ты меня всё же дуришь, я правда сдам тебя твоим братьям скорее, чем сдамся сама, — говорит она с присущей ей бесцеремонной прямолинейностью. — Так, рассказывай, почему ты один совсем? Где твоя богиня Иш-Чель, Елисей? В смысле куратор. В смысле Первокровная. В смысле Лоретто Тэйен. Если вы спали и впрямь по любви и так вместе счастливы, чего ты ей-то сдаться позволил?       Кажется, теперь моя очередь не доверять.       — Откуда ты знаешь, что мы с Ло… — Рефлекторно нахохлившись, готовый защищать свою частную жизнь, я трясу головой. — И вообще, кто такая Селамари?       Джая закатывает глаза.       — Моя девушка, кто ж ещё? Думаешь, ты единственная «простокровка» в анклаве, что влюблена в потомственного шамана? Меня тоже любить есть за что. И да, все знают, что вы с Ло. Ялин за вами следила, если ты не в курсе, и всем потом разболтала. — Мрачная усмешка мелькает на губах Джаи. — Как вы друг на друга глазели в Горячих Источниках. Да всему городу это известно. Всем, кроме твоей семьи, похоже.       «Всем…» Я переступаю с ноги на ногу, разминаю шею, затёкшую от попыток втянуть её в плечи и спрятать уши. Вновь становится не по себе, но дискомфорт этот уже больше похож на ревнивую неловкость, чем нервы. Моя репутация, видимо, поменялась чересчур круто, и я не заметил. Раньше никто не допускал возможности того, что я с Ло вообще смогу подружиться. А теперь Джая не исключает даже, что я способен совратить кого-то — причём не просто кого-то, а Первокровную! И я уже и не знаю, гордиться ли мне популярностью факта о наших с Ло отношениях или за этот факт опасаться. «Но сейчас не до него».       — С пленом Ло я разберусь, — отвечаю в итоге, сдержанно как умею. — Тэйен в безопасности, просто… пока не в форме, чтоб помогать.       — Но?       — Но я придумал, как всё уладить в одиночку. Ты знаешь, как наколдовать дождь?       — Дождь? — Сомнения опускаются на лицо Джаи вместе с тенью от плывущих по небу облаков. — Зачем? И так сезон дождей на носу.       — Нет, мне нужен очень-очень сильный дождь. Такой, какого ещё не бывало.       — Ты и тучка против всего анклава? Не шутишь? С судьбой покувыркаться решил?       — А у меня остались другие варианты?       Джая долго молчит. Опять въедливо смотрит мне в глаза по своей эмпатичной привычке, видит и чувствует, что я серьёзен как никогда, и ей это определённо не нравится.       — Знаешь, — говорит она в итоге, — какой бы ни была твоя затея, Елисей, боюсь, она потребует от тебя куда больше сил и времени, чем ты думаешь.              ✺✺✺       (Лоретто)              Времени прошло слишком много.       Ливень не стихает уже третью ночь. Подозреваю, дождями меня проклинают Предки: каждый раз, стоит лишь поверить, что моя совесть чиста, и на тебе, Лоло. Опять льёт. А следом новые наказания…       Вот и сейчас, точно нашёптывая губительное, рыхлые чёрные тучи испещряют небо как написанные плохими чернилами и растёкшиеся по бумаге руны. Только их и видно за крохотным оконцем под потолком. Стекла в раме нет — может, и не было никогда, — зато есть серебряные прутья, приваренные явно наспех. Они толстые и кривые, как обглоданные рёбра. Сквозь эти рёбра дождевая вода сочится внутрь, бежит косыми струйками по грязной бетонной стене и оставляет тоненькие дорожки, напоминающие бесцветную кровь на загрубевшей коже. Дождь приносит едва уловимый аромат свежего ветра. Сладость гниющей листвы. И горечь мокрой земли.       Вместе они поют о ничтожности судьбы Лоло.       Подставив руки вплотную к стене, я жду, пока вода наберётся в ладони. Пальцы подрагивают не то от жажды, не то от беспокойства. Руки тоже грязные, но это ничего не меняет. Не сдохну. Не впервой пить то, что превращается в лужи.       «Я буду рядом, Ло. Каждый новый рассвет. Я буду рядом».       «Обещаешь?»       «Обещаю».       Захлебнув воду, я облизываю потрескавшиеся губы и вытираю ладони о куртку, накинутую поверх дранной мантии. Поправляю обрубленные волосы, вытаскиваю карманные часы Тома, спрятанные в правом ботинке. Нет, часы Ели. Моего Ели. Он ведь всё ещё мой? Стрелки на циферблате под золотой крышкой показывают почти четыре утра, а значит, до рассвета осталось недолго. Еля обещал приходить каждое утро… обещал.       «Но тогда почему тебя нет третьи сутки, Монтехо?» — Плохое предчувствие сдавливает горло сильнее жажды.       Я в который раз оглядываю пустой зал своего заключения. Прислушиваюсь. Таращусь в темноте на одну-единственную, запертую на засов снаружи дверь, затем на окно, с которого к моим ногам льётся дождь.       — Еля? — осмеливаюсь-таки подать голос. В горле першит от холода, и каждое слово как нож по гортани. — Где же ты? Ну? Что ты выдумал без меня… не скажешь?       — …кажешь… — Разносится эхом мой собственный охрипший шёпот.       — Я же тебя жду здесь, я всё ещё здесь. Ты же… помнишь? — «Amigo?»       — …помнишь …мнишь-мнишь…       И всё стихает.       Елисей опять не придёт.       Поёжившись, я убираю часы в карман куртки. Собираю в ладони ещё немного дождевой воды, пока от неё леденеет кожа и все размокшие, незаживающие ссадины на запястьях. Промочив горло, не зная, куда ещё себя пристроить, я иду в тысячный раз обходить по периметру свою темницу, чтоб скоротать время. Зал необъятный и необжитый как подземелье, окутанный мглой как ослепшие веки. Не покидает ощущение, что моё тело всё-таки утонуло и дух, не ведающий этого, просто бродит в бездне. Только вот ноги, что нелогично для мёртвых, гудят. Поэтому я разуваюсь. От промозглого пола, как от обезболивающего, тут же отлично немеют ступни.       Если бы случилось необратимое, заколдованные часы бы остановились. А раз стрелки ползут вперёд, Еля жив и здоров. Но что тогда его задержало? Ведь ни весточки больше, ни намёка! Рвёт душу. Ушёл раз, и забрал мою надежду с собою. Заставил поверить, что мне доступна радость: все те кажущиеся теперь милой нелепостью, наши перепалки в Тик’альской библиотеке среди книжной пыли, посиделки в пару Горячих Источниках, прогулки меж храмов под звёздами. Неудавшиеся поцелуи, со вкусом сливок, в пекарне и незапланированные объятия на холодном балконе в его жёлтом доме. Прикосновения в его тесной постели, где Еля всю ночь меня грел своим телом, и верилось, так теперь будет вечно. Потом смотрел на меня с утра, сонный, неутомимый, румяный, такой баснословно влюблённый. Разговоры среди простыней, пряники, завтраки, поздние ужины. Прикосновения, признания, снова прикосновения…       А теперь ничего. Дождь и темень, будто мою могилу закрыть забыли.       «Обещаешь?»       «Обещаю».       — Может, дело во мне. — Теребя засаленный локон за ухом, я затаиваю дыхание. «Вокруг всё стало безжизненно, потому что моя жизнь и не должна была продолжаться».       Бремя шамана — череда испытаний, а моё последнее, самое важное испытание было пройдено в час, когда Елисей узнал, что наши отношения учителя и ученика были спроектированы мной ради мести. Значит, и моя жизнь должна была завершиться тогда же. На тик’альской площади, где меня схватили повстанцы и все поняли, что я такое, когда увидели татуировку на шее.       На коленях, перед народом, который меня презирает. В рабском ошейнике и с волосами, остриженными насильно, как клятвопреступнику, рукой Елиного брата, Кайла Монтехо… Разве мало декораций для обезглавливания? Кайл хотел меня убить — это ясно читалось в его глазах, пылающих ненавистью, как у истинного потомка убийц, способного отнять жизнь — не то что Еля. Лишь ещё один взмах ножа, — такая крошечная деталь в летописи веков! — и вслед за моими отсечёнными волосами землю украсила б и моя кровь, сочащаяся из глотки. Унизительная была бы смерть, конечно. Позорная для шамана и объятая паникой, в которой я захлёбываюсь собственной кровью, пока все надо мною смеются… Но что с того? Выбирать давно не приходится, а пара конвульсивных минут стали бы малой ценой за долгожданную встречу родными. Пусть бы люди потом моё тело сожгли, заплевали, да хоть растоптали и на трофеи порезали!       У моей семьи нет могил.       Значит, и мне не нужно.       Выдохнув, я подхожу к окровавленной дождём, мертвенно-бледной стене снова.       «Да, моя история должна была закончиться». — Всё кропотливо планировалось и выверялось так, чтобы у Вселенной не нашлось лазейки вновь оставить меня в живых. Так, чтобы учитель, предавший ученика, но обеливший тем самым честь своего рода, наконец заслужил место на том свете!       Однако снова идёт дождь. Обрубки волос за ухом свалялись. Следовательно, мной недовольны Предки. Ставить перед смертными испытания — это их прерогатива.       — Но за что мне наказание на сей раз? — Я поднимаю голову к решётчатому окошку. К небу и Предкам. — В чём моя вина? Откуда мне было знать, что от Монтехо меня захочет спасти Монтехо? — Что на площади Еля закроет меня от ножа Кайла собственной грудью, поплатившись за это вспоротой губой и разбитым сердцем?       «А потом он признался мне в любви. — В дрожь бросает при мысли об этом. — Несмотря на разбитое ему моей правдой сердце. Он меня любит».       Страшно.       Вздохнув, я отворачиваюсь от окна, которое мне тоже не отвечает. Иду по новому кругу по залу.       Шаг и ещё, и ещё. Топ-топ-топ, повторяет эхо. И опять всё сначала. Я снова в пещере, где у меня ничего кроме веры, разве что теперь я чувствую каждое нестерпимое мгновение в ожидании приговора, никакого сладкого забытья лихорадки. Когда мне удалось уцелеть в Пещере Чёрных Бабочек и вернуться, люди в деревне почему-то решили, что я не из тех, кто сдаётся, но никто не заметил, что моя душа давно сдалась. Я лишь не знаю, что с этим делать.       — Нельзя было обещать Елисею, что я ничего с собой не сделаю, — корю я себя, начиная считать шаги. Раз, два, три. Прежде мне казалось, что я почти не сплю из-за постоянных кошмаров, однако теперь я даже заставить себя уснуть не могу. Кошмары проникли в мою жизнь, я задыхаюсь в неопределённости, барахтаюсь в догадках; третью ночь от меня не зависит ничего, а такое хуже, чем смерть. — Нельзя, нельзя, нельзя…       — …льзя… — издевается эхо.       — В этом моя очередная ошибка. — В горле першит всё хуже, и мой хриплый голос больше похож на скрип ржавых задвижек.       — …шиб-бка…       Утром, проведённым здесь вместе, когда Еля выслушал всю мою правду и ушёл, в горле уже першило. И Елины шаги так же разносились зловещим эхом, пока не стихли. Мой Елисей поклялся вернуться следующей ночью перед рассветом, что бы ни было, и мои мысли с тех пор жужжали то ли от ужаса, то ли от благодарности в ожидании его возвращения. «Впервые за четыреста с лишним лет кто-то пообещал за мною вернуться…»       — Но ты не вернулся, Монтехо.       — …хо…       — Слышишь?       Не слышит.       А мне уже всё равно. Мне терять нечего, буду стенать и хрипеть, пока не сдохну!       — Как ты смеешь так надо мной издеваться?! — восклицаю я что есть мочи, топнув. — Монтехо! Где ты?! Я ж верю!       — …верю…       — Я всё ещё здесь только из-за твоих слов! Из-за тебя!       — …тебя…       — Ради тебя! Или для… т-тебя… — Собственный кашель заставляет вздрогнуть и, поскользнувшись на мокром полу, умолкнуть.       Гр-х. Топ. Шлёп, говорит эхо.       Я чудом не падаю, лишь разъезжаются ноги. В итоге так и стоя в нелепой, с полусогнутыми коленями, аки птица, позе я медленно выдыхаю. Чувствую, как ретиво, горячо, почти с болью, стучит в груди сердце.       Нет до него дела ни Предкам, ни Еле.       Ладно, забудем тоже. Вообще-то первый день под замком прошёл относительно сносно, не жалуйся, Лоло. Да, без сна, на стылом полу, в ноющем от гематом и царапин теле, но зато у тебя целый каменный склад — он куда лучше клетки. Тут никто не приходил поглазеть на богиню Иш-Чель, не дёргал за ошейник, не хохотал и не харкал в лицо, — это уже дорогого стоит, когда ты в рабстве. Кто-то из других взятых в плен шаманов, правда, выл за стеной, кто-то ругался, потом… всё было тихо, почти спокойно.       Ночь следом, однако, тянулась вечность.       Запястья, содранные верёвками при аресте, от присохшей к ним крови пришлось отмывать водой зарядившего в тот же вечер дождя. Но сделалось только хуже, потому что от воды раны размокли и заболели сильнее.       «Или дождь начался не вечером, а поздно ночью? Нет. Дни и ночи смешались. Неважно». Важно, что лишь дождевую воду пить мне и оставалось, потому что ни еды, ни самых скисших напитков мне никто не дал. Уже тогда стоило что-то сделать, но Еля взял с меня обещание ждать. Да и отвыкшая от голода голова начала кружиться, а сколько ни пей, пустоту в желудке жидкость не умаляет, так что вряд ли удалось бы совершить что-то дельное.       К тому же, раз Еля дал слово вернуться на рассвете, то и поесть принесёт. Не станет же он морить меня по любви голодом? И не забудут же завоеватели о своём главном пленнике, подстрекателе их презрения? Нет, Кайл Монтехо грезит о моей публичной казни, он обо мне помнит, он выжидает.       Тогда, может, Елисей передумал меня навещать потому, что наконец осознал это?.. За обман, за всё содеянное на сей раз меня точно не ждёт ничего кроме смерти. Её уже не отложить, как всегда, на потом, не исправить. А тогда какой моему ученику смысл приходить сюда каждое утро и смотреть на мою жалкую рожу, если он и правда влюблён? Прощаться в последний раз тяжелее, чем уйти без финального слова.       Кап-кап, соглашается дождик.       Однако потом наступило второе утро, и — моя казнь по-прежнему не состоялась. Не пришёл ни Кайл, ни Еля, ни безымянные стражники с залежавшимся завтраком.       Нехорошие подозрения начали закрадываться в мой разум.       Голод сводил с ума.       Опухший глаз болел гадко.       Наверное, в какой-то момент моё сознание всё же поплыло то ли в беспамятство, то ли в сон, потому что второй рассвет померк быстро и обнаружить себя мне пришлось в сумерках нового вечера. Колючий озноб крался по рукам и ногам, закоченевшим в неудобной позе в углу. Зубы стучали. Даже Елина куртка от мороза уже не спасала. Пришлось превозмогать холод, усталость и боль и собирать ветчину с хлебом, валяющиеся всё это время на полу у входа, где их бросил тот рыжий коррехидор, Йен, застукавший меня у Ели в объятиях накануне. По вкусу, правда, начавшая плесневеть хлебно-мясная масса оказалась как раскисшая почва и голода не утолила.       Тогда появилась идея съесть и цветы, которые Йен притащил вместе с едой и выкинул у двери. Три ромашки. «Как мои первые три ошибки». Однако после внимательного изучения цветов стало ясно, что есть их нельзя без риска смачно в тот же миг и проблеваться: бутоны Йен втоптал в пол, отчего в них было больше грязи, чем пищи, а стебли от влаги, натёкшей из-под двери, размокли в сопли. «Нет, лучше есть сопли».       Вторая ночь прошла хуже.       Сил даже на то, чтобы дрожать не оставалось. От тошноты в голове звенело. Ноги сделались ватными, мысли уже не собирались воедино. Топ. Шлёп. Кап. Бряк.       «Всё-таки не стоило доверять Елисею», — пришёл со звоном в ушах хладнокровный вывод. — Нельзя доверять никому воспитанному в семействе Монтехо!»       Конечно, Елисей не придёт. Ну и что с того, что любит? Это ещё ничего не значит. Можно, например, любить вазу. Однако никто не станет доставать её из сундука без надобности.       А Елисей к тому же от природы чересчур пылок. Чувства для него наваждение и приключение, в лучшем случае — одержимость. Он мог увлечься чем-то новым и вообще забыть обо мне. Мог поддаться убеждениям старшего брата, рассудить, что погорячился с обещаниями и, не сказав мне, от них отречься. Даже в почтенном возрасте люди так часто делают. В первую ночь ещё была вероятность того, что что-то стряслось и задержало Елю, но три дня подряд? Это уже не случайность, а осознанное решение.       — Куратор ему не нужен.       — …нужен…       — Не нужен. Я зря его жду! — огрызаюсь я надоевшему эху. — Я тешу себя иллюзиями! Монтехо никогда не умели дарить любовь без последствий!       Мне ведь это было известно… было? Завоеватели всегда забавляются с тем, что под руку попадётся, клянутся заботиться, плавают на кораблях, привозят подарки, караулят, пока ты их примешь и подставишь горло… И потом ставят на твоей шее клеймо, как скотине! И уходят в поисках новых утех. Новых земель для раздолья.       Земель… Пол — это земля. Твёрдая. На твёрдой земле, устланной редкой травкой, у веранды нашего дома обычно сидел отец, когда на закате плёл корзины. С уличной кухни тянулся пряный аромат маисового супа, который варила мать, а пятилетняя пташка Лоло, мечтавшая стать шаманом, в очередной раз то ли простыв, то ли банально ослабнув, ютилась с самодельной книгой в ярко-оранжевом гамаке, украдкой поглядывая на отца за работой. Не стоило любопытствовать открыто и подходить к отцу. Он мог заметить и отругать, наказав вернуться в дом и сидеть там в тепле, чтоб не разболеться совсем.       Но если притаиться за книгой, о! Можно увидеть, как узловатые, смуглые пальцы папы умело и ловко, раз за разом сгибают жёсткие прутики, перекручивают их, переплетают… Странные жесты, бессмысленные на первый взгляд. Но потом из них внезапно складывается корзина. «Похоже на магию», — сказал бы Еля, присев со мной рядом в гамак. Нужно, пожалуй, предостеречь его, чтобы тоже молчал… Иначе отец нас заметит и прогонит, и мы не увидим корзину… Как только выздоровею, попрошу отца научить их плести. Обязательно выздоровею…       Скрип двери вырвал меня из видений той ночью.       Сначала показалось, что это ещё одна голодная галлюцинация, потом — что Еля всё-таки обо мне вспомнил и пришёл, чтобы сесть рядом. Но когда отяжелевшую голову удалось поднять, дверь моей темницы снова была закрыта. На полу же рядом с ней появились кулёк и стеклянная бутылка с чистой водой.       Не знаю, что заставило меня потратить остатки сил и подползти к двери, подволакивая непослушные ноги; видимо, от кулька пахло маминым маисовым супом. И было бы славно умереть рядом с маминым супом… рядом с мамой.       Однако в кульке оказался не суп, а всего-навсего пара початков переваренной кукурузы с засушенной хлебной лепёшкой. Только пахли они и правда божественно. Даже не помню, как всё съелось и выпилось. От усталости еда не помогла, но приятно согрела желудок. В ушах звенеть перестало, ноги больше не немели.       Жизнь вновь продолжилась.       И когда наступил третий день жизни в неволе, а смерть по-прежнему не пришла, во мне что-то испортилось, очевидно.       Мне стало противно дышать. Думать. Ждать. Мне, наконец, стало себя жаль. Ну, право, что за блажь заставила меня сдаться вместо того, чтобы спровоцировать Кайла добить меня сразу? Ради чего всё это? Ради кровавых запястий, распухшего глаза, отрезанных на потеху публично волос? Ради голода и озноба? Чтобы завершающие дни перед казнью сидеть взаперти, ссать в один угол и спать в соседнем? И тщетно лелеять мечту о том, что кто-то напоследок меня обнимет? Чтобы чуточку продлить время, проведённое с кудрявым бандитом… которое он в итоге даже не захотел проводить со мною!       Род Монтехо попросту вновь меня истязает. Отныне своими любовными клятвами, а не розгами, но велика ли разница, если исход неизменен? Я невольник их прикосновений, трофей их завоеваний. Говорят, свобода и рабство несовместимы, только, выходит, ложь всё это. Кто тогда я? Исключение? Ошибка?       «Глянь, Лоло, вольнее души, чем твоя, не найти! — хохочут за грозой Предки. — Тебя давно не обременяет ни течение времени, ни людские законы. Ты не стареешь, не зависишь от семьи и вождя, и твои взгляды не подчиняются чужому уставу…»       Лишь сижу я под замком. Добровольно. Потому что любовь Елисея, которая должна была стать моей вендеттой, работой всей моей жизни и долгожданным освобождением моего духа из заточения бренного мира — стала ещё одним видом рабства!       Удивительно, как моя жалость к себе вмиг тогда обратилась презрением. Затем омерзением. Затем злостью на себя, на весь мир, на беспечного Елисея!       «Обещаешь?»       «Обещаю».       — И всё! Чу’аль тлазо, Тамм! Сука!       — …ука…       Мысли отозвались тупой болью в груди. Гнев и отчаяние сдавили горло похлеще жажды, озноба и громоздкого серебряного ошейника. Мне вдруг нестерпимо захотелось быть где угодно, умереть где угодно, но только не здесь.       Хватит с меня испытаний!       Если Елисею не нужна моя жизнь, мне уж подавно!       Тем же днём мои трясущиеся кулаки забарабанили в запертую дверь. Голос пришлось сорвать криками, ногти сломать в попытках сорвать петли. Все новые и старые силы ушли на эту истерику, чтобы умереть где угодно, только не рядом с крысиным скелетом в обоссанном мной же углу! Не в одиночестве! Не покорным рабом Монтехо!       — Заткнись.       Когда дверь-таки распахнулась, за ней стоял не Еля.       Нет, сначала показалось ружьё. Его дуло оттолкнуло меня обратно. Следом появилась малорослая, темноокая девушка с такой низкой линий роста волос, что узкого лба меж её чёлкой и густыми бровями, казалось, и нет вовсе. Это придавало её лицу, уставившемуся на меня снизу вверх, вид непропорциональный и скрытный, а оттого лиходейский. Чудилось, если она что-то со мной захочет сделать, я её замысел не разгадаю. «А значит, станет лишь хуже».       Незнакомка демонстративно оттряхнула футболку, заляпанную свеженьким, ароматным супом, которого мне не дали, и недовольно зыркнула на меня из-под бровей вновь. Указала своим ружьём мне на ноги.       — Будешь орать, Иш-Чель, я в тебя выстрелю, — заявила она недружелюбно спокойным тоном.       Разумно, пожалуй, было попытаться отнять у неё оружие или отпихнуть и побежать прочь, наружу, навстречу смерти без отлагательств. Но сил было мало, и разумность уже не играла роли. А ружьё… напомнило аркебузу, из какой предки Елисея некогда заставили меня своими руками убить последнего на тот момент дорогого мне человека. Воспоминания вместе с запахом пороха лишили меня всего пыла.       — Убивай, — сорвалось с моих губ. Без запинки, почти с улыбкой. «Пасть от ружья? Символично. Я не против».       Стражница хмуро прищурилась.       — Нет, ты не понимаешь, — сказала она, понизив голос. — Нам сказали, что тебя убивать нельзя. Но, лады, я могу тебе прострелить колено, если уж умоляешь. Ты умоляешь?       У меня не было на это ответа.       Девушка нетерпеливо добавила:       — Я тебя перевяжу, прослежу, что не сдохнешь. Так чего? Хочешь? Её вопрос окончательно лишил меня дара мыслить. Мозг лишь нарисовал неприглядную сцену: где я истекаю кровью, но не умираю. «Жить… Почему мне обязательно жить? Мне ведь незачем больше…»       Так и не дождавшись от меня реакции, темноокая ушла. Вновь заперла дверь снаружи.       «Обещаю… Нельзя… Земля твёрдая, гамак яркий… Жить. Нельзя. Умирать. Обещаю, обещаю, обещаю…Скитайся по миру вечно…»       И вот, в полуобморочном бреду, в темноте и тревоге внезапно наступила третья ночь без Елисея.       Скоро рассвет.       В животе пусто.       Ливень по-прежнему хлещет, тревога сжимает сердце.       «Но если всё-таки с Елей что-то случилось?» — стрекочет ум то ли в надежде, что Еля обо мне неспроста забыл, то ли от печали, что тогда я его уже никогда не увижу.       Сделав ещё обход, скользя босыми ступнями по гладкому, ледяному, как каток, полу в ритм беспокойных мыслей, я в который раз измеряю шагами темницу. Топ-топ. Слушаю, как дождь барабанит по крыше. Кап-кап. Гляжу, как отбрасываемые тучами тени плывут по стенам — это мои промахи в пьяной пляске, не иначе. Вух-вух. Ветер завывает за высоким окном, до которого не допрыгнуть.       Наверное, всё-таки в этом моё последнее испытание, раз других не осталось. Не в мести, которая ничего не исправила, а в мучительной смерти. Моя вина в том, что я вечно откладываю свою кончину, — вот и всё. Признай я свою порочность ещё в родной деревне, не сопротивляйся лихорадке в Пещере Чёрных Бабочек, и не было бы четырёхсот лет страданий. Не пришлось бы смотреть, как умирает семья. Можно было бы ждать их с чистой совестью на том свете.       А ныне и того проще! Можно ведь было не пить дождевую воду, правда? Можно было не есть. Трое суток без еды и воды — это почти гарантия смерти. Можно было не рассчитывать на Елисея, в конце-то концов! Сбежать отсюда сразу же, когда ещё были силы. И пусть бы Монтеховские люди меня на улице пристрелили — в неразберихе попали бы не в колено, а в орган какой-нибудь поважнее.       — Это твоя ошибка… — напоминают с помощью дождя Предки.       Точно.       История повторяется. Дождь за дождём, век за веком. Предки меня не прощают, наказывая снова и снова, — других причин своей томительной жизни я больше не вижу. И Елю они же у меня теперь отняли, увели в неизвестность! Всё честно: я обманываю Елисея, притворяясь его другом, в Тик’але, на своей территории — он в отместку морочит меня здесь, в своём Монтеховском королевстве. Это соизмеримая кара.       Да и из всех моих врагов Великие Духи свели меня именно с Елисеем (который оказался способен тронуть мне сердце), чтобы наказать. Потому что я самозванец, а не избранник неба. Никто никогда и не ждал от меня подвигов или мести — от меня ждали покорной смерти. Даже родители это знали, поэтому были не рады моему возвращению из Пещеры. Все прожитые годы я вру себе, отказываясь играть по правилам высших сил.       И теперь, дабы наконец проучить, меня загнали в тупик: Кайл слишком сильно меня презирает, чтобы не маринуя убить; Еля слишком сильно любит, чтобы отпустить. Я буду гнить на запечатанном старом складе отныне и до скончания мира, как забытая тряпка, пока не истлею.       А из-за своей же упрямой надежды, у меня даже магии не осталось, чтобы с этим быстро покончить!       — Придётся умирать медленно. Иного выхода нет.       — …нет…       Стоя ещё с минуту в оцепенелых раздумьях, я затем иду к двери. Подбираю оставшийся от вчерашней кукурузы кулёк и пустую бутылку. Сгребаю в ладонь раскисшие ромашки. Плетусь в дальний угол, что служит мне туалетом, и складываю в кулёк крысиный скелет, что там лежит. Благо, он почти не воняет. Раздобыв все свои жалкие сокровища, я возвращаюсь к окну.       Солнце начинает всходить, но сквозь пелену туч едва ли светит, лишь озаряет бледной серостью небо. Оглядев залитый дождём пол, рассудив, куда примерно упадут при случае лучи солнца, я складываю кулёк со скелетом, бутылку и цветы на пол. Рядом ставлю свои испачканные кровью ботинки. Выглядит всё убого. Ну да ладно.       Старейшины всегда говорили, что, чтобы задобрить Предков, необходимо принести жертву. Что-то ценное. Личное. Елины часы с курткой мне не принадлежат, ошейник не снять, а раздеваться и складывать вещи, чтобы голышом умирать рядом — альпакам на смех. Больше же у меня ничего своего не осталось. Так что буду надеяться, что раз магией мне не воспользоваться, хоть это поможет испустить дух без новых мучений.       Взгромоздив свой жалкий алтарь, я опускаюсь с выдохом у стены рядом. Холод уже даже не чувствуется, моё тело такое же холодное, очевидно. Славно. Может, и голодать ещё три дня не придётся, замёрзну насмерть скорее. Моя история не должна была продолжаться.       «И не продолжится». — Прильнув затылком к стене, поджав к подбородку колени, я закрываю глаза. Хорошо, осталось, наверно, недолго.       — Приятно всё-таки было знать, что ты меня любишь, Еля, — сообщаю я пустоте. Выбрать посмертные слова у меня хотя бы есть ещё право. — Пусть твоя любовь и была скоротечна. — «Знать бы ещё, что с тобой приключилось…»       Изнеможённое сознание, когда не двигаешься, отключается на удивление легко. Эхо и шелест дождя стихают. В голове что-то лязгает, как шестерёнки часов, а потом становится будто теплее. Хочется верить, что это душа Ели пришла со мной попрощаться.       — …оно сдохло, кажись.       — Да ну?       — Не-не, бессмертное. Приглядитесь, дышит.       Кто-то тянет меня за ошейник. «Но к родителям вроде должны забирать не так грубо…» — Мои глаза распахиваются, откликаясь на спазм, последовавший в области шеи. Чёрный мир заслоняет чёрное пятно.       — Видите? Живое.       — Еля?       — Мы с братом похожи, конечно, но обломайся, аурная блядь. Не Еля.       Меня прошибает пот. Глаза фокусируются на чужом сардоническом взгляде, и я невольно вжимаюсь в стену. Тёплое, чёрное пятно медленно обретает очертания, и я понимаю, что, нависая надо мной, держа за ошейник, напротив стоит не мой Монтехо. Кайл.       В руке у него пистолет, а за спиной трое людей, которые преграждают выход.       «Живое».       Смерть опять откладывается?       Страшно.              ✺✺✺